Пока я ещё помню себя

— Осторожно. Очень горячий.

Он протянул кружку Элиасу, тот сделал первый глоток. Кофе оказался почти горьким, без сиропов и без молока.

— Неплохо.

Лео сел прямо на край рабочего стола, свободно свесив ноги вниз. Он отпил кофе и некоторое время молча смотрел в окно. За стеклом ветер раскачивал телефонные провода, по пустой улице неторопливо прошла женщина с собакой, над крышами лениво кружили чайки.

— Любишь здесь работать? — спросил Элиас.

— Зимой? Да, очень.

— А летом?

— Терпеть не могу.

Элиас вопросительно посмотрел на него. Лео усмехнулся.

— Летом город принадлежит туристам. Все счастливые, все фотографируют закаты, все ищут “настоящий Провинстаун”. — Он изобразил пальцами кавычки. — Забавно наблюдать, как люди приезжают искать место, которого давно не существует.

— А зимой?

— Зимой город снова становится собой.

Повисла тишина, Элиас обвёл взглядом мастерскую. Теперь, когда глаза привыкли к полумраку, он начал замечать новые детали. На одной из стен висела большая незаконченная картина. Сначала казалось, что это обычный океан. Но чем дольше он смотрел, тем меньше понимал, где заканчиваются волны и начинаются человеческие силуэты. Океан словно состоял из людей. Или люди — из океана. Он не был уверен.

— Это…

Лео даже не обернулся.

— Не смотри слишком долго.

— Почему?

— Начинает казаться, что картина меняется.

Элиас снова перевёл взгляд на холст.

— Меняется?

— Конечно нет.

Лео улыбнулся.

— Но почти каждый спрашивает. — Он усмехнулся, — Люди очень любят мистику. Особенно когда можно объяснить этим хорошую живопись.

Элиас тоже невольно улыбнулся.

— Ты никогда не бываешь серьезным.

— Конечно.

— Почему?

Лео задумался.

— Наверное… Потому что серьёзных людей слишком легко сломать.

Элиас посмотрел на него. Эта фраза прозвучала совсем иначе, чем предыдущие, без улыбки, без иронии, как если бы сорвалась случайно.

Но уже через секунду Лео снова стал прежним.

— Кстати… — Он кивнул на дверь. — Я так и не спросил. Как Эмма?

— Нормально. Она очень терпеливая. — Элиас тихо усмехнулся. — Даже слишком.

Элиас опустил взгляд в кружку, пар медленно растворялся в прохладном воздухе.

— Она устала.

— Конечно устала.

— Я подвёл её.

Лео покачал головой.

— Нет. Ты пока только боишься её подвести, это разные вещи.

Элиас долго молчал, потом неожиданно спросил:

— Ты знал мою мать?

Лео медленно поставил кружку на стол.

— Нет. Но мой отец знал.

— Хорошо?

— Они были друзьями, вроде бы… Или просто занимались искусством вместе. Мой отец многое рассказывал о ней.

Лео поднял взгляд.

— Он говорил, что она никогда не входила в комнату тихо. А ещё у неё было странное свойство… После неё всегда хотелось что-нибудь создать. Написать, нарисовать… Хотя бы переставить мебель.

Элиас невольно улыбнулся. Это было первое воспоминание о матери, которое не заканчивалось её смертью. И именно поэтому оно оказалось неожиданно болезненным.

— Она действительно была хорошим драматургом?

Лео тихо фыркнул.

— Нет.

Элиас удивлённо поднял голову. Лео выдержал паузу, потом улыбнулся.

— Она была выдающимся драматургом. И, если честно… Я до сих пор думаю, что то, что ты пишешь, немного похоже на неё.

Элиас замер.

— Ты читал мои сценарии?

— Один. Случайно, через знакомого продюсера. Он сказал: “Прочитай. Парень либо станет великим, либо больше никогда ничего не напишет.”… Я тогда подумал, что он драматизирует. Оказалось… Не очень.

Лео пожал плечами. Некоторое время они молчали, музыка негромко заполняла мастерскую, смешиваясь с шумом ветра за окном. Где-то на улице хлопнула дверь, затем снова стало тихо. Элиас сидел, грея ладони о кружку, кофе уже начал остывать.

— Если честно… — наконец сказал он. — Я приехал сюда не только из-за сценария.

Лео слегка улыбнулся.

— Я догадался. Люди редко уезжают на край земли, когда у них всё хорошо.

Элиас тихо усмехнулся.

