В плену королевских пристрастий

– Вы поклялись… поклялись в церкви, Вы не сможете, – в ее глазах засверкали слезы.

– Еще до этого я поклялся, что отдам Вас ему, так что вся эта церемония в церкви была не больше, чем фарс для окружающих. Вас кстати, по отношению ко мне, она тоже ни к чему не обязывает, Ваша Светлость.

– Алекс, я молю Вас… – герцогиня шагнула к нему и опустилась на колени, по щекам ее текли слезы, – молю… не надо, не делайте этого… я буду верной женой… он же не смог сломить Вас тогда, много лет назад… Я знаю об этом. Почему Вы пообещали отдать ему меня?

– Встаньте, герцогиня, не надо так унижаться. Это все равно ничего не изменит. Кстати, моя первая жена тоже побывала в его постели, правда, в отличие от Вас, по своей доброй воле. Я силой заставил ее уехать, узнав об этом. Поэтому до сих пор точно не знаю, кто отец моей третьей дочери: я или король… Однако сейчас у меня есть они, три моих дочери, и плевать, что, может, последняя и не моя… все равно жизнь любой из них мне дороже Вашей чести. Можете презирать меня, можете ненавидеть… мне все равно. Я согласился быть Вашим мужем, и я буду потакать любым Вашим желаниям, терпеть все Ваши капризы. Вы можете делать все, что захотите… и помыкать мной как Вам заблагорассудится… но все это будет только завтра. Сегодня Вы будете принадлежать ему.

– Герцог, он сказал, что убьет Ваших дочерей? Вы только поэтому согласились? – герцогиня схватила его руку, и в ее огромных, синих глазах, влажных от слез, вспыхнула надежда. – Так мы не позволим ему… мы сейчас же уедем… В конюшнях наверняка есть прекрасные скакуны, а сегодня он не посмеет устроить погоню… Мы заберем ваших дочек и отправимся в Троицкий горный монастырь… Нас там примут… там живет мой духовный отец, он обязательно поможет нам, и король не сможет причинить им зла… Я все сделаю для этого, клянусь.

– Встаньте, герцогиня, – герцог отдернул руку. – Неужели Вы думаете, я соглашусь отдать своих дочерей в монастырь? Ради чего? Ради Вашей репутации? Так король и так сделает все, чтоб на Вас и тени подозрений не пало… Ведь, как Вы, надеюсь, понимаете, ему ничего не стоило силой овладеть Вами еще в замке Маунткасл. Но он не сделал этого. Так что Ваша репутация будет незапятнанна. Никто ни о чем не узнает.

– Как никто? А Бог? Вы надеетесь обмануть Бога, милорд? – герцогиня медленно поднялась с колен и, гордо выпрямившись, в упор посмотрела на него. В глазах ее больше не было слез. – Вы мой супруг перед Богом, Ваша Светлость… И Вы смеете отказываться от меня и хотите меня заставить принадлежать другому только потому, что уверены, что это не станет достоянием гласности? Вы действительно страшитесь лишь людского осуждения?

  Алекс Тревор залпом осушил еще один кубок вина и, криво усмехнувшись, посмотрел на нее:

– Не надо, герцогиня, пытаться пронзить меня яростным взглядом. Это еще не удавалось никому. Вы верите в христианские догмы, что ж прекрасно… только не требуйте такой же веры от меня… Меня в первую очередь интересует моя репутация и мое положение в обществе, а не душевная святость. Мне до нее далеко. Когда-то по молодости, ради, как мне тогда казалось, чести рода, я принял скоропалительное и непродуманное решение, которое стоило моей семье очень дорого. Больше так опрометчиво я не поступлю… Идти против воли короля, убежденного, что закон предназначен исключительно для удовлетворения его собственных желаний – это безумие.

