Лучшие годы

В то первое посещение библиотеки Ваню поразили две вещи: какие-то необыкновенной толщины книги, стоящие на одной из нижних полок (таких толстых книг Ваня никогда прежде не видел), и стойкий, ни с чем несравнимый, запах бумажной библиотечной пыли. Надежда Ильинична показала ему полку, где стояли самые тоненькие книжки, и он, не торопясь, принялся их рассматривать. Для начала Ваня выбрал две книги. Одна содержала историю о ежике, который заготавливал яблоки на зиму, а вторая называлась «Подружки идут в школу». С тех пор прошло уже много-много лет, а картинки на книжных обложках, на одной - ежик с яблоком на спине, а на другой - две девчонки в белых школьных фартуках и с портфелями в руках, все еще остаются в Ваниной памяти.

Первые годы Ваня учился как бы «не сознавая себя». Не особенно старался, да и некогда было. Во-первых, Ваня пристрастился читать книжки, а на это уходило много времени. Во-вторых, теперь и зимой стало больше дел на улице. Поэтому домашние задания делались всегда абы как, на скорую руку. Но Ване помогала его память, ничем не захламленная в те годы, и он хорошо помнил все, о чем говорилось на предыдущем уроке (и не только: он мог ясно, в деталях, вспомнить почти каждый день всей прошедшей жизни за несколько лет). Кроме того, Ваня писал, почти не делая ошибок. Правда, в первые же дни школы Ваня сильно оконфузился, написав слово «корова» с буквой «а». Но ему объяснили, что не все пишется так, как слышится, и дальше пошло лучше. Позднее Ваня узнал, что довольно часто встречаются люди, пишущие грамотно не потому, что знают правила правописания, а интуитивно. Ваня подумал, что грамотным человека делает его слух. У кого есть музыкальный слух, тот и пишет правильно, причем не раздумывая, «на автопилоте». Однако доказать или опровергнуть этот тезис как-то не довелось.

Первым поводом к «осознанию себя» послужил, к сожалению, неприятный случай («не было бы счастья, да несчастье помогло!»). Как-то летом, в августе, Ваня, забегая на кучу приготовленных для строительства бревен (удачное место для игр!), оступился, упал и сильно ударился головой. Говорили: «стряхнул голову!». Дело дошло до больницы, но местные врачи ничем помочь не смогли, понадобилось диагностическое оборудование, которого в деревне не было, и Ваню направили в Город.

В то время в Городе общественного транспорта почти не было, и матери пришлось водить не совсем вменяемого Ваню за руку по каким-то высохшим каменистым пустырям от одной больницы к другой под еще жарким солнцем. Так продолжалось несколько дней. Наконец, врачи были удовлетворены, прописали уколы и запретили Ване учиться до самого Нового года. Ваня испугался: а если отстанет в учебе и не догонит?

Но прошло некоторое время, Ванино здоровье восстановилось, и Ваня стал вести привольную жизнь, которая ему очень понравилась.

Утром Ваня не спеша подымался с постели, когда Варвара была уже в школе, не спеша завтракал и шел на улицу. Осень стояла теплая, все друзья были в школе, и Ваня неторопливо прохаживался, оценивая все, что происходило вокруг. Вот, размахивая руками, широким шагом прошла мимо высокая худая женщина с повязкой на глазу. В деревне ее называли «Камбала одноглазая». Она курила на ходу «беломорину» и привычно громко, на всю улицу, ругалась на кого-то очень плохими словами. (Ваня слова эти знал, их все знали, а речь некоторых жителей только из них и состояла). Мужики ее не то, чтобы побаивались, но старались не связываться: при случае она могла дать сдачи, да еще и ославить на всю деревню. Вот мимо прогрохотала телега с незнакомым мужиком, видно, из соседнего села. Ваня не упустил случая, телегу догнал и запрыгнул на задок. Мужик сделал вид, что не заметил, но и Ваня не нагличал, прокатился немного и спрыгнул. Потом Ваня шел к матери на работу. Мать в то время заведовала продуктовым складом в Потребсоюзе. Склад был недалеко: только перейти улицу и обогнуть забор. На проходной сидел сторож, но Ваню здесь знали и молча пропускали. Склад на самом деле был просто амбаром средних размеров, где по стенкам стояли мешки и ящики, а посередине, ближе к входу, располагались большие напольные весы с плоскими гирьками.