— Так заметно?

— Очень. — Он сделал глоток кофе. — У тебя взгляд человека, который постоянно перед кем-то извиняется.

Элиас опустил глаза. Эта фраза попала слишком точно.

— Наверное…

— Перед Эммой?

Он кивнул.

— И перед собой.

Лео ничего не ответил. Он ждал. И почему-то именно это молчание оказалось самым располагающим. Элиас вдруг понял, что уже давно не рассказывал никому правду. Не ту красивую версию, которую слышали журналисты. Не ту осторожную, которую слышала Эмма, а настоящую.

— Полгода назад мне казалось, что всё только начинается. Мой сценарий купили, продюсеры звонили почти каждый день. Все говорили одно и то же. “Следующая работа будет ещё лучше.” — Он горько усмехнулся. — А следующей работы просто не случилось. Каждое утро я открывал ноутбук, иногда писал страницу, через час удалял. Потом перестал писать вообще.

Лео внимательно слушал. Не перебивал, не кивал с понимающим видом, просто слушал.

— Самое отвратительное знаешь что?

— Что?

— Я ведь всё ещё вижу истории. Они никуда не исчезли. Иногда я смотрю на человека… И сразу понимаю, каким он был десять лет назад, о чём он врёт, чего боится, как закончится его жизнь. Я всё ещё это чувствую. Но стоит открыть документ… И я больше не могу сложить слова.

Лео медленно поставил кружку.

— Значит, дело не в таланте.

— Тогда в чём?

— В страхе.

Элиас нахмурился.

— Думаешь, всё так просто?

— Нет, наоборот. Очень сложно. Потому что страх редко выглядит как страх, чаще всего он надевает маску профессионализма. Ты начинаешь говорить себе: “Это недостаточно хорошо.”, “Это посредственно.”, “Я могу лучше.” —Он слегка наклонился вперёд.— И однажды замечаешь, что уже несколько месяцев не написал ни строчки. Не потому что не умеешь, а потому что решил сначала стать идеальным.

Элиас долго смотрел на него, потом тихо спросил:

— Откуда ты всё это знаешь?

Лео улыбнулся. Усталой улыбкой.

— Потому что пять лет назад я сидел точно так же.

Он встал и неторопливо подошёл к одному из больших холстов. На картине были только серые мазки, почти ничего больше.

— Это моя работа того времени.

Элиас подошёл ближе.

— Она незаконченная?

— Нет. Она законченная. Просто плохая. — Он провёл пальцами по засохшей краске.— Тогда я был уверен, что потерял всё, что больше никогда ничего не нарисую. Каждая новая работа становилась хуже предыдущей. Я ненавидел себя. Даже запах краски начал раздражать.

Элиас тихо сказал:

— Очень знакомо.

— Конечно. Мы же занимаемся одним делом, только разными инструментами. — Лео усмехнулся. — Ты рисуешь словами. Я — цветом.

Он подошёл к старому деревянному шкафу и открыл дверцу. Некоторое время что-то искал, а потом достал небольшую стеклянную баночку. Совсем обычную, без этикетки, без подписи. Внутри лежали тёмно-зелёные капсулы, почти чёрные, они напоминали маленькие кусочки спрессованных водорослей. Лео поставил банку между ними.

— Вот.

Элиас нахмурился.

— Что это?

— Это… У них нет названия. — Он усмехнулся. — Забавно. Нашли средство, которое меняет жизнь художников и писателей, а название придумать так и не смогли… Это таблетки из каких-то водорослей.

Элиас осторожно взял баночку и покрутил её в руках.

— “Каких-то”? Ты серьёзно? И ты не знаешь, что принимаешь?

— Знаю результат. Остальное меня никогда особенно не интересовало.

Элиас недоверчиво посмотрел на него.

— Это наркотик? Стимулятор?

— Нет.

— Тогда что?

Лео пожал плечами.

— Хороший вопрос. — Он снова отпил кофе. — Мой отец каждую зиму запирался почти на три месяца. Весной возвращался с новыми сценариями, книгами, пьесами. Он работал так, будто времени у него оставалось всего неделя. Я долго пытался понять, как у него это получается… А однажды он просто дал мне одну такую капсулу и сказал: “Попробуй.”

Элиас всё ещё держал баночку.

— И?

Лео усмехнулся.

— Через час я написал три картины. Не просто набросал или придумал. Написал. Полностью.

Элиас фыркнул.

— Да ты шутишь.