– Алекс, Вы погубите свою душу и мою… не надо…

– Да, хватит так печься о собственной душе! – с раздражением проговорил он. – Съездите в свой горный монастырь, покаетесь… Весь грех будет на мне, это я Вас принуждаю… Вы лишь жертва, герцогиня. Господь, таких любит, он Вас простит.

– Не богохульствуйте, герцог! – в голосе его супруги зазвенел такой метал, что герцог удивленно взглянул на нее.

– А Вы оказываетесь, не столь нежны, как казалось на первый взгляд, – иронично протянул он.

– Это точно! И если Вы сейчас же, пока не поздно, не измените своего решения… Ваша жизнь и жизнь Ваших дочерей будет похожа на кошмар. Вы будете жалеть о сегодняшней ночи всю оставшуюся жизнь! Одумайтесь, герцог!

– Так Вы угрожаете мне и собираетесь мстить? Я слышал, Вы долго жили в монастыре, и думал, Вы добрая христианка… и прощаете всех… – губы герцога изогнулись в усмешке.

– Не Вам судить меня, герцог… Насколько я добрая христианка, решит Господь. Я лишь предупреждаю, что подобное решение может стоить Вам очень дорого. И от моего прощения здесь не будет зависеть ничего, Вы сами никогда не простите этого себе… Сама жизнь заставит Вас раскается и не раз.

– Да неужели? Это Вас в монастыре научили так ловко прикрывать собственные намерения завесой жизненных предопределений? Я думал, там учат только читать молитвы.

– Герцог, мне не надо ничего прикрывать. Я заранее, открыто хочу предупредить Вас, что я не святая… и умею не только читать молитвы. Когда-то, с оружием в руках, я отстаивала то, что мне дорого…

– С оружием? – герцог пьяно расхохотался, потом встал и схватил супругу за плечи. – Так поднимите его, дорогая… Попробуйте самостоятельно защитить собственную честь сначала от меня, а потом от короля… Чего Вы ждете? Или заранее знаете, что Ваша попытка будет обречена на неудачу? Так я Вам скажу больше, она будет лишь смешна…

– Милорд, сегодня церковь и Господь благословили Вас стать моим супругом, они дали Вам власть надо мной… – голос герцогини вдруг обрел необычайную мелодичность и зазвучал тихо и проникновенно. – Если произойдет то, что Вы задумали, это разрушит все. Еще не поздно остановиться и все исправить… Подумайте, именно в Ваших руках сейчас наша судьба, наше будущее. Оно может быть светлым и прекрасным… Но один Ваш неверный шаг способен превратить всю нашу дальнейшую жизнь в пылающие руины.

– Алина, – герцог впервые назвал супругу по имени, – Вам бы проповедницей быть… Своей проникновенной речью Вы можете растрогать даже камни… Мне хочется пасть перед вами на колени и умолять указать мне путь в наше будущее, без пылающих руин и развалин… не будь я таким прагматиком, уже сделал бы это… – он мрачно усмехнулся, потом, разжав руки, вновь опустился на стул и, обхватив голову руками, тихо добавил: – Поздно, Алина… Слишком поздно… Я верю, что Вы можете сделать невыносимой как мою жизнь, так и моих дочерей… но исправить что-то уже невозможно.

– Милорд, еще не поздно! – она склонилась к нему и в свою очередь, обхватив его за плечи, несильно тряхнула, – Вы должны лишь поверить. Выход всегда есть. Господь не оставит нас!

– Странно только, что при этом участь Вашего первого супруга была столь горька, герцогиня! – приподняв голову и взглянув на нее, зло бросил он в ответ. – Вы ведь не можете не догадываться, что вся его вина состояла лишь в том, что он был обвенчан с Вами. Так почему же Вы не остались ему верны и не вернулись в монастырь? Вы покорились воле короля, герцогиня? Тогда почему не хотите покориться ей вновь?

– Я покорилась закону, а не прихоти и воле короля… – гордо выпрямилась та.