В тот день Ваня обнаружил на складе большую кучу мешков около одной из стен. Оказалось, что это поступили сухофрукты из Средней Азии. Ваня забрался на кучу и на одном из мешков обнаружил круглую дырочку, небольшую, размером с трехкопеечную монетку, но вполне пригодную для того, чтобы пальцем выковырнуть сушеный урюк или даже грушу. Ваня, лежа на мешках, блаженствовал! Мать, покосившись на Ваню, ничего не сказала. В то время порядки в стране были строгими, но допустимый процент на усушку и утруску продуктов существовал, поэтому небольшая потеря в весе прощалась. Да и как могла мать запретить Ване съесть несколько штучек, ведь ребенок больной, и фруктов от рождения не видел, не было их в деревне.

Так Ваня комфортно проводил время. Но дни шли, наступил Новый год, а потом и третья четверть в школе, и Ваня снова сел за парту. Первое время Ваня сидел молча, стараясь постичь то, что делается на уроке. Но через пару недель Ваня робко поднял руку и ответил на вопрос учителя. Дальше пошло еще лучше, и к концу учебного года Ваня уже стал одним из первых учеников в классе. И тут Ваня впервые осознал свою силу в учебе. Ваня не зазнался, нет, но стал как-то даже внимательнее относиться ко всем предметам, чтобы «не терять высоты», как сказал бы он сам лет через тридцать.

Тем временем предметы в школе понемногу усложнялись. На следующий год в математике появилось новое действие – квадратный корень. То ли Ваня был чем-то занят на уроке и прослушал, когда его объясняли, то ли детский его ум еще был не развит, но, делая уроки, Ваня вдруг обнаружил, что не понимает, что означает этот новый значок. Раньше Ваня, не желая особенно разбираться в мудреной задачке типа «если килограмм гречки стоит столько-то, а два килограмма сахара столько-то, то сколько будет стоить …», подходил к отцу, и тот охотно помогал ему, поскольку такие задачки отцу приходилось решать каждый день. Но в этот раз он посмотрел в учебник и переспросил:

Квадратный корень?

Да ответил Ваня.

Отец радостно рассмеялся:

Все, этого я уже не знаю!

Тут и Ваня не то, чтобы понял, а почувствовал: все, надо начинать жить серьезно и дальше продвигаться самому.

В первые годы учебы семья проживала в маленькой «казенной» квартире в центре села. Зимы были очень холодными, а печка – плохонькой, и тепла долго не держала. Поэтому приходилось с вечера натапливать ее как следует, чтобы хватило до утра. Но мало было истопить, нужно еще вовремя закрыть печную задвижку, чтобы тепло не уносилось наружу. Дело это не совсем простое, как может показаться: закроешь раньше времени печка окажется с угаром, закроешь позже упустишь тепло. Обычно задвижку закрывали отец или мать перед сном. Но два раза они ошиблись. И тогда могло случиться непоправимое, но родители, вовремя почувствовав ночью угарный газ, вскакивали и спасали крепко спавших детей. Сразу всех выводили на воздух, а позже, отдышавшись и проветрив жилье, отпаивали чаем с брусникой. И все вместе сидели за столом до утра, стоически перенося сильную боль в голове.

Школьный день для Вани с Варварой начинался затемно (зимой поздно светает). Их, сонных и вялых, мать поднимала и отправляла умываться и одеваться. Закончив кое-как эти процедуры, садились завтракать. Потом наскоро гладили пионерские галстуки, потерев их о бок пузатого горячего самовара, тускло блестевшего на столе прямо перед ними, и бежали в школу. В пятидесятые годы зимы в Сибири были очень холодными. Обычно в январе целую неделю стоял сорокаградусный мороз. Если температура опускалась еще ниже, по деревенскому радио школьников извещали, что занятия отменяются. Дети были довольны: их радовала даже не сама возможность не ходить в школу, а то, что оповещение обращено именно к ним, как ко взрослым, что о них помнят, заботятся.