— Если бы я шутил… — Лео посмотрел на него со спокойным выражением лица — Я бы сказал, что принимать их нужно ректально.

Элиас не выдержал и посмеялся.

— Придурок.

— Спасибо. Это мой любимый комплимент.

Смех неожиданно разрядил напряжение, и именно поэтому следующие слова Лео прозвучали почти буднично…

— Они действительно работают.

Элиас перестал улыбаться.

— А побочные эффекты?

— Конечно есть.

— Какие?

Лео сделал вид, что задумался.

— Ну… Внезапно появляются деньги, премии, люди начинают говорить, что ты гений, приходится покупать шкаф для наград. Ужасная жизнь!

— Я серьёзно.

Улыбка медленно исчезла с лица Лео.

— Я тоже.

Повисла тишина. Он посмотрел на баночку, потом на Элиаса, и впервые за весь разговор сказал абсолютно серьёзно:

— Иногда мне кажется, что за настоящий талант всегда приходится чем-то платить. Просто большинство людей замечает цену слишком поздно.

Элиас долго смотрел на баночку. Тёмные капсулы лежали неподвижно, почти безобидно. Они не светились, не источали странного запаха, не выглядели чем-то мистическим. Скорее напоминали дешёвые витамины из аптеки, но от этого становилось только тревожнее.

— И ты хочешь сказать… это действительно сработает?

Лео пожал плечами.

— Я ничего не хочу сказать.

— Но ведь сказал.

— Нет. Я рассказал, что произошло со мной и моим отцом. Это разные вещи.

Элиас медленно покрутил баночку между пальцами. Стекло было прохладным, настолько обычным, что хотелось рассмеяться. Полгода отчаяния. Полгода бессонных ночей. Полгода страха перед собственным ноутбуком.

И вдруг всё это помещалось в ладони.

— Если бы всё было так просто…

— Тогда этим пользовались бы все.

— Именно.

Лео усмехнулся.

— Нет. Люди боятся простых решений сильнее, чем сложных. Им обязательно нужно страдать, иначе они не поверят, что заслужили успех.

Элиас поднял взгляд.

— А ты?

— Что я?

— Ты веришь, что заслужил?

Лео неожиданно рассмеялся.

— Конечно нет. Поэтому я и перестал задавать себе этот вопрос. — Он поднялся со стула, подошёл к одному из холстов и машинально провёл ладонью по деревянной раме.

— Посмотри вокруг. Что ты видишь?

Элиас оглядел мастерскую.

— Картины.

— Нет. Попробуй ещё раз.

Элиас снова посмотрел. Незаконченные портреты, океанский берег, абстракции, океан, старые эскизы, десятки испачканных кистей, следы краски на полу, надрезы от ножа на деревянном столе, кружка с засохшими от краски кистями, несколько книг по мифологии, деревянная фигурка Одина, вырезанная настолько грубо, что казалось, она пережила не одну зиму. Всё выглядело обжитым. Настоящим.

— Человека, — наконец сказал Элиас.

Лео кивнул.

— Именно. Люди думают, что художника определяют картины. Нет. Его определяет то, что происходит между картинами. Сколько раз он хотел бросить, сколько раз начинал сначала, сколько раз ненавидел собственные руки. — Он улыбнулся. — Знаешь, что самое смешное?

— Что?

— Я до сих пор почти каждую новую работу считаю отвратительной. Иногда я заканчиваю картину и думаю: «Наконец-то получилось». А потом утром смотрю на неё и хочу выбросить вместе с мольбертом.

Элиас невольно усмехнулся.

— Правда?

— Конечно. Если однажды я посмотрю на свою картину и скажу: “Ну всё. Идеально.”, Значит, пора прекращать рисовать. Совершенство — очень скучная вещь.

Элиас снова посмотрел на баночку.

— Тогда зачем тебе… — Он запнулся. — …это?

Лео ответил не сразу. Несколько секунд он молчал, потом спокойно произнёс:

— Потому что иногда дверь внутри тебя просто заклинивает. И неважно, насколько ты талантлив. Ты можешь хоть всю жизнь стоять перед ней, но не откроешь. — Он слегка постучал пальцем по стеклянной баночке. — Иногда нужен ключ. Только и всего.

— Слишком философски.

— Я художник. Нам положено иногда раздражать людей.

Элиас покачал головой.

— Нет… Здесь что-то не так. Не бывает вещей, которые делают человека гениальным.

Лео спокойно кивнул.