– В нашем государстве это одно и тоже, – иронично заметил герцог и сурово добавил: – Миледи, довольно препирательств, – он наполнил вином и осушил очередной кубок, – превращать мою жизнь в кошмар Вы начнете завтра. А сейчас отправляйтесь в спальню и приготовьтесь достойно встретить короля, если не хотите, чтобы я привязал Вас к постели.

– Это Ваше окончательное решение, милорд? – каким-то очень отстраненным голосом спросила она.

– Да, миледи, – кивнул он. – Надеюсь, Вы исполните мою волю, и мне не придется применять силу. Позвольте мне сопровождать Вас.

  Не проронив ни слова, герцогиня медленно вышла из залы, а герцог, поднявшись из-за стола, последовал ней.

  Они медленно прошли по ковру из лепестков роз к лестнице, поднялись на второй этаж и приблизились к спальне. Герцог Тревор распахнул резную массивную дверь, пропустил вперед супругу, после чего закрыл дверь и запер ее торчавшим в замочной скважине ключом, затем положил его себе в карман и, спустившись вниз, пошел отворять ворота замка.

  Всматриваясь в темноту, герцог старался расслышать стук копыт, ожидая появления короля. Он неподвижно стоял у приоткрытых ворот, когда рядом с ним внезапно из темноты возникла фигура, закутанная в дорожный плащ. Герцог выхватил кинжал, намереваясь всадить его клинок в незваного гостя, когда тот неожиданно поднял руку, и голосом короля тихо произнес:

– Нехорошо, Алекс, убивать гостей на пороге.

  Спрятав кинжал, герцог почтительно склонился перед королем, пропуская его в замок, и запер за ним ворота.

– Я не сразу узнал Вас в темноте, Ваше Величество, – тихо произнес он.

– Герцогиня слишком дорога мне, чтобы я мог позволить хоть кому-то узнать меня, – ответил король, небрежным жестом сбрасывая на руки герцога дорожный плащ. Одет он был в скромный костюм мелкоземельного дворянина.

– Вы один и пешком, мой государь?

– Доверенный немой и безграмотный слуга ждет меня с лошадьми в овраге у замка. На рассвете мы уедем, думаю, никто не должен узнать о нашем визите. Где она?

– В спальне.

– Она знает?

– Да, я сказал ей.

– И что же?

– Герцогиня умоляла пощадить ее честь, предпочитая укрыться в монастыре.

– И что ты сказал ей на это?

– Монастырь не то место, где ей надлежит быть сегодня, – ответил герцог.

– Тверда твоя воля, – усмехнулся король.

  Герцог Тревор усмехнулся и, достав из кармана ключ, протянул его королю: – Дорога к спальне вся из лепестков роз. Я буду здесь, – герцог открыл наугад одну из ближайших дверей. – Вот только вино прихвачу из обеденной залы. Сегодня все-таки день моей свадьбы.

  Отворив дверь ключом, король шагнул в спальню, и увидел герцогиню, стоявшую на коленях и молившуюся рядом с широкой кроватью, украшенной гирляндами живых цветов. Он обернулся к двери, запер ее, а затем вновь повернулся к своей избраннице, иронично заметив:

– Не соблаговолите ли подняться с колен, чтобы засвидетельствовать нижайшее почтение своему королю, герцогиня?

  Плечи герцогини под тонким покровом кружевного свадебного платья напряглись. Тяжело вздохнув, она медленно поднялась, обернулась к нему и, присев в низком поклоне, склонила голову с высокой, красиво уложенной прической из ее роскошных, густых волос.

– Приветствую Вас, мой государь, – тихим голосом проговорила она. В глазах ее блестели слезы.

  Король шагнул к ней и порывисто обнял:

– Алина, не плачь… никто об этом не узнает, клянусь. Твой супруг будет тебе покорен, все будет так, как ты пожелаешь… Никто не посмеет даже намеком оскорбить тебя… Помнишь, ты говорила о землях для горного монастыря, я пожертвую их, даже больше, чем они просили… и дам деньги и земли на создание новых там, где ты только скажешь…

  Она стояла в его объятиях, даже не делая попыток вырваться, лишь слезы струились по ее щекам и драгоценными брильянтами сверкали в широко распахнутых синих глазах.

