В плену королевских пристрастий

– Вы хотели переговорить со мной?

  Алина медленно поднялась и обернулась. Рядом с ней стояла высокая и стройная монахиня средних лет с достаточно грубыми чертами лица и очень пронзительным и жестким взглядом.

– Да, матушка, хотела, – чуть склонила голову Алина.

– Не Вам так называть меня, – строго прервала ее она.

– Как же обращаться к Вам позволите? – на губах Алины появилась лукавая улыбка.

– Ваше святейшество игуменья, – холодно проронила та.

– Ваше святейшество игуменья, я очень прошу Вас изменить меру наказания для моей младшей дочери. Я понимаю, она провинилась и вела себя неподобающим образом. Но она ребенок. И я категорически возражаю как против ее телесных наказаний, так и против того, чтобы ее держали в подвале.

– Как же Вы предлагаете ее наказывать?

– Лишите ее прогулок или иных развлечений, пусть читает Библию на коленях.

– Здесь не бывает развлечений, а Библию на коленях она читает и так. Еще есть предложения?

– Она ребенок, а Вы обращаетесь с ней словно с преступницей.

– Ваш супруг знал условия содержания в монастыре, делать для Вашей дочери исключения я не намерена.

– Сделаете. Вам передали приказ короля о том, что я имею право определять условия содержания здесь моих дочерей. И я их определю! Девочек не будут ни бить, ни сажать в подвал!

– Вы собственными руками роете им могилу! Мало того, что сами по уши в дерьме, еще дочерей в такое же дерьмо затащить хотите? У них есть шанс, души свои спасти, а Вы хотите его у них отнять. Злитесь, что у Вас такого нет и их за собой потащить ад пытаетесь?

– Шанс спасти душу есть у всех. Даже разбойник, к кресту пригвожденный, имел его. А потом насильно, с помощью наказаний в рай не ведут. Туда осознанно стремиться надо.

– Наказание необходимо, чтоб это осознание наступило, чтоб человек путь к спасению увидел и пошел по нему.

– Плох тот наставник, который бессилен другими способами, путь к спасению указать… Спаситель насильно за собой не вел никого… он лишь проповедовал…

– Проповедь нужна тем, кто в состоянии слышать, Мария именно такая, и ее не наказывают. А вот Луиза не из таких, и если Вы запретите наказывать ее, Вы обречете ее душу на погибель!

  Алина глубоко вздохнула, посмотрела игуменье прямо в глаза и очень тихо проговорила: – Зару убило не то, что она была капризна, непослушна и взбалмошна, а то, что ты подпилила доски.

– Что? Что ты сказала?

– Сказала, что ты всю жизнь каешься не в том… Ты каешься в том, что не уследила за ней, а должна в том, что подстроила ей это… Подумай об этом на досуге, возможно тогда вместо страха перед Господом, наконец, любовь его ощутишь. Он ведь любит тебя… любит несмотря ни на что…

– Да как ты смеешь говорить мне такое?

– Смею, раз говорю. Не смела бы – молчала.

  Игуменья долго смотрела на нее, а потом тихо прошептала:

– Она не должна была утонуть… она должна была лишь вымокнуть и напугаться… Я запрещала ей туда лезть, и она должна была понять, что это опасно, но не утонуть.

– Однако, утонула, стукнувшись головой о доску и потеряв сознание. Ты вытащила ее слишком поздно. Правда, в результате для тебя все получилось великолепно: родители казнили себя за то, что потакали ей всегда, признали твою правоту, что надо было наказывать ее, как тебя когда-то, а не нянчиться с красивой малышкой… Жалели тебя, что переживаешь ты тоже, отдавали должное твоим героическим попыткам спасти ее. И как результат ты получила над ними полную власть. Не кажется тебе, что со всеми остальными ты до сих пор продолжаешь пилить доски?

– Откуда ты знаешь это?