— Возможно, они не делают тебя гениальным. Они просто убирают всё лишнее. Страх, сомнения, шум. И остаётся только то, что всегда было внутри.

Эти слова задели сильнее всего. Потому что именно этого Элиас боялся. Не потерять талант, а узнать, что никакого таланта никогда не существовало. Он тихо поставил баночку обратно на стол.

Лео посмотрел на него и продолжил…

— Ты сам выбрал свою жизнь. Ты мог бы стать рекламщиком, или врачом, да кем угодно… Но ты решил стать писателем. Ведь ты не просто живешь в этом мире… Ты пытаешься перевести его на язык, который поймут другие. Ты выбрал эту профессию, потому что это единственное, что может заполнить пустоту в твоей душе.

Элиас отвел взгляд от баночки и посмотрел на художника.

— Не хочу принимать безвозвратные решения.

Лео никак не отреагировал.

— Нет?

— Я не могу.

— Хорошо.

Лео просто забрал баночку. Без разочарования, без попытки переубедить. Положил её обратно в шкаф и закрыл дверцу.

— Всё?

— Всё.

Элиас удивлённо посмотрел на него.

— Ты даже не будешь меня уговаривать?

— Зачем?

— Ну… Разве ты не хотел, чтобы я попробовал?

Лео улыбнулся.

— Хотел. Но не настолько, чтобы решать за тебя. Каждый творческий человек имеет право разрушить себя самостоятельно.

Повисла тишина. За окном пролетела чайка и её крик прозвучал неожиданно громко. Элиас поставил кружку в раковину и натянул куртку.

— Спасибо за кофе.

— Не за что.

Он уже взялся за ручку двери.

И вдруг услышал спокойный голос Лео:

— Элиас.

Он обернулся.

Лео стоял, засунув руки в карманы, совершенно расслабленный.

— Ты настоящий писатель?

— Мне нравится так думать.

— А я так не думаю. Был бы ты настоящим, ты бы сделал что угодно, чтобы выйти из застоя. Ты бы скорее умер, чем удерживал бы все эти слова внутри себя.

Лео не улыбался, не давил. Он просто подошёл, молча достал из шкафа стеклянную баночку, на дне которой лежали две таблетки, положил её в карман куртки Элиаса и слегка хлопнул ладонью по ткани.

— Не принимай сейчас. Просто походи с ней. Иногда человеку нужно сначала привыкнуть к мысли, а уже потом — принять решение.

Элиас хотел вернуть её, но почему-то не сделал этого. Он вышел на улицу. Карман пальто стал неожиданно тяжёлым, словно в нём лежала не стеклянная баночка, а возможность прожить совсем другую жизнь. И всю дорогу домой он ловил себя на одной мысли, которую пытался отогнать:

“А если он не соврал?”

Часть

Ⅲ

.

Дорога до дома показалась удивительно короткой, будто город сам решил не оставлять Элиаса наедине с собственными мыслями слишком долго. Он шёл медленно, засунув руки в карманы пальто. Пальцы всё время касались холодного стекла. Баночка была совсем маленькой, но ощущалась тяжелее кошелька, телефона и ключей вместе взятых. Иногда ему казалось, что он чувствует её даже тогда, когда убирал руку.

Возле дома чайка сидела на почтовом ящике. Она внимательно посмотрела на Элиаса, потом громко крикнула и, лениво взмахнув крыльями, перелетела на почтовый ящик соседей.

— Даже ты осуждаешь меня?— тихо усмехнулся он.

Чайка равнодушно отвернулась.

Дом встретил его запахом свежего хлеба и корицы. Эмма уже проснулась. На кухне тихо играло радио, она стояла у плиты спиной к двери в длинном домашнем свитере, собранные волосы открывали шею. Элиас вдруг поймал себя на мысли, что за последние месяцы почти перестал смотреть на неё. Не потому, что разлюбил. Наоборот. Потому что смотреть становилось всё больнее. Каждый раз он видел женщину, которая тащила их обоих. И каждый раз чувствовал себя человеком, который только увеличивает груз.

— Доброе утро, — сказал он.

Эмма обернулась к мужу и улыбнулась. Совсем немного. Той улыбкой, которую надевают прежде, чем спросить что-то неприятное.

— Доброе. Гулял?

— Да.

Она кивнула. Несколько секунд они молчали, потом Эмма осторожно спросила:

— И… Получилось?