– Прошу тебя, не плачь, – повторил король, нежным движением вытирая слезы с ее лица. – О чем ты плачешь?

– О душе, которую потеряла, – то ли проговорила, то ли выдохнула она с таким чувством, что король испуганно разжал руки.

– Что ты говоришь? Как ты можешь так говорить?

– Вы растоптали ее вместе с герцогом в прах… смешали с грязью… ее больше нет… И сейчас здесь лишь тело, которое полностью в Вашей власти. Берите его и владейте им. Оно больше не нужно мне. Ведь Вы для этого пришли? Время быстротечно, а ночь коротка. У Вас не так много времени до рассвета… скоро это тело, что так привлекает Вас, потеряет всякую привлекательность…

– Алина, что за речи?

– Я говорю: поторопитесь, государь… у Вас осталось совсем мало времени… тело без души не может жить и умирает.

– Алина, что ты задумала? – король легонько тряхнул ее за плечи, воскликнув: – Я не позволю тебе умереть!

– Есть тот, кто выше земной власти, мой государь…

– Почему в мыслях твоих, что он позволит тебе то?

– Я знаю… поэтому и говорю "поторопитесь", – герцогиня сказала это очень тихо, но так уверенно, что у короля перехватило дыхание. – Вы можете сейчас мне не верить… но обязательно поверите на рассвете… Я знаю, что умру на Ваших руках, и моя смерть будет для Вас шагом к ВЕРЕ… Завтра на рассвете, оплакивая меня, Вы уверуете в Него… Ваша жизнь будет нелегка, а путь будет путем страданий… но это будет путь к Нему, так как лишь Он сможет утешить Вас…

– Я не трону тебя… не трону… Только не умирай! – прошептал король, нежно коснувшись пальцами ее щеки.

– Как я могу? То не в моей власти, – печально покачала головой она. – Пусть свершится то, что должно…

– А если не свершится? – с легкой улыбкой спросил король.

– На все воля Божья… – она вновь качнула головой и повторила, – на все чистая, святая Воля Его.

  В ее словах слышалась печаль, понимание своей участи и готовность кротко принять ее. Король отстранился и потрясенно смотрел на нее. А потом, словно внезапно решившись на что-то, заговорил:

– Алина, я верю во все, что ты сказала, и готов следовать тем путем к Господу, который он укажет мне.

  Он молитвенно сложил руки и повернулся к распятию:

– Господи, не отнимай у меня этот светоч, который указал мне путь к Тебе… Я не посягну на ее честь, постараюсь беречь ее и следовать ее советам… Она нужна мне, Господи! Не отнимай ее у меня. Лишь она способна провести меня по тому пути, что Ты уготовал мне. Не лишай меня ее света, чтоб я не сбился с пути истинного.

– Вы действительно этого хотите? Хотите встать на путь истины и готовы идти этим путем? – герцогиня удивленно распахнула свои большие глаза, чуть склонив голову набок, и продолжила: – Тогда я просто счастлива, мой государь… Счастлива, чтобы ни случилось со мною в дальнейшем… – на ее лице появилась очаровательная улыбка.

– Алина, когда ты так улыбаешься, я готов сделать для тебя что угодно…

– Так сделайте… сделайте, что обещали. Пожертвуйте земли горному монастырю, – ее улыбка стала еще шире.

– Хорошо, обещаю, – кивнул король и, взяв ее руку, поднес к губам, – а я могу в свою очередь попросить тебя?

– Конечно.

– Я хочу, чтобы между нами установились душевно близкие отношения… Я хочу найти путь к Богу, и ты должна мне в этом помочь.