В такие дни мать, выглянув утром в низкое, наполовину замерзшее оконце, с тревогой смотрела на дым из труб соседних домов, который не поднимался вверх, как обычно, а стелился по земле. Конечно, мать боялась за детей, которые были одеты бедновато, не по такой погоде. Обычно Варвара ходила в потертом пуховом платке и ватном пальтишке, а Ваня – в шапке и телогрейке, на ногах – валенки. В самый холод мать навертывала ребятам газеты на ноги поверх обычных портяночек: для тепла. Дорога в школу занимала немного времени, минут пятнадцать, но дети все равно успевали замерзнуть так, что незащищённая кожа на лице деревенела, а пальцы в рукавичках начинало щипать от боли.

Придя из школы и пообедав, Ваня с Варварой садились за тот же кухонный стол делать уроки. Поскорее покончив с этим, Ваня брал книжку и устраивался поудобней. Как-то раз зимой, когда Ваня оказался один дома и сидел «с книжечкой», как, сердясь, язвительно говорила Варвара, открылась дверь и вошли трое незнакомых мужиков. Они вполне дружелюбно и не грубо попросили Ваню дать им стаканы и разрешить посидеть немножко. Ваня разрешил, да и не мог не разрешить. Мужики сели за стол рядом с Ваней и достали бутылку водки. Надо сказать, они понимали, что сидеть долго и тем самым подвести Ваню нельзя, поэтому бутылку выпили хоть и спокойно, но споро. Уходя, они в знак благодарности оставили Ване кусок докторской колбасы. Ваня некоторое время с недоумением смотрел на нее. Что делать? Съесть? Но как-то совестно есть одному, втихаря. Оставить, чтобы всем досталось? Но тогда родители узнают, что Ваня наделал, и будут ругать его. Ваня посидел, подумал и выбрал первый вариант.

В то время каждый год школа устраивала в клубе концерт. Жители села любили эти представления, и зал обычно был полон – всем было интересно посмотреть на своих детей. К тому же, заезжие артисты нечасто баловали сельчан. Начиная с третьего класса, Ваня с Варварой были неизменными ведущими школьных концертов, «объявляли номера». Столь важным назначением они отчасти были обязаны своим звонким голосам и отличной дикции, отчасти тому, что составляли идеальную пару, поскольку были единственными среди школьников двойняшками, что выделяло их в глазах сельчан, особенно женщин.

Вот перед тяжелыми шторами занавеса, по краю сцены с разных сторон выходят Ваня и Варвара. Зал замирает и в тишине раздается громкий голос Варвары:

Начинаем концерт… средней школы.

Гремят аплодисменты. Тут подхватывает Ваня:

Первым номером нашей программы выступает хор, который исполнит песню ….

Опять аплодисменты. Шторы ползут в стороны, и на сцене перед зрителями предстают ученики всех классов, от мала до велика, выстроенные рядами по росту. Баянист дает первые аккорды и по команде все дружно начинают. Традиционно исполнялась патриотическая песня о Родине. Когда пение заканчивалось, и исполнители с шумом убегали за кулисы, объявлялась «пирамида». На сцену выходила группа школьников разного возраста, в трусах и майках. Ответственный за номер физрук школы из-за кулис шепотом, слышным всему залу, отдавал команды: «Делай раз!», и крепкие старшеклассники брались за руки, а ребята помладше вставали к ним на плечи. «Делай два!», и школьники еще поменьше взлетали на плечи предыдущим, образуя уже третий ярус. «Делай три!», и на вершине пирамиды непостижимым образом оказывался совсем уж незначительный пятиклассник и отдавал пионерский салют. В зале одобрительный гул, аплодисменты и испуганные вскрики: все построение немножко пошатывалось от напряжения и у некоторых зрительниц не выдерживали нервы. Но все всегда заканчивалось благополучно, и концерт продолжался. Варвара иногда выступала и с сольным номером. У нее был красивый и сильный голос, и она пела. Ваня тоже неплохо пел, но выступать со сцены не отваживался.

Глава III. Деревня

Деревня, в которой проживала Ванина семья, принадлежала к старинным забайкальским поселениям. Две гряды гор образовывали долину, в которой узкой лентой с востока на запад километров пять тянулась практически единственная деревенская улица. Говорят, что когда-то давно, еще в начале восемнадцатого века, тех людей в России, кто не принял церковную реформу (т.е. крестился «щепотью», а не «кукишем»), ссылали в Сибирь на поселенье. Эти-то ссыльные, их называли «семейскими», и начали строиться здесь, образовав западное крыло села. Потом стали прибывать люди из других мест Сибири и застраивать оставшееся место. С тех пор вся восточная часть села называлась Сибирью, а живущие там называли себя сибиряками. А посередине села оказались не сибиряки, не семейские, а просто русские люди без специального обозначения.

