Выжить. Детективные истории

Глава 3. Реинкарнация

Стремление безраздельной власти, зависть и злоба к особам, занимающим ее вершины, были стремлением прошлых моих жизней. В предпоследней из них, я помню себя владельцем замка. К замку принадлежали окружающие его землями. Огнем и мечом добывал я себе владения, и мои земли утроились. О, как славно упиваться победой и приобретать владения. Но был человек, который стоял выше меня во всем, перед которым мне приходилось снимать рыцарский шлем- это король. И я решил стать королем. Но король пресекал всех, кто становился богаче его и сильнее. Он стал на защиту слабых. Разгорелась война. Я мужественно сопротивлялся. Со сплоченной и закаленной в боях дружиной одерживал победу за победой, над регулярной армией плохо обученных солдат короля. Слава пьянила меня. Я упивался походами, как свежим предутренним воздухом у опушки молодого сосняка. Однажды мы отдыхали на привале, после боя, в котором никто из моих бойцов не был потерян. Нас застали врасплох. Удар сабли врага прервал мою жизнь в самом ее расцвете. О, как страшна смерть в расцвете молодости и сил, когда ты видишь встревоженные лица боевых товарищей, знаешь, что никогда больше не вскочишь в седло, не уедешь с ними, не сядешь за победные столы пиров. Никогда не ощутишь тепла от походного костра, запаха пищи и вкуса вина. Страх сковал все мое существо, дыхание остановилось, застыли картины виденного мира, время прекратило свой бег для меня. Все члены замерли ни боли, ни страха больше не было, лишь два чувства остались во мне жить. Первое чувство закостенелого однообразия и неподвижности. Второе это невыносимое желание неудобства. Страшного непередаваемого неудобства и неподвижности ввергали в потребность движения. Эта потребность росла с течением времени, но осуществить ее не было сил, не было возможности, так как смерть отобрала способность жить, а значит двигаться. Двигателем потребности движения была неподвижность и неудобство. С течением времени привычное чувство движения с помощью членов тела забывалась и исчезла, так как попытки к движению таким способом таили в себе страдание однообразие и неудобство. Нарастало чувство освобождения от привычных форм движения. Нарастало райское чувство легкости и покоя. Одновременно спасением возникало чувство забвения. И чем быстрее включалось забвение прошедшей жизни, тем быстрее приходило спасение от невыносимого неудобства и однообразия. И настал час, когда родилось чувство полета с невыносимого однообразия и неудобства. Но вначале был свет. Свет нежно голубой появился первым перед чувством полета. Он манил, звал в голубую высь. И наконец, однообразное чувство сдавленности и неудобства выстрадал в чувство полета. В полете я почувствовал нечто, вроде ворчания. Словно слепой я натыкался на застывшие статуи, и они ворчали мне в след по-стариковски с упреком, но слов не было, было лишь чувство, вызванное этим ворчанием. Я так плыл в этом голубом сиянии с непередаваемым чувством легкости и покоя. К этим чувствам легкости и покоя пришло ощущение себе подобных. А с ощущение других появилась радость бытия и счастья. Радость легкости, счастья и покоя, лишенная тревог, страха, какой-либо боязни все чаще и чаще заставляла верить в то, что тревогу, страх, голод, можно исключить из жизни на Земле. И люди станут жить счастливо без тревог, войн и голода. Нужно лишь разумно жить. Я почувствовал, что со мной соглашаются. Вокруг меня собрались единомышленники, и мы гурьбой носились по голубом простору, мечтая о счастье на Земле. Некоторые становились менее подвижны, ныряли куда-то вниз и исчезали внизу. Я понял, что они уходили на Землю в новое рождение. Я бы мог тоже уйти, но память о недавних пережитых страданиях удерживала меня в мире счастья и покоя. Я не уходил. Нас становилось все меньше и меньше. Другие, чувствуя уходящих, поддавались и шли следом, обрекая себя на новые земные муки и тяготы. Настал и мой черед. Я сделал попытку со старшим, который показывал мне, как это делать. Он подлетел к месту самому низкому в нашем обиталище, оно было означено белой, почти молочной мглой, и показал мне, что нужно нырнуть вниз, и не бояться. И он нырнул в молочную мглу, и исчез в молочном тумане. Я же ужаснулся ожидаемыми его земными страданиями, но тут же успокоил себя тем, что больше никогда не смогут пережившие им муки смерти вершить дела, причиняющие другим и себе подобные мучения. Это меня бодрило, придавало сил и уверенности. И я решил уйти на Землю к моим товарищам, чтобы вершить дела добродетели, делать так, чтобы исключить страдания и невзгоды из жизни людей. Меня там ждут, я не одинок. Я приблизился к месту ухода на Землю и не раздумывая больше, нырнул.

В синей дымке раскинулись передо мной пейзажи Земли. Болота, леса, реки, море. Я витал над Землей и увидел вдруг огонь и дым сражения. Я не понимал, что происходит. Всадники отличались от тех рыцарей, которых я знал. Они были облачены в мундиры с преобладанием красного цвета. На голове носили высокие шапки с пером. На боку солдат болталось холодное оружие, чем-то напомнив мне меч. Я понял, что тут страдание людей. Льется рекой кровь. Что муки смерти встречаются на каждом шагу. Вот бы прекратить это. А прекратить может только король. И вновь страстное желание власти, но с целью добродетели, завладело мной все цело. Я ринулся к королю. Но запас чувств мира, счастья и покоя подходил к концу. Нетерпения рок начал преследовать меня, ввергать в чувства неудобства и однообразия. Кольцо сжималось, я ощущал страшную жажду потребности рождения. Если рождения нет то наступает неудобство и жуткое однообразие…

Я витал вокруг императора, могущественного полководца распоряжающийся армиями и людскими жизнями. Он чувствовал беспокойство, но рождения моего не наступало. Терпение мое вконец извелось. Я стал перед выбором рождения, либо неудобства и однообразия, либо рождение в низшем существе (кошке, собаке, другом животном и так далее). Но дух мой был выше. Дух стремился к человеческому облику, либо к вечному однообразию, подобно ворчащим статуям. У меня еще был запас страданий накопленный прошлой жизнью, воспоминание о них помогали мне преодолеть неприятные беспокойства, и я с обидой на неудачу рождения и горечью разочарования оставил императора и погрузился в мир большого города среди каналов и парков. Мне было теперь все равно, лишь бы облечь себя в форму человека. Я не помню, как я попал в семью Петербургского мещанина, помню лишь, что родился в весьма состоятельной семье. Особенно запомнились мне высоченные окна в гимназии, сквозь которые сочился синеватый свет зимнего вечера. Я в форме гимназиста ждал, стоя у окна ее, свою первую любовь. Юношеские мечты все были поглощены службой в офицерском корпусе. Мне хотелось блистать, хотелось, чтобы она гордилась мной, а я мог бы распоряжаться судьбами вверенных мне людей. Но судьба распорядилась иначе. Отец отправил меня в университет на медицинский факультет. Я стал учиться на врача. С этого момента мне казалось, что она даже не смотрит в мою сторону. Но я глубоко ошибался. Она, почему-то ждала, жаждала встреч со мной. Я со временем понял, что быть врачом это благородно. Лечить людей, спасать их, избавлять от страданий, что может быть прекраснее. Я стал знаменитым врачом Петербурга. У меня были деньги, свой экипаж. Я женился на моей первой любви. Я был счастлив. Мы выезжали в театр. Нас приглашали состоятельные семьи. У меня были дети. Я располнел, стал тучным, страдал от одышки и однажды меня хватил удар. Так страшно было умирать в достатке, роскоши и знатности. Со мной уходил опыт хорошего врача. И я понял, что, страдая о потерянном земном благополучии, к чему стремишься всю свою жизнь, понимаешь и только теперь, что это не главное. Снова чувство неудобства и жуткого однообразия сковало меня. Страх, и страдание, порождало чувство раскованности полета в голубизну возникающего свечения. Там в пространстве я