– Я постараюсь, мой государь…

– Алина, я был бы очень признателен тебе, если бы ты, хотя бы изредка называла меня по имени – Артур, я ведь твой двоюродный брат… Твоя мать была сестрой моего отца. Ты сможешь? Или боишься, что после этого все посчитают тебя моей новой фавориткой?

– Меня не занимает людская молва, если я честна перед Богом. Я буду к Вам обращаться так, как Вы пожелаете, Артур.

– Благодарю тебя, моя драгоценная кузина, – он снова нежно и почтительно поцеловал ее руку. – Но если тебе действительно все равно, что о тебе думают другие, пусть тогда твой супруг будет уверен в том, что я получил желаемое.

– Хорошо, пусть так, – согласно прошептала она.

  Король улыбнулся:

– А теперь прошу, расскажи мне о Боге. Не о том, о ком говорят священнослужители, а о том, который в твоем сердце. И еще о том, кто открыл тебе путь к нему. Я знаю, ты долгое время провела в горном монастыре… Расскажи. До рассвета еще много времени.

  Она чуть обернулась к нему и, заглянув в глаза, мелодичным и чарующим голосом заговорила.

– Бог – это любовь. Бог – это любовь вечная, бесконечная, и ощущать ее, стремиться к ней – это уже счастье… Бог любит всех настолько, что послал себя же в образе сына своего на землю нашу грешную и принял страдания и мученическую смерть во искупление грехов всех и каждого. Эту любовь надо понять, почувствовать и открыть ей сердце и, приняв эту любовь, постараться стать достойным ее, чтобы вместить еще больше. Это путь бесконечный, потому что бесконечна любовь Божия. Откройте свое сердце Богу, и Вы ощутите любовь Божию. Она везде… В прекрасных рассветах и великолепных закатах, в пении любой самой маленькой птички и в гордом полете огромного орла. Господь дарит это всем: и богатым, и бедным, и тем, кто знатен, и тем, кто нет, и праведникам, и грешникам, всем нам, живущим… Порой мы закрываем свое сердце, потому что не можем вместить бесконечную любовь Его, погружаемся в суету обыденности и перестаем видеть то, чем он щедро одаряет нас. Перестаем ценить красоту бытия и чувствовать любовь Его.

– А что такое смерть, это тоже проявление любви Его? – погружаясь в бездну ее глаз, спросил король.

– Я считаю, что наша жизнь – это возможность для каждого прийти к Богу, открыть Ему сердце свое и душу свою. Для тех, кто успел это сделать, смерть – это начало воссоединения с Богом, а для тех, кто не успел, не смог или не захотел – это конец.

– Так на рассвете ты хотела воссоединиться с Богом?

– Вы считаете, что можно этого хотеть, когда душа твоя отравлена сомнениями, болью, отчаянием, разбита и втоптана в грязь? Я не то что хотеть, я даже мечтать, о таком не смела… Однако Господь был милостив ко мне и дал мне силы принять свою судьбу, смириться с ней. Ведь все в руках Божиих… и лишь Ему решать, кто чего достоин. Уверовавшие в свою безгрешность праведники могут оказаться менее достойными, чем раскаявшиеся грешники. Но, как видно, Господь лишь испытывал меня, послав возможность изменить судьбу… Хотя рассвет еще не наступил…

  Король нежно провел рукой по щеке Алины, – Господь не только тебе открыл глаза. Ты необыкновенна.

– Скажите, мой государь… я должна знать правду. Герцог Риттенберг действительно был невиновен, и лишь я причина его казни?

– Это тебе герцог Тревор сказал? – скривил губы король. – Нет, мое сокровище… Ты ведь слышала его признание, герцог Риттенберг был не тот человек, которого можно было заставить оговорить себя. Он действительно стоял во главе заговора, и бумаги, найденные при нем, подтверждали это… я, конечно, мог бы лишь лишить его всех регалий и сослать… Но оставлять в живых тех, кто пытается свергнуть мою власть, не в моих правилах.