Ванина семья жила сначала на семейской стороне, потом посередине села, а потом снова оказалась в том дворе, где Ваня с Варварой родились. Рядом с их последним местом жительства стоял дом, построенный семейскими, как говорили, чуть ли не 200 лет назад. Он был сложен из могучих бревен, немного врос в землю, но не покосился и не сгнил. По-видимому, в те времена, когда село только начиналось, вокруг стоял величественный нетронутый лес, который сейчас уже не встречается.

Горы, окружавшие деревню, были постоянным источником увлечений всех ребят. Сначала, когда Ване с Варварой было лет пять-шесть, старший брат брал их с собой кататься на санках. Санки были самодельными, деревянными, а горы - высокими и крутыми. Разогнавшись с горы так, что глаза приходилось почти закрывать под напором ледяного обжигающего ветра, а душа уходила в пятки от страха, санки в конце спуска с разгона попадали на небольшой трамплин и взмывали вверх, отчего Ванино сердце вообще переставало биться в ожидании неминуемой катастрофы. Но все обходилось, хотя, конечно, случалось, и переворачивались при приземлении, и тогда все трое катились кубарем кто куда. Домой возвращались покрытые толстым слоем льда и затвердевшего снега. Сняв с себя всю одеревенелую одежду и развесив ее для просушки, дети усаживались у печки и молча блаженствовали от проникающего до самых промерзших косточек тепла и сладкой ломоты во всем теле.

Чуть позднее Ваня перешел на лыжи. Первые его лыжи тоже были самодельными. Делал их старший брат из каких-то обструганных дощечек. Сначала нужно было загнуть концы этих деревяшек так, чтобы они походили на лыжи. Для этого брат ставил большущую кастрюлю с водой на плиту, погружал в нее концы заготовок и держал в теплой воде до размягчения дерева. Сырые и разбухшие концы он запихивал в какую-то щель и понемногу загибал. Затем, после высушивания, к деревяшкам прибивались полоски кожи, выполняющие роль креплений. Все, лыжи готовы! Оставалось только поставить ногу в крепления и покрепче обмотать валенок кожаными полосками, чтоб лыжи не свалились. Потом появились магазинные лыжи, которые, конечно, были получше самодельных, но ненамного.

На таких лыжах, часто их ломая, Ваня с друзьями катался до самозабвения. Надо сказать, что в деревне катание с гор было очень популярным занятием среди всех школьников, младших и старших, уже десятиклассников. Если выходной день выдавался теплым, то у высокой горы с крутым, но гладким спуском (каких в деревне была не одна), собиралась толпа, и самые старшие показывали класс, на огромной скорости скатываясь с вершины и эффектно тормозя внизу, поднимая облако снега. Маленьким, как Ваня, дозволялось забираться не до самого конца, а съехать, например, с середины, но уж если по неразумности вскарабкался на вершину, с которой и смотреть-то вниз было страшно, то делать нечего, приходилось, холодея всем нутром, бросаться, очертя голову, вниз.

Накатавшись с высокой горы маленькие, по дороге домой, оттачивали мастерство в сравнительно небольших овражках. Верхняя песчаная кромка оврага выветривалась и превращалась в отвесный обрыв высотой около метра, а затем шел обычный спуск. Вот с такого-то трамплина, с места, и предстояло прыгнуть и удержаться на ногах. Сложность маневра состояла в том, что, если начинать его робко, с недостаточной скоростью, то передние концы лыж касались земли под обрывом, в то время как задние были еще на обрыве, и лыжи ломались под тяжестью хозяина. Поэтому нужно было подойти поближе к кромке и, собравшись, сильно оттолкнуться, так, чтобы успеть проскочить опасное промежуточное положение. Ванин друг Вовка владел этим искусством в совершенстве, но и Ваня был неплох. Когда Ваня учился в пятом классе, в школе появился новый учитель по физике. Он был мастером спорта по лыжным гонкам и, тренируясь, избегал все окрестные горы. Однажды он увидел, как Ваня с Вовкой прыгают с трамплинов, и на следующий день с восхищением рассказывал об этом в школе.