Элиас сразу понял, что она спрашивает совсем не о прогулке. Он отвёл взгляд на кухонный стол, на вазу, на раскрытую детскую книгу с её иллюстрациями. Куда угодно, только не на неё.

— Нет.

Улыбка исчезла. Эмма медленно вытерла руки полотенцем.

— Но ты ведь сказал, что начнёшь здесь.

— Я пытался.

Она закрыла глаза. На секунду, будто считала про себя. Элиас уже знал этот жест, так она успокаивала себя.

Но сегодня это почему-то не помогло.

— Элиас… Я очень долго старалась быть терпеливой.

Он молчал.

— Полгода. Полгода я говорила тебе, что всё будет хорошо, убеждала тебя, что талант никуда не исчезает, работала за двоих. Полгода слушала, что тебе просто нужно немного времени. —Она посмотрела ему прямо в глаза. — Сколько ещё?

Ответа не было.

— Неделю? Месяц? Год? Ребёнок не скажет: “Мама, ничего страшного, папа сейчас переживает творческий кризис, я подожду.”. Он родится тогда, когда родится. И счета приходят тогда, когда приходят.

Голос Эммы дрожал. Не от истерики, а от усталости, той, которая копится медленно.

— Ты думаешь, мне важно, пришло к тебе вдохновение или нет? Нет, Элиас. Мне важно, что ты перестал бороться. Ты каждое утро открываешь ноутбук так, будто заранее знаешь, что проиграешь.

Он почувствовал, как внутри всё сжимается.

— Я не могу заставить себя писать.

— Нет, можешь. Ты не можешь заставить себя написать идеально. Это разные вещи. — Она подошла ближе, теперь между ними оставался всего шаг. — Помнишь, каким ты был после первого сценария? Ты говорил без остановки, записывал мысли на салфетках. Ты жил этим. А сейчас… — Она обвела рукой комнату. — Сейчас ты живёшь воспоминаниями о том человеке. Будто он умер.

Элиас хотел что-то сказать, но она не дала.

— И знаешь, что самое страшное? Я начинаю думать…Может быть… Тот сценарий вообще был случайностью.

Он вздрогнул. Она увидела это, и всё равно продолжила. Потому что уже не могла остановиться.

— Может быть, ты всё время жил за счёт одной удачной истории. Может быть, ты уже рассказал всё, что хотел сказать. Может быть… Это был предел.

В комнате стало очень тихо. Эмма тяжело дышала, её глаза уже были влажными, но слёз ещё не было. Она отвернулась.

— Я устала, Эли. Я очень устала.

Она вышла из кухни, дверь закрылась негромко. Без хлопка. От этого стало только хуже. Элиас ещё долго стоял неподвижно.

Потом медленно подошёл к ноутбуку и открыл крышку. Белый экран. Чистый документ. Мигающий курсор. Он долго смотрел на него.

Пальцы лежали на клавиатуре не двигаясь, в голове снова была пустота. Не отсутствие мыслей. Хуже. Их бесконечное количество. Они сталкивались друг с другом, как птицы в густом тумане, ломали крылья и падали, не успев превратиться в слова. Элиас закрыл лицо ладонями. Он больше не чувствовал ни злости, ни обиды. Только страх. Липкий, холодный, почти физически ощутимый. В кармане куртки что-то тихо стукнуло о деревянную спинку стула. Баночка. Он медленно достал её и оставил рядом с ноутбуком. Долго смотрел. Потом вспомнил слова Лео.

“Ты ведь не просто живёшь в этом мире.

Ты видишь его.

Ты выбрал эту профессию, потому что это единственное, что может заполнить пустоту в твоей душе.”

Элиас открыл баночку, внутри лежали тёмно-зелёные капсулы, самые обычные. Он взял одну двумя пальцами, поднёс к свету. Ничего. Никакого свечения, никакой мистики. Только спрессованные водоросли. Он горько усмехнулся.

— Господи… Во что я вообще собираюсь поверить?

Ответа не было, только ветер за окном и тихое дыхание дома. Элиас ещё несколько секунд смотрел на капсулу.

Потом закрыл глаза и проглотил её без воды. Она царапнула горло и исчезла. Он сидел неподвижно, первые несколько секунд ничего не происходило.

— Вот и всё… — прошептал он. — Какой же я идиот…

Он уже собирался закрыть ноутбук… Когда заметил, что курсор на экране вдруг перестал казаться мигающей насмешкой. Теперь он был похож на приглашение.

Элиас медленно положил руки на клавиатуру и нажал первую клавишу.