– Я до сих пор не могу поверить, в то, что герцог осмелился посягнуть на Вашу власть… Он был замечательный человек. Он много раз защищал монастырь и спас меня из плена… Поэтому когда отец-настоятель сказал мне, что я должна покинуть монастырь, потому что мне уже исполнилось девятнадцать лет и по закону я должна выйти замуж, иначе род Тоддов прервется, и герцог просит моей руки и у него есть Ваше согласие на наш брак, я, не раздумывая, согласилась. Я была уверена, что герцог достойный человек… Как могло случиться, что он встал во главе заговорщиков? Зачем? Ведь мы же меньше двух месяцев назад обвенчались… мы только приехали в его родовой замок, как за ним пришли стражники.

– Как меньше двух месяцев? – король изумленно посмотрел на нее. – Я дал разрешение герцогу на этот брак около двух лет назад… Он еще тогда сказал, что обвенчался с тобой, но ты не хочешь уезжать из монастыря, пока не родится наследник. Он много о тебе рассказывал, правда, никогда не говорил, какая ты красавица.

– Как больше двух лет? – в свою очередь удивилась герцогиня. – Два года назад я впервые увидела его, а он меня… Его тогда спасли монахи на горном перевале, и я выхаживала его. Потом, правда, он действительно приехал и просил моей руки, но я и помыслить не могла, что мне придется когда-нибудь покинуть монастырь. Я сказала в ответ, что отказала бы даже королю… С тех пор герцог не беседовал со мной об этом, но стал часто бывать в монастыре. Помогал возводить укрепления, отражать набеги горцев. Учил меня обращаться с оружием, стрелять, метать нож, учил некоторым приемам… Мне тогда все это несколько раз жизнь спасало… А когда однажды горцы подкараулили меня на тропе и увезли, пробрался в их лагерь и спас меня… Герцог был благороден, храбр и честен. У меня в голове не укладывается, что он мог нарушить присягу на верность своему королю и стать во главе заговорщиков…

– Он хотел сделать тебя королевой, – неожиданно рассмеялся король, – он считал, что ты этого достойна… И он был прав. Когда-нибудь я сделаю тебя ею.

– Нет, мой государь, – герцогиня почтительно склонилась перед ним, – у Вас уже есть королева… Вы обещали, что не предпримете ничего против нее… а у меня теперь вновь есть законный супруг.

– Не будем заглядывать вперед. На все воля Божия, – король согласно наклонил головой. – Скажи лучше, почему ты оказалась в монастыре и как ты пришла к Богу.

– Как там оказалась… – Алина задумчиво подняла глаза кверху. – Вы, наверное, знаете, что моя мать умерла при родах, а мой отец, герцог Тодд, был однолюбом, поэтому он отказался жениться еще раз. Он очень страдал оттого, что моя мать умерла, и не мог простить мне, что именно я стала причиной ее смерти, поэтому он отказался видеть меня. Пока я была маленькой, няньки старались сделать так, чтоб я никогда не попадалась на глаза герцогу. А однажды, когда мне было лет семь, я сама пришла к герцогу в надежде заслужить если не его любовь, то хотя бы его внимание… я пыталась объяснить, что люблю его… но он отправил меня в горный монастырь, где в двух небольших обителях жили семь монахов и четыре монахини. Герцог Тодд знал когда-то отца-настоятеля и написал ему, и он согласился взять меня на воспитание. Я попала туда отчаявшимся ребенком, не ждущим ничего хорошего от жизни, ненавидящим весь мир и в первую очередь собственного отца, потому что я не могла простить ему, что он не любил меня и отверг мою любовь… И там, среди голых скал и очень тяжелой жизни я, к собственному огромному удивлению, нашла столько доброты, любви и ласки, что этого хватило с лихвой и чтобы вылечить мое разбитое сердце, и чтобы суметь открыть свое сердце для любви того, кто любил меня всегда – любви Божией, – герцогиня помолчала немного, а потом добавила: – и чтобы суметь простить отца. Хотя сумела я это сделать лишь после его смерти. Он так и не захотел перед ней со мной встретиться.