Зимними вечерами в деревне мужчинам делать нечего. Никакими поделками они не занимались, не было надобности, телевизор еще не появился. И мужики часто ходили к знакомым в гости, посидеть, поговорить. К отцу приходил его брат, Михаил. В телогрейке, в серых высоких валенках, он садился у входной двери, не раздеваясь, хотя в доме было тепло, и никакими силами его нельзя было заставить пройти в комнату. Так они и сидели: отец за столом в кухне, а Михаил – в конце узенького коридорчика из кухни ко входу. Разговор был неспешным. Деревенские события были слишком мелкими для обсуждения, да и не любили они сплетничать, поэтому говорили, в основном, о политике, перекидываясь короткими фразами, иногда надолго умолкая. Эти паузы их нисколько не смущали. Ване нравилось слушать их неторопливую беседу, слышать их голоса. Он не вникал особенно в суть разговора, а просто с интересом следил, как и отец, и Михаил, пытались простодушно, на деревенский лад, представить прочитанное в газете или услышанное по радио, выдавая это за свой собственный анализ.

Только один раз они по-настоящему взволновались. Оба прочитали книжку рассказов Конан Дойла. Прочитанное задело их за живое, поскольку во всех подробностях бурных и кровавых событий, творившихся вокруг великого сыщика, они «разобрались» так, как если бы сами в них участвовали. Подолгу и возбужденно они обсуждали и растолковывали друг другу смысл поступков героев рассказов, попутно восхищаясь умом автора.

И что характерно, он все объясняет!

с жаром заключал отец, комментируя манеру писателя, и оба снова погружались в детали того, что происходило на улицах далекого города Лондона, ставшего на время родным.

Сам отец частенько ходил к знакомым старикам, деду Антону и бабке Антошихе. На самом деле бабку звали Авдотьей, но в деревне имена как-то не прививались. Ваня тоже любил бывать у них. Однажды, зайдя к ним зимой, Ваня увидел расхаживающего по двору деда Антона в какой-то легонькой фуфайке, с непокрытой седой головой и метлой в руках. Эта картинка запала Ване в душу: несмотря на возраст (ему было за 70), дед Антон оставался по-крестьянски здоровым и закаленным человеком, чему можно было только позавидовать. Дед Антон был не особенно разговорчивым, зато словоохотливая бабка с лихвой компенсировала мужнину молчаливость. Эта подвижная, худощавая старушка, с лицом, ставшим коричневым от времени, большими черными на выкате глазами, черными же вразлет бровями и горбатым носом, была истинным хозяином в доме. Больше всего она походила на цыганку или на бабу Ягу, но не злую и коварную, а веселую и озорную. Ходила в неизменном семейском наряде, т.е. сарафане, кичке и с крупными желто-коричневыми бусами на шее. Бабка расхаживала по двору в бесконечных крестьянских заботах, и если отдавала распоряжения, то делала это весело и незлобно, так, что ей никто не возражал. Никогда Ваня не видел бабку Антошиху задумчивой или печальной, никогда не слышал, чтобы она ругала кого-то.

Долгое время бабка была как бы домашним Ваниным врачом. Все Ванины болезни она лечила одним способом. Когда у Вани образовался на руке небольшой нарыв от необработанной ранки, бабка повела его в амбар, сняла с полки литровую банку солидола, почерневшего от времени, и, зачерпнув полную ладошку, широким мазком положила чуть не на всю руку. Через два дня все прошло. В другой раз у Вани заболела нога, и опять бабка Антошиха, амбар, солидол и… нога как новенькая.

Лет через десять Ваня, приехав домой на каникулы, узнал, что бабка Антошиха померла. Похоронили ее на солнечном пригорке немного в стороне от кладбища, но поближе к дому. Ваня с грустью посидел у ее неприметной могилки, вспоминая все светлые минуты детства, связанные с ней. Как оказалось, это был едва ли не единственный случай, когда Ваня сознательно, не по соблюдению обязательной даты, пришел на могилу человека, с которым не состоял в родстве.

