Острые шипы и темные души

Их души больше им не принадлежат…

Пролог

Стояла ночь, полная луна освещала верхушки деревьев, легкий туман не спеша разбредался по холодному сонному лесу. Округу потревожил стук колес экипажа, черные борзые мчались по засыпанной листьями, едва видной дороге, оставляя за собой пыль. Дорога привела к высоким воротам, за ними стоял величественный замок, возвышающийся среди холмов. Его башни были настолько высоки, что казалось, острые концы вонзались в яркую луну. Лишь в одном окне мрачной обители горел тусклый свет, туда и поспешил выскочивший из кареты человек в черной накидке. В спешке он спотыкался о каменный пол моста и путался в длинном одеянии, тревожно поглядывая на взошедшую луну. В необъятном замке эхом расходилось его частое дыхание. Наконец, двери открылись, и мужчина оказался в зале. Возле высокого окна стоял человек в черном костюме, держа руки за спиной. Его состояние, в отличие от пришедшего, было спокойным. Безмятежно протянув руку, он принял от мужчины золотой сосуд. Он открыл его и сделал глоток, на губах остался темный след. Пришедший внимательно следил, затаив дыхание, и волнительно ожидал ответа, будто оглашения суда… Хозяин не спеша провел языком по губам, опустил голову и вдруг отрицательно покачал ею. Гость перепугался и взбудоражился, возникла суета.

– Но как же так… – сквозь трепет произнес он. – Я был уверен, что это то, что нужно…

– Это не то, – ответил с диким спокойствием хозяин, вслед добавил: – Ты не справился.

Ледяной ужас окутал пришедшего. Высокие резные двери закрылись. Единственная свеча в зале вскоре погасла.

***

Юная девушка по имени Мэделин смотрела из окна гостиной на некогда цветущий большой куст роз, а ныне чахлый и голый, последний тусклый цветок упал на землю недавно. Сверху раздался крик отца, он велел служанке немедленно ехать за новым доктором, ибо прежний куда-то пропал, поговаривали, уехал в другой город, где платили больше. Мэделин побежала наверх, но в коридоре ее поймал старший брат Джонатан, ухватив обеими руками. Юноша не хотел впускать впечатлительную сестру в спальню умирающей матушки и, пока происходила потасовка, и Мэделин вырывалась, донесся голос сестры. Она вышла и сообщила, что матушка скончалась. Это был тяжелейший удар для всей семьи, а особенно младшей Мэделин, кого ласково звали Мэдди. Будучи мужчиной, старший Джонатан держался и изо всех сил старался не показывать слез, средняя же сестра Ребекка вообще никогда не плакала, лицо ее морщилось, но слезы не текли. Она словно не умела это делать.

После смерти матушки у семьи возникли серьезные проблемы с наследством. Обнаружилось давнее завещание, в котором бо̀льшая часть имущества должна перейти к родному брату покойной. Отец семейства Фредерик не желал терять ни гроша, к тому же на его плечах трое детей. Он вступил в борьбу за наследство, не спал ночами, перерыл много книг о законах и перебрал разных специалистов по правоведению, что привело к потере финансов.

Но в один день Фредерик вбежал в дом и громко сообщил детям, что у него получилось, и имущество остается за ними, а также за подделку завещания брат супруги обязан выплатить большую компенсацию и оплатить все расходы Фредерика. Мэделин первая встретила отца в холле и округлила глаза, увидев, как он занес несколько раритетных картин и золотых статуэток, которые отдал ему шурин в качестве части компенсации.

– У этого прохвоста ничего не получилось! – возгласил взбудораженный глава.

Фредерик отличался эмоциональностью, порой даже легкой безрассудностью, характер его был вольный, а самомнение довольно высокое; то же и с ростом; волос светлый и блеклый, как и брови, однако они свойственно опускались и четко показывали хмурость, либо же подскакивали и выражали ликование. Отец всё реже пребывал в разуме, в основном в отрешенном состоянии, сам себе на уме, а порой мог ни с того ни с сего начать браниться, особенно после смерти любимой Эммы и судебных тяжб. Всё это сильно подорвало его здоровье, в большинстве психическое, ибо иных симптомов не наблюдалось.

– Ну что! Теперь вы сможете продолжать обучение в лучших университетах города! – бодро сказал Фредерик. – Мэдди, дочка, ты поступишь в королевскую консерваторию! – добавил юной.