– Милость Господа безмерна. Иногда он дает мне увидеть то, что неведомо другим…

– Так ты колдунья! – злобно проговорила игуменья и схватила Алину за плечо.

– Ты, конечно, можешь обвинить меня в колдовстве… только милость Господа не потеряй, да и короля тоже… И еще… Все что я тебе сказала, больше я никому говорить не намерена, это лишь для тебя. Да и поверит мне кто? Мостки те сгнили давно, родители твои умерли и похоронены рядом с младшей дочерью своей, кому кроме тебя самой интерес в том копаться?

– Зачем ты мне это тогда сказала?

– Душу твою пытаюсь к Богу обратить. А то ты слова красивые говоришь, а за ними и нет ничего… Не любишь ты Бога, и любовь его узреть не пытаешься. Бог для тебя лишь десница карающая, и машешь ты той десницей, что флагом, врагов своих устрашить пытаясь. Может оно все и неплохо. Но когда есть любовь Бога в душе – еще лучше.

– Да кто ты такая, чтоб меня этому учить?

– Раба Божья… Не своей же волей я то, что сказала тебе, узнала. Он мне откровение послал. Я лишь волю Его исполнила. А теперь что хочешь, то и делай: хочешь, взашей гони, а хочешь, в колдовстве обвиняй.

– Ни в чем я обвинять тебя не буду, да и гнать тоже… Пойдем, чаем тебя напою, да поговорим по душам, Ваша Светлость.

– Меня Алиной зовут.

– Ну а меня Норой. Можешь так и звать.

– Ну что Вы, Ваше святейшество игуменья, зачем же я Ваш авторитет ронять здесь буду…

– На людях матушкой можешь звать, а наедине зови и дальше на ты и по имени. И хватит мне тут выделываться, не люблю я этого. Пойдем.

  В уютной, большой и светлой келье игуменьи, тихая маленькая монахиня принесла им чай и тут же незаметно выскользнула из кельи.

– Вы из-за чего с супругом девочек сюда отправить решили? – отпив чай из чашки, спросила игуменья.

– Супруг решил… ты же знаешь, что он поначалу даже видеться с ними мне запретил.

– Из-за того, что с королем живешь?

– Надо же… прямо в лоб… Ну и вопросы ты задаешь…

– Коль другим в душу лезешь, будь готова, что и тебе тем же ответят.

– Пообещай, что все, что говорить тебе стану лишь между нами останется.

– А ты поверишь?

– Тебе поверю. Ты коль пообещала, то слово всегда держишь и не лжешь никогда.

– Обещаю: все, что лишь от тебя узнаю лишь между нами и останется.

– Все сложней… муж сам отдал меня королю именно из-за дочерей… еще до нашего венчания, чтобы спасти дочерей, он поклялся королю, что венчание наше будет лишь видимостью, и на деле я буду принадлежать королю… Только я не ни разу не изменила мужу, король пожалел меня… Однако муж не знает об этом.

– Почему же не скажешь ему о том?

– Это было условие короля. Так что, все сложно у нас…

– Ты прости, что сказала тебе, что в дерьме ты живешь. Про то, что ты пассия короля даже сюда слухи доходят.

– А тут извиняться нечего, я действительно в дерьме живу… Аж захлебываюсь и выбраться не могу… так надеялась, что Отче в монастыре позволит остаться, но не позволил… сказал: "Не приму. Тебе другой путь указан". Вот по уши в дерьме по другому пути и бреду…

– Ты в монастырь уйти хотела? – изумленно проговорила игуменья.

– Я двенадцать лет там жила и была очень счастлива… И выйти оттуда меня лишь долг перед родом заставил. Я последняя из рода Тоддов. Только теперь вышло так, что наследника мне не родить… вот я в монастырь и пыталась вернуться.

– Это в каком же ты монастыре жила?

– В Троицком горном монастыре.

– Ты знаешь его отца-настоятеля?

– Он мой духовный отец, – на губах Алины засверкала ласковая улыбка, а глаза радостно заискрились лишь при одном упоминании его имени.