У Вани иногда сильно болела голова после того, как он «стряхнул» ее. Тогда мать вела его к другой старухе, Лефашихе, «править голову». В противоположность Антошихе, Лефашиха была высокой, прямой, молчаливой старухой, с бледным худым лицом и глубоко посаженными выцветшими глазами. Она сажала Ваню на табуретку посреди пустого двора, вынимала из кармана тонкую старую бечевку и мерила окружность Ваниной головы, угольком делая отметку на бечевке. Потом она принималась мять голову, время от времени повторяя измерения, и каждый раз отметка на бечевке приходилась на другое место. Не то Ванина голова уменьшалась, не то, наоборот, разбухала под ее руками, этого Ваня не узнал. Но минут через пятнадцать энергичного растирания боль проходила.

Потом долгое время Ваня вспоминал эту процедуру и при удобном случае с улыбкой рассказывал о ней друзьям как о забавном деревенском чудачестве. Но поскольку головная боль часто преследовала уже взрослого Ваню, то однажды он задумался, а что же Лефашиха с ним делала? И вдруг, спустя каких-нибудь пятьдесят лет, простое и очевидное предположение посетило его невзыскательное воображение: да она же просто массировала Ванину голову, приводя в норму сосуды под кожей, которые по каким-то причинам оказывались суженными (или, наоборот, расширенными, кто их знает) и создавали неправильное давление на примыкающую ткань. А раз так, то Ваня и сам может снимать боль. Он попробовал, и получилось! Надо только очень сильно, не жалея себя, пальцами растирать те участки под кожей, которые сама голова и подсказывала.

Когда Ваня с Варварой учились еще в четвертом классе, старшая сестра уже окончила школу и уехала в Город осваивать профессию бухгалтера. За ней последовал и старший брат, поступивший в ПТУ при заводе. Мать с отцом подкопили немного денег и купили дом (за 1200 руб., а всем говорили, что за 800). До сих пор они жили в казенной квартире. Новый дом был на самом деле не новым, а уже вполне приличного возраста, но для Телегиных он был первым собственным домом. При доме был большой участок, позволявший посадить огород, разбить небольшой сад и еще оставалось место для картошки. Дом стоял посреди двора («не в улицу», как говорили деревенские, и снисходительно кривили губы), по странному стечению обстоятельств как раз того самого, где когда-то, в раннем Ванином детстве, его чуть не забодала корова Майка. Во дворе напротив дома располагался амбар с сохранившимися чертами старинных деревенских построек. По деревенским меркам дом был средних размеров, с высоким крылечком и остекленной верандой, по стенам которой тянулись синие и розовые вьюнки. Летом двор наполовину зарастал мелкой травой, что его только украшало, и по ней от ворот до крыльца тянулась песчаная тропка. Вокруг дома Телегины посадили сад и огородили его легким заборчиком, чтобы не забредали куры.

Сад в Забайкалье не очень похож на настоящий. В саду у Телегиных росли кусты малины, смородины, сирень с черемухой, и одно дерево «сибирской яблони», иначе ранетки. После этого все окна дома стали выходить в сад.

Через пару лет наняли двух плотников, которые поставили в огороде баню. А еще через некоторое время отец с Ваней (Ваня уже стал крепнуть к этому времени) соорудили в огороде небольшой бассейн, служивший не для купания, а как резервуар для воды, которой поливали огород. Почистили немного старый колодец и установили в нем электрический насос, а по всему саду и огороду протянули водопровод. В самом доме дальний родственник отца, искусный столяр, установил филенчатые двери между комнатами, покрасив их в яркий голубой цвет, отчего дом преобразился и помолодел.

Так постепенно дом превратился в уютное жилище, в котором все, и большие, и маленькие, любили бывать. Прошло время, дети разъехались, отец с матерью умерли, в доме стало некому жить и его пришлось продать. Как-то Ваня, уже совсем старик, получил по электронной почте фотографии, при виде которых у него сжалось сердце. Это были фотографии макета их старенького дома, сделанного Ваниным племянником Серегой и уже его внуком Дениской. Серега в детстве много времени проводил в этом доме, у деда с бабкой, и тоска по дому жила в нем так же, как у всех остальных.

В новом хозяйстве родители с энтузиазмом принялись сажать огород, благо было где. Лето в наших краях короткое и жаркое, но некоторые культуры успевали дать неплохой урожай, не смотря на жесткие условия. Отец, войдя во вкус после первых скромных опытов и, как многие мужчины, мыслящий масштабно, но не практично, решил резко увеличить огородное хозяйство.