почувствовал свободу и счастье. И теперь я не стремился в своем рождении к власти, к деньгам, славе. Мне хотелось просто родиться человеком, чтобы воззвать людей положить конец страданиям, путем уважения друг друга. Путем уважения труда друг друга. Жить радостно, вот смысл моего бытия, с которым я стремился в современную жизнь. Меня понимали. Меня любили, и любили мы все друг друга. Мы клялись вершить добродетель на Земле. Клялись встретиться там в образе людей для того, чтобы рассказать другим, что жизнь вечна, она лишь меняет свой облик. Мы были счастливы, мы купались в радости излучаемой повсеместно, но однообразно. Хотелось земных ощущений бытия, борьбы. Но память о прошедших страданиях удерживала от воплощений на Земле. Снова смельчаки старожилы «ныряли» и уходили на Землю, увлекая своим примером остальных. Я решился, когда со мной не оставалось никого. И тут появилась она. Молодой совсем дух привязался ко мне. Я долго думал, искал в глубинах памяти, кто он? И нашел. Этот дух жил в теле одной ослепительно прекрасной девушки. Я помню стены древнего города. Она сидит под каменной стеной в страдальческой позе, протягивая ко мне руки. Ее пышные золотистые волосы и лазурные глаза устремлены ко мне. Я в колоне рабов приговоренных законом на вечное страдание у весла римской галеры. Мы безумно любим друг друга. И тогда поклялись быть на века вместе, чтобы не случалось с нами. И вот, спустя множество столетий я узнаю ее. Но мне пора уходить, и я ухожу. Она стремится за мной. И мы договариваемся о встрече и дружбе на Земле. Вновь я вижу прекрасные пейзажи Земли. Витаю у жилищ людей. И наконец, рождение. Здесь было родиться легко, и я родился. Память еще не стерлась. Я твердо решил быть мужчиной, но родился девочкой. Осознав это, я оставляю тело. Дух ее был рядом. Узнав, что я ушел с женского тела, она мгновенно заняла оставленное мной тельце новорожденной. Позже мне рассказывали повивальные бабки, что с новорожденной творилось что-то непонятное. Ребенок вдруг весь посинел и стал судорожно содрогаться. Его быстро накрыли черным платком. Когда дух вселился в тело девочки ребенок успокоился. Я пробыл в состоянии ожидания еще несколько лет, показавшихся мне минутами. Затем родился мальчиком. И родила меня Она. Она стала мне матерью, а я ее сыном. Она стала уважаемым человеком, и я был счастлив, пока мне не исполнилось четыре года. Когда я стал осознавать, как тяжело завоевать расположение людей. Как неузнаваемо изменился облик людей, некогда счастливые порывы моих товарищей. У одного, он родился женщиной, было трое детей. Он стал толстой неопрятной женщиной, стремление к добродетели, у которой, сводилось к еде. Чтобы дети были сыты, да добра было больше чем у соседей. Странный человеческий мир, непонятный мне. Я страдал. Поначалу не осознанно пугали меня вечерние лучи заходящего солнца, затем боязнь темноты пробуждала во мне картины прошлых жизней, являющихся в моих снах. О, как сильны впечатления от этих снов, приходящих в минуты горестных обид, причиняемых людьми, и как я становился от этих снов сильнее духом и уверенней в себе. Это вызывало не лестные реплики со стороны двоюродных братьев, что-то вроде: «Сильно самоуверенный. Пора его проучить!»