– Господи, благодарю тебя за все, что делаешь для меня грешной, прости за все меня неразумную, – игуменья обернулась к распятью, висевшему за ее спиной, а потом вновь повернулась к Алине. – Неисповедимы пути Господни… Прости меня, девонька, что плохо думала о тебе вначале… а ты оказывается воспитанница моего спасителя… Спас меня когда-то он… а теперь еще и воспитанницу свою прислал, чтоб душу окончательно очистить смогла… А я про тебя – колдунья… Прости Христа ради.

– Давно простила. Кстати, коль колдуньей меня больше не считаешь, может, выслушаешь, что еще скажу?

– Говори, с удовольствием послушаю.

– У твоей сестры Бернардины, хоть и послушна она сейчас во всем тебе, Бога в душе совсем нет. И не Господу служить в монастырь пришла она. Ждет она, когда можно тебя будет без проблем убрать, чтоб самой твое место занять… Коль захочешь избавиться от нее, загляни как-нибудь ночью, около трех часов, без предупреждения в ее келью. Повод найдешь.

– Она ставленница короля.

– Против того, что увидишь, даже король не посмеет возразить. Да и я с ним поговорю… скажу, что и без нее против его воли не пойдешь.

– Да уж куда мне против его воли идти? Перестань он деньги давать и развалится монастырь, да и земли, на которых монастырь – королевские, и именно из-за того, чтоб держать тут можно было неугодных жен да дочерей высокородных… Он с этой целью и создавался… Так что, конечно же, не пойду против воли его. Пусть не сомневается… А ты выходит, действительно вертишь им.

– Не верчу… Хранить от бед стараюсь, да хоть чуть ближе к Богу повернуть… Но последнее плохо выходит… Он лишь на людях делает вид, что все желанья мои исполняет… А на самом деле все не так просто… скорее он использует меня, чем я его…

– Так вот для чего тебя Отче из монастыря развернул… Что ж то видно дело Богу угодное… Не печалься, Алина. Иногда в дерьме по уши можно к Богу ближе быть, чем в самом святом месте… А за Бернардину, благодарю. Учту. Может не сразу, но навещу ее ночью.

– Да, еще… Если именно сегодня освободишь Аглаю, получишь такую преданную тебе монахиню, что и не описать… все делать для тебя будет, жизни не пожалеет.

– Откуда ты знаешь ее?

– Я не знаю ее, я даже не знаю, кто она и как выглядит, я лишь знаю, что поклялась она Богу, что если выпустишь сегодня ее, поверит она, что Бога ты слышишь и любую волю твою примет… Кстати, дочь моя младшая сегодня тоже наверняка истово Богу молиться в подвале будет, и коль выпустишь ее сама оттуда, наверняка сможешь объяснить ей и что Бог слышит все мольбы, и еще как Его и любить и почитать надо…

– Да, Бернардина сообщила мне, что сказала ты дочерям, что не в твоей власти наказания им смягчать и молиться велела Луизе… Я еще удивилась, что потребовала ты того…

– Будет лучше, если она поймет, что наказание смягчили не потому, что я вступилась, а потому, что она сама измениться постаралась и к Богу обратилась.

– Слукавить решила, нашей договоренностью изобразить любовь Бога?

– Мы заботимся о ней именно из-за того, что любовь Бога живет в наших душах. В данном случае она просто действует не напрямую, а опосредованно, но суть от этого не меняется. Так, что это не лукавство. Это именно Его любовь.

– Умно. Может, в самом деле, все так и есть… Тебе виднее, коль откровения свои посылает Он тебе. Сделаю все, как ты сказала, обеих выпущу и поговорю с ними… Кстати, дочери твои сказали, что у них еще старшая сестра есть… Где она?

– Моя старшая дочь сейчас при мне.

– Что ж не привезла ее с сестрами пообщаться?