Появился Джонатан, протирая о рукав рубахи круглые очки, что носил с самого детства из-за любви к чтению ночами.

– Ну а ты, сынок, дорастешь до профессора в самом престижном университете! Тебя будут слушать с разинутыми ртами эти недотепы студенты! – продолжал восклицать взбудораженный отец, жестикулируя рукой в мечтах.

Когда брат подошел ближе, Мэделин спросила о Бекки.

– А Ребекка у себя, ей некогда, она наводит марафет. Ведь у нее пикник с сыном мистера Ламберта… – ответил Джонатан с ноткой иронии.

Юношей он был открытым и улыбчивым, Мэделин очень любила брата и считала его самым добрым на свете, он ей был ближе отца. С детства она привязана к Джонатану, он часто нянчился с младшенькой и учил грамоте тогда, как старшая сестра занималась всегда собой, обожала наряды, украшения, что дарил ей отец, и быстро повзрослела. Бекки давно мечтала о богатом муже и шикарных балах, на которых ей удавалось побывать с семьей. Красота и блеск господ и дам из высшего общества всегда манили ее и завораживали. Собой она была недурна, стройная фигурка, темно-коричневый волос, правда жиденький, из-за чего приходилось завивать кудри и придавать объема в прическах. Глаза ее карие и невыразительные, как и блеклые бровки, однако взгляд мог приобретать игривость и загадочно заостряться на желаемом объекте, что юноши воспринимали, как флирт и знак внимания. У Джонатана тоже были карие глаза, но большие и красивые, с длинными ресницами подобно матушке. Мэделин же совершенно не была похожа на отца и лишь совсем немного на мать, хотя Фредерик считал по-своему и, наоборот, всегда говорил о схожести именно с младшей дочерью.

– Ну что, мой уникум, сыграй-ка нам что-нибудь веселое, хочется танцевать! – сказал отец Мэделин и, оставив картины и статуэтки в холле, подтанцовывающей походкой направился в музыкальную.

Девочка с самого детства занималась музыкой. Еще не умея хорошо говорить, малышка уже потянулась к огромной, по сравнению с ней, арфе. Учитель музыки изумлялся ее способностям или вовсе дару, Мэделин схватывала на лету и играла без нот даже самые тяжелые произведения, а позже начала и сама сочинять музыку.

– Папа сегодня особенно не в себе… – произнес Джонатан.

– Не говори так, папа просто рад, что у него всё получилось, – одернула по-доброму младшая сестра, сведя в легкой хмурости аккуратные бровки.

Несмотря на то, что на первый взгляд юная особа обладала вполне обычной внешностью, она могла обаять лишь одним глубоким взором, будто яркий драгоценный изумруд. В ней была особенная красота… непорочная и чистая, как и ее душа. Где-то она наивная в силу возраста и светлого восприятия мира, где-то сообразительная и прозорливая, но определенно умная и талантливая. Ее мягкие пышные локоны русого цвета были всегда собраны в аккуратную прическу, ее узорные губки притягательного розового оттенка складывались подобно лепесткам цветка, часто могли размыкаться от разных эмоций, а узенький нос выглядел анфас ювелирно, лишь в профиль была заметна легкая выпуклость по всей длине, что совершенно не портило, а придавало своего шарма и индивидуальности. Вслед за отцом Мэделин пошла в музыкальную.

К вечеру с пикника вернулась Ребекка не в духе. Сестра вошла в ее спальню и поинтересовалась о случившемся. Старшая сидела на пуфе возле зеркала и, рывками снимая прическу, ответила:

– Хм… Ламберту младшему вдруг показалось, что я как-то не так смотрела на его друга… Вздор и только!

Зная свободный нрав Бекки, Мэделин решила осторожно уточнить, не позволила ли себе лишнего сестра. На это старшая возмутилась, бросила расческу и заявила:

– Я, по-твоему, невоспитанная?!

– Прости, я не хотела тебя обидеть, но я не воспитание имела в виду, – попыталась оправдаться Мэдди, чем сделала лишь хуже.

Старшая вскипела.

– Я тебя вообще не приглашала в свою комнату! – заявила она, захлестнув от недовольства нижнюю губу на тонкую верхнюю. – А Ламберт… да пошел он к черту, этот Ламберт! – выругалась она.