Кто-то говорил:

«Это потому, что отца нет и бить его некому!»

Так идет, и по сей день. Нет мне покоя от человеческой черствости и еще хуже от глупости, самодурства и желания быть какому ни будь дураку умнее других, что особенно становиться обидно, когда примитивные поступки выдаются за достижения.

Поневоле рождается вывод, что успех в жизни приходит с властью или известностью. Люди, обладающие властью или известностью, только они, могут вершить добродетель, открывать завесу забвения добродетели, ибо их слушают, им верят. Если бы все помнили прошедшие жизни, на Земле царил бы порядок и покой, а может быть и рабство. А сейчас царит что-то среднее между двумя этими противоречиями, между добром и злом.

Глава 4. Эксперимент

«Я хочу пропеть гимн человеку будущего на страницах этого завещания…», – написал старый хирург на листке пергамента специальным составом, им же приготовленных чернил. Он глубоко задумался. Он решился на эту операцию добровольно. Он будет делать ее сам и, чтобы идея не умерла вместе с ним, он решил донести ее до сознания потомкам, которые будут жить в далеком будущем.

«Я открыл способ существования человека без кишечно-желудочного тракта. Я верю, в исход моего дела и поэтому рискую. Хоть мне еще семьдесят четыре года».

Он вновь задумался, потом снова склонил голову, старательно выводя на бумаге суть метода. Еще долго, почти до самого утра, скрипело перо в маленькой, тускло освещенной настольной лампой комнатке. Еще долго склонялась седая взлохмаченная голова над кипой исписанного пергамента. Но вот усталые глаза оторвались от работы. Ученный думал. Он сидел, сосредоточенно вспоминая, не упустил ли что, и наконец, поставил свою подпись. Потом вложил исписанный пергамент в пакет, запечатал его и на конверте написал обычными чернилами: «Прошу хранить тысячу лет после моей смерти».

Затем кряхтя, по-стариковски, тяжело поднялся из-за письменного стола. Вошел в ослепительно яркую от света электрических ламп лабораторию. За отгороженной стеклом перегородкой хирургическая комната. Профессор разделся, принял дезинфицирующий душ и тяжело ступая, открыл прозрачную дверь…

Профессор не мог передать все, что чувствовал в эти минуты операции, проводимой самим себе, и только обращаясь к своим мыслям, говорил им:

– Страх сковал все мое существо. Он проникал в каждую клеточку моего старого тела, и, казалось, нет, да и не было спасения от ощущения близкой гибели. Я стар, мне семьдесят четыре года, но умереть не хочется. Сейчас я лежу на операционном столе в моей лаборатории. Опыт, к которому я готовился с группой моих коллег, таких же врачей, как и я, будет осуществляться на мне.

Чувство неудобства не проходило, хотя я лежал на операционном столе в очень удобной позе на мягком матраце, облегчающий каждый выступ тела. Но это уже не воспринималось. Вот как будто невидимая прозрачная пелена отгородила меня ото всех. Коллеги были здесь. Их внимательные глаза сосредоточенно наблюдали за мной. Дыхание прекратилось. Я судорожно хватал воздух ртом, но все напрасно. Невидимая сила отсекла живительный кислород. Неописуемый ужас смерти охватил своими стальными клещами все мое естество. Мне хотелось кричать на весь мир, на всю вселенную, но я не мог пошевелить, ни одним мускулом, я был бессилен. Тело забилось в агонии. Мучительный страх покинул меня, все вдруг отодвинулось на задний план и стало безразличным. Я еще был в сознании, но взгляд уже тускнел, вдруг представилась вся моя жизнь. Она промелькнула в мозгу с невероятной быстротой, до мельчайших подробностей и предстала такой безразличной и не нужной. К чему это все, чтобы бесследно исчезнуть вместе с моим прахом с этими последними мыслями все померкло, погружаясь в покой, мрак…

Мрак превратился в какой-то легкий живительный эфир. Абсолютный покой царил тут. Знакомое чувство неудобства далеким эхом нарастало, заставляло вертеться, менять неудобные позы. Но с каждым новым положением становилось все неприятнее. Эфир сжимался, он давил со всех сторон, заставляя искать и искать удобное положение, но все напрасно, страх вкрадчиво и медленно становился союзником сжатого эфира. Внезапно появилось чувство нехватки живительного притока. От этого положение неудобства усиливалось разлилось и воцарилось на месте живительного. На смену страху и неудобству медленно возвращалось чувство безразличия и покоя, последним движением, угасающей волны чувств удалось схватить глоток пресного безвкусного и такого отвратительного воздуха. Новый вздох влил в угасающие чувства свежести, вернул движение, безразличие отодвинулось. Захотелось двигаться и дышать, дышать безвкусный воздух все больше и больше безостановочно.

– Две тысячи девятьсот пятьдесят граммов. – Сказала врач-акушер, держа перед глазами счастливой матери сына.

Ребенок родился здоровым, розовое его тельце, черные волосики на голове, реснички, растопыренные пальчики и крик: – Уа-а! Уа-а! – все инстинктивно подсказывало матери о рождении здорового нормального ребенка…

Его нашли утром в операционной лаборатории. Он лежал на хирургическом столе, рядом на подставке стоял таз, наполненный окровавленными его внутренностями.

Все прочее рассказали газеты. Кричащие заголовки, которых, пестрели на передовице:

«Профессор А… сделал себе харакири!»

«Профессор А… умер»

И многое другое. А на его письменном столе нашли конверт с завещанием.

«Профессор А.… шлет кипу чистой бумаги потомкам! Профессор А… умер глупой смертью»

Но скоро о нем забыли, пошумев один два дня…

Глава 5. Золотой

Отара овец паслась на зеленом лугу, возле скалистого берега горной реки. Пастух Акбар, потомственный чабан, сидел на камне и тянул на свирели бесконечную, как Нил, мелодию. Жалобные звуки свирели плыли над рекой, ударяясь в отвесные скалы на противоположном берегу. Широкие плечи чабана, укутанные в белую арабскую тогу, покачивались в такт мелодии, словно у заклинателя змей. Черная курчавая борода, прямой арабский нос, да глаза, как два раскаленных угля, дополняли это сходство.

Внезапно налетела гроза. Чабан, неторопливо сунул свирель за пазуху, встал, приложив руку ко лбу, посмотрел на разрастающуюся, на глазах тучу. Порывы ветра хлестали полы его тоги. Овцы тревожно блеяли и сбивались в тесную отару. Акбар, не мешкая, перегнал овец по мелководью на противоположный берег к тропе, ведущей в горы. В конце тропа упиралась в черноту проема пещеры. Туда к пещере поспешно гнал свою отару Акбар. Едва последняя овца вошла в своды пещеры, налетел ураган. В тучах песка и дождя скрывалось пространство луга. Река заметно наполнялась мутной водой. Акбар знал, что лишь к концу завтрашнего дня река войдет в свои берега и отару можно будет перегнать бродом в селение. Впереди его ждала ночь в сырой пещере. Тщательно загородив вход камнями, которые смог поднять, принес, которые были тяжелы, прикатил по земле, Акбар осмотрелся. В глубине пещеры он увидел довольно большой камень с плоской вершиной длинной в человеческий рост. Валун был достаточно широким для ложа. Акбар влез наверх. Сырой и холодный камень остудил разгоряченное работой усталое тело, захотелось прилечь. Но лежать на камне мешал холод. Развести костер не составляло труда, когда топливом служат клочки сухой шерсти линяющих овец, да загодя приготовленные запасы хвороста. Свет пламени весело прыгал стенах, потолке и овцах. Становилось теплее, уютнее. Изредка блеяла сонная овца, разбуженная товарками. Клонило ко сну. Акбар подбросил веток в костер, лучше укутался в одежды, задремал. Костер быстро угасал. Холод разбудил чабана. Но сонное оцепенение мешало спуститься с каменного ложа за новой охапкой хвороста. Акбар недовольно съежился, осмотрелся вокруг. Взгляд упал на листы тонкого пергамента сложенные в углублении стены. Он достал несколько штук и бросил в раскаленные угли. Листы не горели. Угли под ними лишь быстро угасали. Акбар вытащил бесполезные листы из угасающего костра. Вздохнул и полез за хворостом. Веселый свет костра снова запрыгал, пугая подступающую тьму вокруг. В его бликах запестрели странные узоры на гладкой поверхности листа. Акбар рукавом тоги протер лист. Узоры были с обеих сторон на листе. Диковинную находку он принес домой. Весть о пачке узоров с молниеносной быстротой облетела селение. Дом Акбара наполнился гостями. Многие своими глазами хотели увидеть находку. Но любопытство прошло. Пестрая вязь на тонкой белой глади уже никого не удивляла, и никого не интересовала. Злые же языки, ранее завидовавшие находке, теперь потешались: – Денег не нашел, голодранцем был, голодранцем и остался.

Акбар не на шутку разозлился. Взял однажды находку и принялся, остервенело рвать и мять упругие пластинки. Но измятые листки на глазах приобретали исходную форму и не только не рвались, но и не сминались, затем аккуратно, сами по себе, складывались в аккуратную пачку, напоминающую глиняный кирпич. Акбар схватил этот кирпич и забросил в длинный угол лачуги…

Прошло немного времени. В селении новые события заняли любопытство односельчан. Акбар обрел покой, а за ним пришло уважение, как к лучшему чабану. Но вот однажды:

– Эй, Акбар! – окликнул его зычный мужской голос. Чабан вышел из лачуги. На дворе его ожидал мулла.

_ Салам алей кум! – поздоровался гость.

– Алей кум ас салам! – ответил Акбар.

– Говорят, ты нашел узоры? – на Акбара смотрели щелки хитрых глаз муллы. Лишь уважение к сану священнослужителя сдержало, прилив негодования чабана, и он спокойно ответил:

– Да, это было прошлым летом.

– Не мог бы ты их продать?

Акбар подумал бы, что над ним смеются, если бы предложение исходило от простого односельчанина или от постороннего простого человека. Но, когда говорит о покупке столь уважаемый человек – это совсем другое дело. И это уважение к духовному лицу взяло верх, и он решил поторговаться.

– А, сколько вы мне дадите? – спросил Акбар, заранее зная, что находка и ломаного гроша не стоит.

– Ну, скажем, золотой.

Акбар разинул рот от удивления и захлопал глазами: «Золотой, целое состояние!»– алчно подумалось ему, и не веря своему счастью, сказал:

– Ну, за такие листы, можно и два золотых заплатить.

Мулла, спрятал улыбку в ладонь, гладившую бороду. Мудрый и глубокоуважаемый человек в селении, делавший проповеди в мечети по воскресеньям хорошо знавший нравы жителей селения и слухи все бродившие там. А золотой для чабана конечно же целое состояние, на который он мог приобрести много полезных товаров пригодных в хозяйстве, поэтому ответил:

– Так если ты согласен за золотой, то вот он у меня, держи! – и он достал из кошелька, привязанного на шнурке к поясу золотую монету. Акбар машинально протянул ладонь и взял золотой. Блеск золота заиграл в его глазах искристой радостью. Но подлая алчность, подступала к сердцу чабана, сдавливая змеиными кольцами сердце. Он протянул Мулле золотой, со словами:

– Нет, уважаемый, за два я еще согласен, а вот за один, нет.

– Ну, что же Акбар, не хочешь за золотой, так и даром у тебя никто не возьмет. – И священник ушел. Весть о торговле мгновенно разнеслась селением. Никто не верил Акбару, что его диковинная находка стоит целых два золотых. И даже то, что ему, сам мулла, давал золотой, а он отказался.

Стать посмешищем среди односельчан, что может быть больнее и обиднее. Дети показывали на него пальцем и кричали в след: – Размечтался голодранец золотой за два продать.

Проходили дни. Акбар старался не ходить селением без нужды и к своему дому никого не подпускал.

Однажды снова окликнул его священник.

– Эй, Акбар, ну как ты решил, уступишь мне листы за золотой?!

Акбар на сей раз обрадовался гостю. Пригласил его в дом, велел жене приготовить чай, а сам принес листы с чудными узорами. Мулла взял листы у него, достал из кошелька золотой и поблагодарив хозяев за угощение вышел из дома. На глазах у соседей Акбар провожал уважаемого гостя и, громко, чтобы слышали все соседи, благодарил за золотой. Вертя монетой в руках, чтобы и видели все, что он теперь богач.

Не знал бедный Акбар, что найденные им свитки с клинописным текстом, на мировом рынке аукционов были оценены в три миллиона золотых монет. В них содержалось описание энергетические источников концентрированной энергии Земли, которые сфокусированы на разломах тектонических плит. Описание воздействия на энергетическое поле человека, способствующее перемещению в параллельные миры, в прошлое и будущее, и управление течением времени.

Глава 6. Поэт

Жил был Поэт. Он жил в старой, полуразвалившейся хижине на краю деревни у Большой дороги. Его огород никогда не возделывался и весь был заросшим бурьяном и кустарниками перекати-поле. В его хижине давно прогнила крыша, и часто капало с потолка во время дождя.

Он никогда ничего не делал по хозяйству, и от этого его дом, огород и все хозяйство, доставшееся ему от родителей, пришло в упадок. Поэт женится, не хотел, боялся, что надо будет вести хозяйство, вообще был не от мира сего. Он писал стихи.

Люди смеялись над бедным Поэтом потому, что он не ремонтировал дом, потому что он не хотел чинить забор, потому, что он не обрабатывал огород, потому, что он не женился, он только писал стихи.

Поэт любил широкое поле, весеннею зелень трав, шум листвы в лесах, запах дикого меда, журчание ручейка и все увиденное он излагал в стихах.

Он писал стихи и о людях, которые смеялись над ним потому, что он не ремонтировал дом, не чинил забор, не обрабатывал огород, не женился, а только писал стихи.

В стране, где жил Поэт, был жестокий и властный король. Король узнал, что в его королевстве живет странный Поэт, который пишет стихи о людях, которые смеются над ним потому, что он не ремонтирует своего дома, не чинит забор, не обрабатывает огород и не жениться.