– Боялась тебя прогневать…

– Не прогневаешь. В следующий раз можешь привезти.

– Не хотела говорить, да видно придется… – тяжело вздохнула Алина, – лгать не хочу… Дочка моя колдовать пыталась, и хоть раскаялась теперь во всем, демон ждет ее… Примешь здесь такую?

– Прям так и демон? – недоверчиво переспросила игуменья.

– К сожалению прям так и он… ждет он, чтоб она оступилась… и лишь я или стены монастыря могут охранить ее от него…

– Ты что к исповеди и на причастие не водишь ее?

– Как же без этого? Только то ему не помеха… на смерть двоих был заговор… и он половину исполнил, так что мне окончательно не избавить ее от него, я лишь охранить ее от него могу…

– Он кого-то убил ради нее?

  Алина тяжело вздохнула: – Да, ребенка моего от первого мужа… она думала, что я жду ребенка от ее отца.

– А вторая половина? Неужто ты?

  Алина кивнула: – поэтому и охранить ее могу…

– Как же ты выжила?

– Молитвами отца-настоятеля, братии, да сестер-монахинь моего монастыря… Они все за меня молились…

– Чудны дела твои Господи, – игуменья покачала головой. – Кто исповедовал то ее?

– Отец-настоятель… я ее тогда с собой в монастырь забрала.

– И он отпустил ее оттуда?

– Не сразу, но отпустил. Обещание взял, что строго контролировать ее буду, и отпустил.

– А муж твой знает обо всем этом?

– Знает… и он, и король знает… я при смерти была, а ее за руку поймали, там скрыть что-то невозможно было, – Алина качнула головой, – но пообещали они мне, что не будут ни в чем ее обвинять, если в монастыре ее оставлю, а потом и из монастыря забрать позволили.

– Привози дочь. Коль ты такое ей простить сумела, мне грех ломаться и презрение свое выказывать… Только зря ты ее из монастыря забрала. Передумаешь, можешь у меня оставить.

– Чтоб в каменном мешке ты ее держала?

– Держать буду там, где пожелаешь. И делать она будет то, что ты захочешь… И знать о ней будут лишь то, что сама скажешь.

– Понятно, тюрьма со всеми удобствами… хотя у меня ей не лучше сейчас… Девочке любви и развлечений хочется, а я смирения во всем требую и взыскиваю строго за каждую провинность.

– Девочка твоя на всю жизнь уже наразвлекалась, не кажется тебе?

– Жалко мне ее… Ты не представляешь как жалко.

– Ее знаешь, когда жалеть надо будет? Если из-за жалости твоей демону она достанется, вот тогда пожалеть можно будет, а сейчас чего жалеть? Ты лучше ребенка своего жалей. Ты хоть окрестила его?

– Нет, родами он умер… Не успела я, не ждал никто этого, ничего не предвещало такого поворота событий. Жалею его, конечно, каждый день в своих молитвах поминаю… Но видно, такова воля Господа была, раз он попустил все так…

– Может и так, только с дочери твоей вины это не снимает.

– Ох и сурова ты… – Алина тяжело вздохнула, – я сейчас тоже такой быть стараюсь… как же раньше мне претило это… вот видимо Господь и заставляет через это пройти, чтоб осуждать никого больше не смела…

– А ты еще и самокритична. Да… – она покачала головой, – Мне и в голову придти не могло, что герцогиня Алина Тодд, о которой что только не говорят, именно такая. Вот что, Алина, ты очень мне по душе… Захочешь пообщаться или посоветоваться о чем-то, приезжай, когда пожелаешь. Для тебя меня позовут в любое время, даже среди ночи. И с дочками общайся, сколько хочешь. И старшую привозить сюда можешь… А с Луизой твоей сама поговорю и, если ты не против, то в качестве наказания буду общения с тобой лишать. То есть приводить тебе ее будут, чтоб ты могла посмотреть, что она жива и здорова, а вот и подходить к тебе и разговаривать с тобой ей не дадут, лицом в угол на колени поставят, и все время, пока с Марией общаться будешь, так будет стоять.