Мэделин ахнула, подобные словечки были неприемлемы для дам, да и господ, однако таким образом тот избалованный юноша бранился на слуг и всех, кто ниже его по статусу. Младшая расстроилась и вышла.

Спустя время, когда Джонатан оканчивал университет, его пригласили читать лекции. Мэделин выпал шанс выступить на сцене королевского театра, где будут присутствовать титулованные персоны, и если ее игра понравится графине, которая управляет консерваторией, то юную арфистку возьмут в королевский оркестр с возможностью сольных выступлений, о чем она грезила с детства. Играть на большой сцене произведения великих, а также написанные собственноручно – предел ее мечтаний. Перед намечающимся выступлением Мэделин приходилось усердно готовиться, порой она даже забывала присоединиться к трапезе. В один такой раз в комнату резко вошел отец и возмутился неуважению к семье.

– Но папа, ты же знаешь, что я очень занята, прости, я скоро приду, – отвлеклась дочь и ответила.

Брови Фредерика опустились, ответ его не удовлетворил, и он громко стукнул дверью, закрыв ее так, что посыпалась штукатурка. Подобное поведение сбило Мэделин с толку и настроя. Юная взволновалась. Оказалось, за столом отец повздорил и со старшей дочерью, он вдруг надумал перевести ее на другой курс изучать теологию, на что Бекки взбаламутилась и принялась отговаривать. Теология ее совершенно не интересовала, собственно, как и учеба в целом, однако посещать лекции богословов было вообще полным ужасом для авантюрной и довольно-таки фривольной особы.

– Нет! Я не хочу! – заявила она, отставив тарелку.

– Захочешь! – вскрикнул отец с покрасневшими щеками. – Я так решил и это не обсуждается! Мы верующие люди и в нашей семье должен быть ребенок с таким образованием, – жестикулировал ложкой. – Эмма бы этого хотела… – напомнил о супруге.

Ребекка скривила лицо в непонимании.

– Матушка? – переспросила она и уверенно добавила: – Никогда ничего подобного от нее не слышала, это неправда!

Фредерик взвился пуще прежнего, любое слово об Эмме и тем более в таком тоне его невероятно гневило.

– А ну, замолчи! Ты ничего не слышала, потому что не уделяла ни капли своего «драгоценного» времени больной матери! Ты навещала-то ее раз в несколько дней, обходила тайком ее комнату! Я всё знаю! – внезапно выдал отец, чем вовсе огорошил.

Ребекка округлила глаза, сейчас она не узнавала своего отца, будто его какая муха укусила. Дочь желала ответить, однако Фредерик вдруг громко кинул ложку на стол и подскочил с места. Благо Джонатан не присутствовал за обедом, юноша всё чаще проводил время в университете и работал с профессором, который любезно выделил ему комнату в своем доме, находящемся неподалёку от учреждения. У него была дочь, на ком он подумывал женить подающего большие надежды ученика.

Одним вечером Мэделин потревожил стук в гостиной. Она вышла из музыкальной и направилась по холлу. Там находился отец, лицо его мокрое, со лба тек пот, волос взъерошился. Он стучал молотком о стену, куда намеревался повесить отданную шурином картину. Фредерик стоял коленями на комоде, рядом уже помещена одна из статуэток, также от брата жены. Со стены сыпалась штукатурка, гвоздь никак не хотел держаться, отчего отец переместился дальше, и так уже более трех раз. В трех местах остались дыры и отошедшие части стен.

– Папа, что ты делаешь? Пожалуйста, успокойся, я сейчас попрошу старшего слугу, и он поможет тебе повесить… – сказала удивленная Мэделин.

На сердце ее стало крайне неспокойно. Фредерик протер рукой красное лицо, но отступать не хотел. Его нездоровое рвение и странное, даже чудное поведение сильно смущало и пугало.

– Нет, нет, всё в порядке, сейчас получится, обязательно получится, – выпучившись на стену, ответил отец и продолжил громко стучать, лишь нанося вред.

– Я прошу тебя, перестань, я пойду позову слугу, – сделала шаги с места дочь.

Но отец вдруг изрек:

– Старшего слуги нет, я его выгнал…

Удивлению Мэделин не было предела, губы ее свойственно разомкнулись. Слуга Томас служил в их семье без малого уже двадцать лет, и никогда не случалось никаких плохих ситуаций, даже мелких промахов.