– История очень печальная, Алина.

– Что в ней печального? – удивилась та и внимательно посмотрела на короля. – Я нашла свой путь к Богу, а это стоит любых трудностей и испытаний.

– Похоже, ты действительно нашла этот путь.

  Она согласно кивнула и продолжила:

– Я, например, всегда чувствовала, когда угрожает опасность тем, за кого я молюсь. Отец-настоятель всегда говорил, что Господь, видно, очень любит меня, раз дает это знать.

– Как же тогда, если ты чувствуешь опасность, еще в монастыре сама в плен попала?

– Я чувствовала, но не идти не могла. Один из священников был очень болен, ему нужно было лекарство. Мы пошли с сестрой Ниной, совсем молоденькой монахиней. И на обратном пути, я поняла, что нам не пройти – засада. Нина с лекарством спряталась, а я отвлекла горцев на себя. Попыталась увести их подальше от тропы, а потом, конечно, они схватили меня. В горах трудно убежать, к тому же от жителей гор…

– За кого же ты теперь Бога молишь?

– За отца-настоятеля, за монахов и монахинь монастыря, за моих умерших родителей и казненного супруга, а теперь еще и за Вас буду… – она замолчала ненадолго, а потом добавила: – больше у меня нет никого близких.

  Король, не сводивший с нее восхищенного взгляда, вдруг понял, что в ее лице нашел того, кто будет не только молиться за него, но и искренне сострадать. Он обрел того, кого с ним рядом никогда еще не было, – обрел друга.

– Счастлив слышать это, – улыбнулся он.

  За разговорами время до рассвета пролетело незаметно.

– Ну что ж, моя дражайшая кузина, – король поднялся, – не забывай молиться обо мне, ты теперь в ответе за мою грешную душу.

– Я буду молить Бога о Вас, Ваше Величество, о том, чтобы Господь хранил Вас и окормлял.

– Да будет так, – промолвил он, после чего подошел к двери, отпер ее и, не оборачиваясь, вышел.

– Храни Вас Господь, мой государь – прошептала ему вслед герцогиня и осенила его крестным знамением.

  2

  Кэти была во дворе замка, когда в распахнутые ворота, которые проржавели настолько, что уже не закрывались, въехала роскошная карета, запряженная парой великолепных лошадей. Кэти испуганно замерла. Она помнила слова отца и с трепетом ожидала появления королевского посланника. Карета остановилась напротив лестницы главного входа, кучер спрыгнул с козел и, распахнув дверку, спустил подножку. Сердце Кэти судорожно забилось. Однако из кареты вышел не королевский посланник, а богато одетая немолодая дама. Осторожно спустившись, она оглянулась вокруг и, заметив Кэти, направилась прямо к ней.

– Скажите, милая девушка, где я могу найти дочерей герцога Тревора? – спросила она.

– Я старшая из них… – Кэти чуть склонила голову.

– Неужели… – растерянно протянула незнакомка, а затем, поджав губы и в упор глядя на Кэти, продолжила: – Подобная одежда, что на Вас, моя дорогая, скорее пристала простолюдинке, чем Вам.

  Кэти покраснела и потупила взор. С тех пор как они уехали из столицы, Кэти не видела столь шикарно одетых дам. Роскошные наряды она видела лишь на пыльных портретах в гостиной замка. Она считала, что ее платье, которое перешила ей из нарядов матери их старенькая служанка, очень красивое, ведь ее сестры ходили в худших, донашивая то, что становилось мало ей. Однако теперь ей стало очень стыдно от того, как оценила ее наряд незнакомка. А о том, что может сказать она, увидев платья сестер, Кэти даже думать было страшно. Ей хотелось убежать, только бы не видеть этих презрительно сжатых губ.