– Я не против, только вряд ли она вытерпит… Стоять в углу, когда я буду разговаривать с Марией… она опять все нарушит.

– Я предупрежу, что если не вытерпит, колодки на нее наденут и рот завяжут, да еще в следующий твой приезд так же поставят.

– А на службах разрешишь мне бывать?

– Да, на любых, и если захочешь, то со старшей дочерью. Ей не повредит… и еще прикажу, чтоб карету твою во двор пропускали, нечего любопытным знать, сколько ты здесь времени проводишь.

– Благодарю, матушка и благословите идти, – Алина поднялась и, лучезарно улыбнувшись, склонила голову.

– Идите с Богом, Ваша Светлость, – игуменья тоже поднялась и, распахнув дверь, громко позвала, – Виола, сестру Бернардину приведи, чтобы проводила Ее Светлость.

  Через неделю Алина вместе с Кэти приехала в монастырь. Только услышав имя герцогини, стражница тут же распахнула ворота. Алина уже знакомым путем прошла вместе с Кэти в небольшой зал, где виделась с дочерьми и через некоторое время туда вошла сама игуменья.

– Рада видеть Вас, Ваша Светлость, – проговорила она.

– Здравствуйте, матушка, я тоже очень рада видеть Вас, – Алина склонила голову.

  Кэти, стоявшая рядом с ней, опустилась на колени и, склонив голову, тихо прошептала: – Здравствуйте.

– Дочерей Ваших сейчас приведут. Может, позволите мне, Ваша Светлость, поприсутствовать при Вашем общении?

– Конечно, матушка, – кивнула Алина и повернулась к Кэти: – Можешь встать.

  Та поспешно поднялась. В это время незнакомая Алине монахиня привела Марию и Луизу. После чего поклонилась и вышла. Девочки сначала поклонились игуменье, а потом подошли к Алине: – Здравствуйте, матушка.

– Как Вы мои хорошие? – Алина расцеловала обеих.

  Луиза схватила ее за руку и прерывающимся шепотом проговорила: – Ты знаешь, ты знаешь…

– Луиза! Еще раз услышу такое непочтительное обращение к матери, запрещу тебе с ней совсем разговаривать, и тебе завяжут рот, – резко одернула ее стоявшая поодаль игуменья.

– Простите, не посмею больше, – Луиза, со страхом оглянулась на нее, а потом вновь повернулась к Алине: – Матушка, Вы знаете, я ведь молилась и пыталась донести до Господа свою любовь, как Вы мне велели… И Господь услышал меня и увидел мою любовь, а матушка-игуменья узнала о том и в тот же день простила меня и из подвала выпустила… Я теперь слушаться стараюсь, и на всех службах стараюсь донести Господу мою любовь, и меня почти не ругает никто…

– Вот видишь, ласточка моя дорогая, как хорошо. Ты умница у меня. Я тобой так горжусь. Я знала, что у тебя все получится, – она еще раз нежно поцеловала ее, – а я, видишь, с Катариной приехала, она извиниться хотела, за тот случай, у нее ведь не было возможности после него с тобой увидеться и извиниться.

  Герцогиня повернулась к Кэти, та тотчас шагнула ближе и встала перед Луизой на колени: – Извини, пожалуйста, сестренка. Я очень виновата перед тобой. Прости, если сможешь.

  Луиза повернулась к ней, чуть прищурилась и наморщила носик: – Я прощу, конечно… но мне интересно: ты матушке сказала, за что ты меня в окно вытолкнула?

– Я не нарочно, Луиза, клянусь… Я не хотела. Я лишь оттолкнуть хотела… Это случайно так получилось.

– Я понимаю, что случайно, но из-за чего, ты сказала ей?

– Нет, – Кэти потупилась.

– Вот скажи сейчас, и я прощу.