– Что ты говоришь, я не понимаю… Папа, что случилось? – пыталась разузнать дочь.

Но, казалось, от ее слов отец только больше нервничал, он неестественно закачал в стороны головой, порой рывками или, наоборот, медленно, словно пресмыкающееся. Фредерик застучал громче и сильнее определенно назло. В один раз он стукнул себе по пальцу и, вскрикнув, упал с комода на пол. Мэделин подбежала помочь, закликала слуг на помощь. Из всех пришли лишь несколько, кого глава не уволил, остальных же по неизвестным причинам выгнал. Слуги подняли Фредерика и повели в спальню, по пути он немного успокаивался и просил повесить картину. Мэделин навела взор на стоящую возле комода картину, и уста ее разомкнулись еще больше, а брови свелись от увиденного. Там были изображены люди в огне, скрестившие пальцы рук и смотрящие наверх, будто на кроваво-красное с примесью жёлтого небо, среди которого мутно виднелось очертание лица, но глаза его были больше похожи на нечеловеческие ‒ некоего существа. От лица расходились слабо виднеющиеся волнистые линии, что напоминало щупальца или корни деревьев, на лбу изображён человеческий череп, а на голове ‒ рога. Картина ужаснула девушку, пробежала дрожь.

Затем она обратила внимание на статуэтку, упавшую при падении Фредерика. Мэделин подняла ее и рассмотрела. Мрачная и причудливая фигурка вылита из золота и весьма тяжелая, изображала сказочное существо, похожее на сидящую птицу, однако грудь напоминала человеческую мужскую так же, как и ладони, только вместо ногтей – птичьи когти. Сзади несвойственный пернатым хвост с заостренным концом, будто стрела, на голове существа рожки и уши, в массивном клюве ‒ искусно вырезанная роза. Это было трудно назвать произведением искусства, хоть и сделано умело и тонко, от статуэтки исходил непонятный холод, Мэделин вдруг ощутила нечто странное… Ей стало жутко и неприятно, и она поставила ее на комод.

Позже служанка передала просьбу Фредерика подняться к нему дочери. Отец лежал на кровати, укрытый двумя одеялами, его знобило и трясло. Но состояние изменилось с того безумного на рассудительное, словно отступил припадок и освободил сознание.

– Папа, что с тобой? – спросила Мэделин, присев на край кровати.

– Всё хорошо, Мэдди… – ответил спокойно он и приложил к ее руке свою ледяную. – Я лишь немного простудился, скоро всё пройдет…

Он показал на тумбу рядом, на которой лежал конверт.

– Отправь его как можно скорее… – сказал Фредерик.

Дочь увидела на нем неизвестный адрес и уточнила.

– Это пока неважно, просто скорее отправь… – повторил отец и подтянул к лицу одеяло.

Мэделин согласилась.

Одна из служанок рассказала ей, что глава уволил других потому, что у него возникли финансовые трудности. На такое юная хозяйка крайне удивилась.

– Как же так… Куда делось наше состояние?.. – рассуждала сама с собой она.

– Простите, мисс Фэйн, я бы не хотела вмешиваться и мне дорога моя работа, но я слышала, что мистер Фэйн выписывал чеки на огромные суммы…

– Кому? – поинтересовалась смятенная Мэделин.

– О, я не могу знать, мисс… Я лишь слышала ранее об этом от уволенного Томаса.

Новость шокировала.

Отправив письмо, Мэделин пыталась сосредоточиться на арфе и почти дописанном произведении для выступления. Ей очень хотелось показать себя во всей красе и поймать птицу удачи, а значит, открыть для себя двери в благополучное будущее. В голову вновь пришла та статуэтка мистической то ли птицы, то ли еще кого… ее она бы не хотела поймать за острый хвост. Внезапно потревожила сестра и сообщила, что у отца вновь помешательство, он видит какие-то тени на стенах и потолке, схватил ружье и намеревается стрелять. Благо служанка успела забрать патроны и спрятать их, тогда глава принялся кидать предметы и восклицать непонятные слова. Его едва удалось утихомирить и напоить успокоительным, когда прибыл доктор. Он развел руками, сказав, что это, скорее всего, из-за температуры и простуды. Мэделин всю ночь просидела возле постели спящего Фредерика, Ребекка же сослалась на страх находиться наедине с агрессивным отцом и ушла к себе. Младшую задевало поведение и резкие слова сестры, ей нужна была поддержка в тяжелое время, но от Бекки ее было трудно дождаться или, вернее, невозможно.