– Я говорила, что мы не нужны отцу, что он запер нас, чтоб мы не мешались, и что он лишь ждет, когда у Вас, матушка, ребенок появится, и тогда или выгонит или в монастырь сдаст, чтоб мы там все поумирали. И что в этом Вы виноваты. Что мы не нужны Вам, и Вы, если что случится с нами, очень обрадуетесь. Луиза сказала, что я все вру, и схватила меня за плечи, а я оттолкнула ее, и она выпала в окно.

– Прощаю, за то, что вытолкнула меня в окно, прощаю, – кивнула Луиза, а потом испытующе посмотрела на Алину. – Я лишь спросить хотела. Она терпеть не может Вас, матушка, почему же она с Вами, а мы с Марией тут?

– Ласточка моя маленькая, – Алина прижала Луизу к себе, – я знаю, что ты любишь меня. И я тебя очень люблю, и папа вас всех любит… Просто обстоятельства так сложились, что вам сейчас надо пожить здесь. Я очень хочу, чтобы вы с Марией тоже жили с нами, но это, к сожалению, пока невозможно. Потерпи немножко. Я надеюсь, раз ты сумела любовь Бога почувствовать тебе не будет больше здесь плохо… Я постараюсь почаще Вас навещать.

– Почему ей можно, а нам нет? – повторила свой вопрос Луиза.

– Кэти тоже все это время жила в монастыре, я лишь недавно забрала ее оттуда. Сейчас ей крайне необходима моя помощь, поэтому отец позволил ей вернуться.

– Мне тоже нужна твоя помощь! – Луиза обхватила ее руками и прижалась к ней. – Очень нужна!

– Луиза, я предупреждала! – игуменья шагнула к ним, но Алина просительно взглянув на нее, остановила ее жестом, и та, укоризненно покачав головой, остановилась.

– Ласточка моя, я понимаю, что тебе очень хочется. Но в случае с Катариной речь идет о том, что она не может обойтись без моей помощи. Разве тебе это тоже столь необходимо?

– А что с ней?

– Маленькая моя, у каждого человека есть право хранить что-то в тайне ото всех кроме исповедника и Бога. Это ее тайна и раскрыть я тебе ее не могу, это лишь ее право. Я рада, что ты простила ее… Не каждому даровано умение прощать и не держать зла на сердце. Это очень ценное качество, и я горжусь, что у моей дочери оно есть. Катарине сейчас очень необходимо твое прощение и еще необходима ваша с Марией любовь. Ей очень сложно и трудно, поверь мне. Ей даже тяжелее, чем вам с Марией здесь. Так что не завидуй ей. Завидовать абсолютно нечему.

  Луиза обернулась к Катарине по-прежнему стоящей на коленях.

– Встань, Кэти, я давно простила тебя, и даже не сержусь на тебя нисколько, мне лишь тоже хочется домой, поэтому позавидовала, что ты с мамой, хоть и не любишь ее совсем.

– Теперь люблю, всем сердцем люблю, Луиза. Матушка спасла меня, и от страшной смерти спасла, и душу мою спасти стремится… Так что я действительно все врала тогда… Ты была абсолютно права. Так что я вдвойне перед тобой виновата, – не вставая с колен, тихо проговорила Кэти.

– Сказала же, что простила, вставай, – Луиза потеребила ее за плечо. – Расскажи лучше, как в замке сейчас, как папа, что леди Гиз делает? Ой, я совсем спросить забыла, матушка, и Вы мне не сказали ничего. Кто родился-то у Вас: мальчик или девочка? У нас еще одна сестра или брат теперь есть?

– Ты что ничего не знаешь? – начавшая было подниматься с колен, Кэти вновь осела на пол.

– Что не знаю? – удивленно спросила Луиза.

– Умер у меня ребенок, – тихо проговорила Алина и взяла Кэти за плечо, – поднимайся, пойдем посидим на скамеечке все вместе, что стоять посреди залы.