Новым днем Мэделин вернулась домой из консерватории и подошла к гостиной, в которой увидела сидящего на софе отца с молотком и топором. Вид его бледный, лицо вновь в поту, накинуто одеяло; под глазами круги, а состояние нервное, брови порой гневно опускались. Увидев дочь, Фредерик обратился:

– Мэдди, ты слышишь их?

Дочь осторожным шагом немного приблизилась, на глазах норовили показаться слезы отчаяния и боли за близкого.

– Кого, папа? – дрожащим голосом спросила она.

Отец поднял указательный палец, вслед показал им вокруг.

– Они ‒ мухи… Они постоянно жужжат где-то в стенах…

Мэделин охватил страх, состояние отца уже не просто пугало, а повергало в шок, жизнь превращалась в настоящий кошмар.

– Папа, здесь нет никаких мух. У меня на днях выступление, я так хочу, чтобы ты присутствовал, – произнесла дочь, не удержав слез. – Пожалуйста, приди в себя.

Отец встал.

– Дочка, я помню о твоем выступлении, – сказал он голосом, вселяющим надежду.

На это Мэделин улыбнулась, но вдруг Фредерик схватил молоток и понесся к одной из стен. Он принялся рьяно стучать и оббивать штукатурку.

– Они здесь! Я слышу их! Ну я до вас сейчас доберусь! – возглашал мужчина.

Мэделин сильно испугалась, зажмурилась и закрыла руками лицо, громкий стук ударял по голове, она будто начала болеть. Вбежала Ребекка и на ходу говорила:

– Ты представляешь! Отец выписал чеки на все наши сбережения какому-то неизвестному мистеру! Я виделась с Ламбертом младшим, его отец банкир, и он подтвердил! Мэдди, он сделал нас нищими!

Следом Бекки заметила бьющегося головой о стену отца и резко замолчала. Но у нее, вместо тревоги за родного, возникла ненависть. Она не собиралась терпеть выходки больного отца.

– Я пошлю за доктором, – сказала девушка и вышла.

Фредерик стучал и шумел, пока не выбился из сил и доктор не дал ему сильнодействующее снотворное.

Уставшая Мэделин не успела дописать до конца свое произведение. Наступил день выступления. Ввиду того, что она еще только учится и новичок на сцене, ее поставили выступать последней, после именитых музыкантов. Юная арфистка сильно переживала, мысли об отце не покидали, но еще больший страх приносила пресытившаяся богатая публика.

Ребекке любезно составил компанию некогда ухажер со своим отцом банкиром. Они сидели в первых рядах. Джонатан с профессором и невестой присели дальше. На балконах находились иные господа и дамы из высшего общества, и даже члены королевской семьи. Бекки всеми силами пыталась обаять Ламберта младшего и его отца, дабы юноша сделал ей предложение и скорее забрал из сумасшедшего отчего дома. Девушке сильно хотелось быть под стать здешним особам и почувствовать себя своей среди сливок общества, а семья Ламберт как раз идеальный вариант. Для мероприятия Мэделин надела красивое голубое платье в кружевах, с декольте и пышной юбкой. Подкрасила губки красной краской, украсила уши серьгами с изумрудами, что остались от матушки, ибо после ее смерти отец ничего больше не покупал.

Вскоре на сцену вынесли арфу, вышел музыкант. Многие дамы недоуменно смотрели, не все знали, что какую-то девчонку включили в программу. Одна дама сидела позади Ребекки и обмахивалась веером. Увидев на сцене Мэделин, она шепнула подруге:

– Что за вздорное платье? Кто это вообще?

– О, это дочь покойной Эммы Фэйн, а ныне больного Фредерика Фэйна. Поговаривают, он сошел с ума и отдал все деньги неизвестно кому, представляешь… – шептала в ответ вторая.

Ребекке стало не по себе, разговор вдруг услышал отец ее ухажера. Девушку окутал жар, щеки загорели.

– Неужели… – произнесла ошеломленная дама с веером.

Подруга покосилась на впередисидящую и намекнула:

– Одна из семейства…

Ребекка преисполнилась гневом, эмоции подкатили к горлу, она резко повернулась и хотела высказать, но раздались первые звуки музыки. Многие господа и дамы не узнали, чье произведение играет юная леди, одни приятно удивились, другие же недоумевали. Не все были довольны, однако прекрасная музыка завораживала, а музыкант пленил своей искусной игрой. Мэделин играла самозабвенно, любимое занятие помогло отвлечься и погрузиться в сказочный мир; ее тоненькие пальцы ритмично извивались на струнах и свободно перемещались по ним, хрупкие запястья и мягкие ладони летали, словно птица с расставленными крыльями. Воцарилась наконец тишина, зрители на время успокоились и опустили руки.

Лишь чья-то одна, где-то на балконе с приглушенным светом совершала плавные взмахи в такт музыке, будто дирижировала и проверяла виртуозную игру, попадание в каждую ноту… Зритель снизу случайно отвлекся и смятенно посмотрел на единственного господина, шевелящего пальцами в представлении арфы, точно играющий музыкант. Мэделин помнила, что не дописала произведение, поэтому ей предстояла небольшая импровизация. В конце она так и сделала, ритм слегка изменился, никто из зрителей этого не заметил, кроме господина. Тот же зритель вновь поднял на него голову, рука незнакомца остановилась и задержалась в воздухе, словно он перестал быть ведущим, завершение оказалось непредсказуемым…

Музыкант удачно закончил произведение и встал для поклона. Зрители зааплодировали. Мэделин настолько распереживалась, только сейчас пришло полное осознание того, что она стоит на сцене перед людьми; после поклона арфистка скорее скрылась за высокий занавес. Там она торопилась домой к отцу, и уже на выходе в холл ее окликнул работник театра.

– Мисс Фэйн, это просили передать вам в знак благодарности за великолепное выступление.

Девушка приняла голубую бархатную коробочку, точно окрас ее платья. Открыв, Мэделин ахнула. Внутри лежала сверкающая золотая брошь в виде узорного цветка розы из драгоценных красочных камней. Она блестела и переливалась столь ярко, что слепила глаза подобно отражению солнца в реке.

– От кого это? – с воодушевлением спросила девушка.

– О, я не знаю его имени, мистер лишь сказал, что он истинный ценитель музыки.

Ответ удивил и заинтриговал. По пути до дома Мэделин постоянно думала о таинственном ее первом поклоннике, осознавать это было невероятно трепетно. Подарок выглядел шикарно и стоил целое состояние. Вслед за грезами вспомнились отец и плачевное положение семьи, в которое Фредерик ввел их из-за своей болезни. Пообщаться с братом Мэделин не удалось, а сестра должна была поехать после концерта на ужин в дом Ламберта.

Смеркалось. Уже с дороги кучер заметил свет впереди и погнал экипаж. Отвлекшись от мыслей, Мэделин встревожилась и выглянула в окно. От ветра спала ее голубая шляпка и улетела. Девушка увидела пожар! Бо̀льшая часть дома была окутана огнем, он прорвался сквозь окна и добрался до соседних, захватывая в свои горячие объятия сначала занавески, затем стены и мебель. Мэделин выскочила из кареты почти на ходу, бежала к дому и громко звала отца. К ней подоспели слуги и схватили, дабы не вошла в горящий дом.

– Мисс Фэйн! Прошу вас, остановитесь! Мистера Фредерика больше нет! – восклицала одна.

– Нет, не может быть! Папа остался там! – кричала огорошенная девушка.

– Мисс Фэйн, он нашел патроны, мисс Фэйн, он поджег дом и застрелился… – выдал второй слуга.

Мэделин затрясло, тело обуяли дрожь и жар, резко сменяющийся холодом. Не выдержав наплыва эмоций, она упала.

– Мисс Фэйн, вам нужно прилечь. В доме для слуг есть свободные спальни, – сказала служанка и вместе со слугой помогла ей встать.

Позже Мэделин очнулась от плача сестры. Та хлюпала сухим носом и характерно, будто с иканием, бесслезно рыдала в ладони. Младшая привстала на кровати бывшей служанки, состояние все еще оставалось разбитым.

– Он отнял у нас всё и ушел сам, вот так просто, взял и ушел… – произнесла со сморщенным лицом Ребекка.

– Мне так жаль и так больно, наш папочка… – отвечала Мэделин, но ее вдруг перебила сестра, аж выскочила слюна от эмоций.

– Наш папочка сделал нас нищими и бездомными!