– Как умер? – Мария потянула Алину за руку. – Когда умер? Почему Вы нам ничего не сказали?

– Извини, милая, не знала я, что не сказали вам о том, – Алина, грустно улыбнувшись, ласково погладила ее по голове, – Вот и не рассказала.

– Это что, еще до того как папа нас сюда отправил, произошло? – подавленно спросила та.

– Да, моя хорошая. При родах он умер, и я сразу в монастырь уехала после этого, а когда вернулась, узнала, что и вы уже в монастыре… Поэтому и думала, что вам сказали.

– Нас папа из-за этого в монастырь отправил? – Луиза испытующе посмотрела на нее.

– Все сложней, дорогие мои… Тут так сразу и не объяснишь… Может, все же присядем? – она отошла к скамейке и села, Мария и Луиза сели рядом, Кэти чуть поодаль.

– Дома у нас небезопасно вам оставаться было… Поэтому папа и отправил вас сюда. Он боится за вас, хорошие мои, – продолжила герцогиня, – И еще хочет, чтоб с пути истинного вы не сбились… Пройдет время, вы твердую веру обретете, такую, чтоб не сбило вас с пути истинного никакое искушение, тогда и вернуться домой позволит и женихов вам найдет хороших… Все будет хорошо, ласточки мои любимые.

– А от чего у вас ребенок умер, матушка?

– Вы умеете хранить тайны, мои хорошие? – Алина испытующе посмотрела на младших дочерей, – можете мне пообещать, что не расскажите никому то, что я вам сейчас скажу?

– Да, матушка, обещаем, – в один голос проговорили и Мария, и Луиза.

  Кэти испуганно сжалась.

– Демон у нас в замке появился, он его и убил. Оттого и испугался за вас отец.

– Демон? – ахнули обе девочки, – Вы не шутите, матушка?

– Нет, не шучу, такими вещами не шутят… Только о том знать никто не должен. Иначе все слуги наши разбегутся, да и вас никто замуж не возьмет.

– А что же делать-то теперь? – испуганно спросила Мария.

– Молиться, мои хорошие, может, и оставит он нас…

– Я буду молиться, матушка, – пообещала Луиза.

– И я тоже, – согласно кивнула Мария, а потом тихо добавило, – жаль, что у Вас ребеночек умер… я за него тоже помолюсь.

– Благодарю тебя, радость моя, – Алина притянула ее к себе и поцеловала, а потом поцеловала Луизу, – девочки мои дорогие, какие же вы у меня умницы.

  В это время в зал заглянула служительница и, поклонившись игуменье, тихо проговорила, – Служба чрез десять минут, матушка.

  Та повернулась к Алине, – Останетесь на службу, Ваша Светлость?

– С удовольствием, матушка, – Алина поднялась, – пойдемте, мои любимые. Ты будешь петь, Мария?

– Да, матушка – в глазах Марии сверкнула гордость.

– Это замечательно. Я с удовольствием послушаю.

– Может, после службы зайдете ко мне? Поговорить бы нам, – проговорила игуменья.

– С радостью, матушка, – кивнула Алина.

   После службы Алина с Кэти зашли в келью игуменьи. Закрыв дверь, та пристально посмотрела в глаза Кэти и проговорила:

– Вот что девонька, общаясь с сестрами, чтоб не смела ни слова про демона говорить. "Матушка не велела об этом говорить" и весь сказ. Поняла?

– Да, хорошо, – кивнула Кэти и потупилась.

  Удовлетворенно кивнув, игуменья прошла в дальний конец кельи открыла маленькую очень толстую дверь, скрывавшую низкий темный чуланчик, и позвала ее: – Иди сюда, тут на коленях постоишь, мне с твоей матерью наедине побеседовать надо.

  Кэти испуганно оглянулась на Алину и, увидев, что та кивнула, покорно прошла к чуланчику, опустилась на колени и заползла туда.

  Игуменья закрыла за ней дверку и улыбнулась Алине: