В плену королевских пристрастий

  Они сели, и Грегор рассказал все. Подробно рассказал обо всем прямо при жене. И про то, как Алина еще по дороге из монастыря просила его отдать ей собаку, а потом вернула сбежавшего к ней пса, и про то, как после того, что он понял, что пес действительно может подохнуть с голоду, они предложили ей жить у них и помогать по хозяйству, а она отказалась от денег, сказав, что ей нельзя наниматься на работу, и согласилась пожить лишь как гостья. И как Арни вначале столкнул ее в кучу навоза, а она, несмотря на это, вступилась за него, и постаралась защитить, а он чуть было не наказал ее за это. И про то, как она в одиночку пыталась задержать вора, и тот едва не убил ее, из-за того, что он запретил ей спускать пса с цепи, и про его визит к Климентине во всех подробностях рассказал, и про то к чему это привело. И еще рассказал о том, о чем они говорили с Алиной перед ее уходом.

– В общем, она сказала, что мне необходимо исповедаться и причаститься, а ей уйти. Денег, что я ей предложил, брать она не стала, попросила только подарить ей огниво и нож. Нож я выбрал для нее лучший, что был у меня, и огниво новое. Она попрощалась со всеми и ушла. А у меня который день душа не на месте, ведь получилось, что, в общем-то, выгнал я ее, и скитается она снова где-то голодная. Хорошо бы, если бы Вы нашли ее, святой отец… и еще, если можно, то собаку бы ей в монастырь обратно взять позволили, привязана она очень к псу… А деньги… деньги заберите, не заслужили мы никаких денег, святой отец, скорей это я ей должен денег, – закончил он свой рассказ, после чего взял со стола монеты и протянул их игумену, потом удивленно замер, положил вновь монеты на стол и проговорил, – только Вы сказали пять, а здесь всего четыре. Римма посмотри, не завалилась ли одна куда… надо все отдать… Не найдем, так я из своих денег верну, святой отец, не волнуйтесь.

  Настоятель монастыря внимательно посмотрел на него: – Успокойтесь, сын мой, – сказал он участливо, и махнул рукой вскочившей и заглядывающей под стол Римме: – Сядьте, дочь моя. Во-первых, деньги в любом случае ваши, и назад я их не возьму, а во-вторых, это я, наверное, ошибся, – он достал из мешочка еще один золотой и положил на стол. Потом внимательно посмотрел на Римму. – Ваш старший сын, как я понял, подружился с Алиной?

– Да, святой отец, – кивнула та, – пока жила она у нас, и в лес они вместе ходили, и во дворе часто играли вместе с младшеньким моим. Алина мне присматривать за ним помогала, так тот души в ней не чаял. До сих пор пережить не может, что ушла она. А Арни так даже провожать ее ходил.

– Вы в разговоре с Арни сказали ему, что гуляет он много последнее время. Не знаете, где он гуляет?

– Так откуда ж мне знать? Он если вышел гулять за ворота, то пока сам не вернется к обеду или ужину, то вряд ли и сыщешь его. Может, с ребятами соседскими на речке, а может, по лесу где бегает. Я как-то не расспрашивала его, пришел домой – и хорошо. Вот пока Алина была, он все подле нее крутился, а как ушла она, его дома и не удержать стало. Но если надо то, я спрошу у него.

– Нет, спрашивать не надо, – игумен отрицательно покачал головой, а потом пристальным взором, который казалось, проникал в самую душу, посмотрел на Грегора, – Было бы неплохо, сын мой, чтобы Вы сделали то, что Алина Вам посоветовала. Исповедались, и во всем, что душу тяготит, покаялись, а после причастились и с миром в душе спокойно дальше жить продолжили. Я вижу, Вы и так во всем каетесь и если хотите, мог бы конечно исповедовать Вас.

– Если Вы соблаговолите святой отец, я с радостью. Каюсь, действительно каюсь во всем… И до этого совесть меня ела, что несправедливо я с ней обошелся, а теперь как узнал на кого я серчать посмел, да несколько раз чуть руку не поднял, даже и сказать не знаю, как каюсь, святой отец… а уж если вспомнить, что ей вообще вынести из-за меня пришлось, то и подумать о том страшно, как я виноват перед ней, – он встал из-за стола и, подойдя к игумену, опустился перед ним на колени.

  Увидев, что муж собирается исповедоваться, Римма поспешно встала и вышла из горницы, плотно закрыв за собой дверь.

  Через некоторое время муж с игуменом вышли. Грегор проводил гостя до ворот, после чего вернулся в дом.

– Вот всегда знала, что Климентина стервозная баба, но чтобы так… Как же ты ей позволил с Алиной-то так обойтись? – укоризненно взглянув на него, расстроено проговорила Римма.

– То, что я чуть не изменил тебе с ней, стало быть, тебя не заботит, – мрачно хмыкнул Грегор.

– Ну не изменил же… – Римма качнула головой, – а девочку она ни за что обидела, да еще и оскорбляла.

– Ты знаешь, что самое интересное, – задумчиво произнес Грегор, – герцогиню-то нашу похоже ничуть все эти оскорбления не трогали, она будто не слышала ее. И даже когда стукнула ее Климентина, Алина в ее сторону даже не посмотрела, будто нет ее. Лишь на меня смотрела и со мной разговаривала. И ведь не боялась ничего… А я дурак еще злился, что за хозяина она меня не почитает… Вот ведь болван, хотел, чтоб герцогиня меня за хозяина почитала. Счастье еще, что сам руку на нее не поднял, вовек бы себе то не простил.

– Да уж рассказать кому, не поверят. Будущая герцогиня мне, оказывается, помогала и за ребенком приглядывать, и на стол накрывать, – Римма с усмешкой покачала головой, – необыкновенная девочка. И добрая, и справедливая, и бесстрашная, и работы никакой не боится, и сама все делать умеет. Никогда бы не подумала, что наследная герцогиня может быть такой.

– Да уж, – согласно кивнул Грегор, – с отцом ее не сравнить. Про отца ее сама знаешь, какие слухи ходят.

– Да что слухи… Если он родную дочь и к тому же единственную в такой монастырь отдал…

– Перечила ему видать, с нее станется, – усмехнулся Грегор. – Дай-то Бог ей действительно верховным сюзереном нашим стать.

– И чтоб муж ей хороший попался, а то ведь выдадут ее замуж за какого-нибудь самодура и деспота, и о том, что справедлива она и добра никто и не узнает никогда, – печально вздохнула Римма.

– Это конечно, хотя мне кажется, она любого мужа сможет приструнить.

– Все равно, лучше, чтоб хороший был и любил ее, – Римма мечтательно улыбнулась.

– Это завсегда лучше, – Грегор притянул жену к себе и нежно поцеловал.

  Римма в ответ крепко прижалась к нему, а потом, склонив голову мужу на плечо, тихо прошептала: – Как ты думаешь, может не говорить никому, про то, что мы узнали о ней, вдруг, если узнают, что жила она у нас, вдруг это как-то повредит ей в будущем… да и у нас неприятности могут быть, коли герцог узнает, что с его дочерью обошлись так.

– Давай не будем говорить, – согласился тот. – Пусть все считают, что у нас в доме сиротка из монастыря жила, а потом ушла обратно в монастырь. Главное чтоб настоятель нашел ее, и ничего с ней до того времени не случилось.

– Дай-то Бог, – кивнула Римма, а потом поднялась, – Поду я Николку разбужу, пора уже. А потом может быть, чай попьем?

– Ты иди Николку буди, а я скотину посмотрю, что утром на забой привели, да рабочих проверю, а потом можно и чай.

  Грегор с женой пил чай. Он, отпустил уже съевшего кусок пирога и выпившего чай Николку играть во двор, а сам подниматься из-за стола не торопился. В душе его после разговора с игуменом и исповеди царило полное умиротворение, и Грегор получал удовольствие от того, что мог вот так, вдвоем с женой посидеть и расслабиться.

  В это время дверь тихонько раскрылась, и в горницу вошел Арни.

– Ой как ты вовремя сынок, – улыбнулась Римма, – умывайся, я тебе чаю налью.

– Я не буду чай, мам, – Арни плотно закрыл за собой дверь подошел к столу и замер напротив отца, держа в руках какой-то довольно большой узелок – я сказать тебе должен, пап.

– Говори, раз должен, – Грегор с удивлением посмотрел на потупившего голову и нерешительно мнущегося перед ним сына.

– Пап, – Арни нерешительно переступил с ноги на ногу, а потом выложил перед отцом на стол узелок, развязал его и придвинул к отцу большую буханку хлеба, пакет соли, пакет крупы, большой кусок сыра и несколько свечей, а затем положил рядом деньги, – вот, пап. Я украл это, а теперь возвращаю.

– Украл? – не веря своим ушам, переспросил сына Грегор. – У кого?

– У тебя.

– Это не наши продукты, сынок, – растерянно проговорила Римма. – Где ты взял все это?

– Продукты я купил в лавке. Я украл у вас деньги и купил все это. А теперь возвращаю и то, что купил, и те деньги, что остались, – нервно кусая губы, проговорил тот.

– Это сколько же ты украл и откуда? – удивленно глядя на очень большую сумму денег, поинтересовался Грегор.

– Я взял со стола один золотой из тех, что дал вам монах за Алину.

– Ты посмел украсть деньги самого игумена? А он ведь сказал, что ошибся и еще золотой доложил… А это ты украл… Да как ты посмел? – Грегор поднялся из-за стола, и рванул с себя ремень. – Запорю, мерзавца.

– Папа, я раскаиваюсь в том, очень… – сын сам подошел к нему.

– Нет, – Грегор отбросил ремень, – я не ремнем, я тебя плетью сейчас выпорю и так, чтоб не встал. Римма, – он обернулся к жене, – а ну быстро плеть принесла!

– Грегор, – Римма шагнула к нему и схватила за руку, – он сам, он сам пришел и во всем признался… он виноват, конечно, очень виноват, но он ведь сам пришел и раскаивается в том.

– Да ты понимаешь, что он натворил? Получается, мы обманули самого игумена монастыря.

– Ты сходишь с ним к нему и все вернешь. Он согрешил, но Господь прощал и нам велел. Порка ему, конечно, не повредит, лучше будет помнить, что поступать так нельзя, только не в сердцах бей. Я могу и плеть принести, только ты охолонись и постарайся ума ему вложить, а не покалечить.

– Что ж, ты дело говоришь, жена, – Грегор нервно сглотнул, подобрал с пола ремень и перевел взгляд на стоящего перед ним и испуганно потупившегося сына. – Иди, вон на лавку в углу ляг.

  Сын, молча, прошел в угол и там лег на лавку.

  Когда Грегор опустил ремень и разрешил сыну встать, тот, подтянув штаны, достал из кармана еще четыре золотые монеты и выложил их на стол.

– Это ваши, пап.

– А это еще откуда? – Грегор со злобой схватил сына за плечо и заглянул ему в глаза. – Это ты где украл?

– Это я не крал, это тот монах, что Алину искал, дал мне. Сказал, что дал бы пять, если б не крал я того золотого у вас, а так даст только четыре.

– Так ты признался ему в том, что украл?

– Ну да… Вернее он сам услышал, когда нашел нас с Алиной, она как раз ругалась на меня за то, что украл я… кричала, даже ногами топала, велела немедленно идти все вернуть и признаться, что украл… а тут он как раз и вышел. Велел ей успокоиться, а потом дал эти четыре золотых и велел их вам отдать, но лишь после того как накажите меня за то, что тот украл.

– Так ты это для нее украл золотой?

– Ну да… она боялась в монастырь возвращаться из-за того, чтоб Малыша ее не выгнали, а ее там не оставили. Сказала, если отец-настоятель велит ей то, она не сможет перечить, и Малыш погибнет… Ну и когда я узнал, что монах за ней пришел, да еще за ее поимку герцог деньги назначил, понял, что уходить ей надо, вот деньги для нее и украл. Потом в лавке продукты купил, чтоб разменять деньги… Ей бы кто стал золотой менять? Подумали б, что украла… да и продукты ей бы пригодились.

– Так ты знал, где она?

– Знал… Она, когда провожал я ее, сказала. Она за реку, в старый заброшенный скит ушла. Она там уже жила… ну до того как мы позвали ее к себе.

– Это она в лесной землянке у дальнего озерца жила? – ахнул Грегор.

– Да, пап, там, – кивнул сын, – я навещал там ее.

– Что ж ела-то там она? Или ты продукты для нее воровал? – Римма укоризненно посмотрела на него. – Неужели попросить не мог?

– Да ничего я не воровал, мам. Я впервые украл вот сейчас, да и то, только потому, что испугался, что заставят ее вернуться и Малыш погибнет… К тому же за нее это были деньги, вот я и подумал, что пусть будут лучше для нее, чем за нее. Так и сказал ей. А она еще больше разозлилась, сказала, что красть ни для кого и ни по какой причине нельзя, и если к тому же, это деньги герцога, она вообще их ни за что не коснется, даже если бы вы ей сами их предложили. Злая такая стала, глаза сверкают, я и не видел ее такой никогда. Причем на меня за деньги ругалась, а сама спокойно зайцев, что Малыш притаскивал ей, и сама ела и меня угощала, хотя графские они. А когда сказал я ей, в самом начале про то, лишь усмехнулась: Это, – говорит, – честь для графа, если я его зайца съем.

– Ну надо же… – Грегор усмехнулся, – гляди-ка, Рим, а герцогиня-то наша еще с тем характером… и видно с отцом у них действительно коса на камень нашла… А про зайцев, сын, это она правду сказала. Это честь для графа.

– Пап, ты о ком это? И почему это честь для графа, что Алина ела его зайцев?

– А потому, что никакая она тебе не Алина, а Ее Светлость, наследная герцогиня Алина Тодд.

– Пап, ты шутишь? – глаза Арни изумленно распахнулись.

– Нет, не шучу, сынок, ты наследную герцогиню в навоз столкнул и обзывал грязной побирушкой.

– Этого не может быть… – Арни недоверчиво покачал головой.

– Может, Арни, может, – вновь усмехнувшись, кивнул отец. – Только ты лучше помалкивай о том, кто у нас жил, и как ты себя вел с ней, если не хочешь, чтоб герцог велел казнить нас всех или в подвалы свои упечь…

  Выслушав рассказ игумена о том, что произошло с Алиной, мать Калерия посоветовала ему ни о чем не расспрашивать ее, раз она не хочет ничего рассказывать, и добавила: – Девочка ни в чем не согрешила, каяться ей не в чем, так что не настаивайте, Отче. Захочет, сама расскажет, а пока ей видно не особо приятно вспоминать об этом.

– Кажется мне, матушка, – покачал головой игумен, – что думает она, что ругать ее буду, что недостойно себя вела она… хоть, на мой взгляд, вела она себя очень достойно…

– Достойно скорее монахини, чем будущей герцогини… Она понимает это, поэтому и молчит. Она не хочет слышать от Вас ни одобрения своим действиям, ни осуждения…

– Почему?

– Одобрив ее поведение, Вы покажите ей, что не воспринимаете ее как будущую герцогиню, а осудив, дадите понять, что для Вас в первую очередь важен ее будущий титул, а не ее душа. Она, видимо, сама не разобралась в своих чувствах, поэтому и Ваше мнение услышать боится. Не торопите ее, и не говорите, что все знаете. Время все расставит по своим местам. Кстати, Отче, теперь, когда Алина вернулась, благословите обет молчания принять. Вы знаете, необходим он мне, чтоб перестать стараться чужие грехи изжить, а сосредоточиться лишь на своих.

– Кто ж тогда сестричество возглавит, матушка?

– Сестра Серафима. Она справится. А Лидия келейницей Вашей станет.

– Что ж, тогда благословляю, – отец-настоятель осенил ее крестным знамением, и мать Калерия отказалась от всяких разговоров на долгие годы.

  11

  Герцогиня Алина Тодд остановила карету у стен монастыря, вышла, перешла по подъемному мосту к его воротам и постучала.

– Кто там? – в воротах распахнулось маленькое окошечко, и через него кто-то поглядел на герцогиню.

– Герцогиня Алина Тодд. Вот бумаги, подписанные Его Величеством королем, позволяющие мне навещать дочерей, – Алина подала в окошко свернутые в трубочку грамоты.

  Бумаги исчезли в окошечке, и оно захлопнулось. Герцогиня осталась ждать у ворот. Ждала она достаточно долго, наконец, в воротах открылась небольшая дверка и выглянувшая невысокая монахиня с очень суровым выражением лица тихо проговорила: – Входите, мать-настоятельница позволила.

  Алина прошла в дверку, и другая монахиня, высокая и статная, видимо, стражница, тут же заперла дверь и повернулась к монахине, позвавшей Алину.

– Сестра Бернардина, открывать, чтоб выпустить лишь с Вами или без Вас позволите? – низким грудным голосом спросила она.

– Рот закрой, сама скажу, что нужным посчитаю, – резко ответила та.

  Стражница тут же повалилась перед ней на колени.

  Сестра Бернардина повернулась к Алине: – Пойдемте.

  Она провела герцогиню через длинный коридор в небольшой зал, по периметру которого стояли скамейки, а в углу большое распятие.

  Перекрестившись у распятья и поклонившись ему, сестра Бернардина проронила: – Тут ждите, – после чего быстро вышла.

  Алина подошла к распятию и опустилась около него на колени:

– Господи, благодарю тебя, что не отверг просьб моих и позволил увидеться с дочерьми, не остави и дальше меня, грешную, вразуми как поступить и как помочь им… Дай сил принять и исполнить волю Твою… пусть на все будет воля Твоя… – проговорила она, после чего стала читать длинную благодарственную молитву.

  Вошедшая сестра Бернардина, удивленно взглянув на коленопреклоненную герцогиню, замерла на пороге. Идущие следом за ней две девочки, одетые в темные монашеские одеяния, тоже несмело остановились рядом. Дождавшись, чтобы герцогиня поднялась, она негромко проговорила: – Ваши дочери, Ваша Светлость.

  Обернувшаяся Алина лучезарно улыбнулась:

– Как я рада вас видеть, девочки мои дорогие, – она шагнула к ним и, притянув к себе, обняла. – Здравствуйте, мои любимые.

  Дочери несмело прижались к ней и еле слышно прошептали: – Здравствуйте, матушка.

  Алина подняла голову и пристально посмотрела на монахиню, замершую у порога после чего тихо проговорила:

– Оставьте нас на час, сестра Бернардина. Через час я верну дочерей на Ваше попечение.

– Это невозможно. Общаться с Вами девочки будут лишь в моем присутствии, – не двигаясь с места, проронила та.

– Что ж, если у Вас больше нет никаких дел, можете удовлетворить Ваше любопытство и понаблюдать за нашим общением, – с усмешкой проговорила Алина, а потом склонилась к дочерям, – пойдемте сядем на скамейку, и вы расскажите мне, как вы тут живете.

  Кивнув, девочки прошли вместе с ней к одной из скамеек. Алина села, Мария села рядом, а Луиза, осторожно взяв ее за руку, просительно заглянула в глаза и тихо прошептала: – Можно я рядом постою, матушка?

– А что такое? Почему ты не хочешь сесть? – удивилась Алина.

  Луиза потупилась.

– Наказали ее утром сильно, – пояснила Мария.

– Вас часто наказывают? – спросила у нее Алина, после чего притянула к себе Луизу, у которой в глазах засверкали слезы, и стала нежно гладить по голове. – Не плачь, маленькая моя, все пройдет.

– Меня нет, совсем почти не наказывают, – покачала головой Мария, – а ее часто. Не слушается она, да и наказаниям перечит, сегодня вот убежать пыталась, а когда сестра Грета, что смотрит за ней, поймала ее, укусила ту и дралась с ней, вот ее и выпороли сильно, да еще в подвал посадили. Ее сестра Грета выпустила лишь потому, что Вы приехали… потом, наверное, обратно посадит.

– Алина, забери меня отсюда, пожалуйста, – Луиза прижалась к герцогине и зарыдала в голос, – там, в подвале такие тараканы страшные и слизняки и мокрицы какие-то, а еще темно там… А сестра Грета сказала, что я там неделю сидеть буду, а если тебе пожалуюсь, то еще дольше… и что еще накажут меня… Забери, пожалуйста… Я слушаться и тебя, и леди Гиз буду… За что нас папа сюда отправил? Я же слушалась всегда…

– Тсс… тихо, моя хорошая… Не бойся. Тараканов бояться не стоит. Они же не кусаются, и слизняки не кусаются, и мокрицы… да и в темноте ничего страшного нет. Ты ведь знаешь молитву "Отче наш"? Так вот, когда ее читаешь, страх проходит и становится понятно, что бояться было нечего. Что в темноте никого нет, и никто тебя не тронет, ни тараканы, ни мокрицы…

– Они такие противные, особенно если в темноте их коснешься…

– Они все Божьи создания, и ничего противного в них нет… а если молитву читать будешь, то поймешь это. С молитвой не тронет тебя никто.

– Алиночка, я все равно их боюсь… ну, пожалуйста, забери меня отсюда…

– К сожалению, пока забрать не могу, моя хорошая… Пока я лишь навещать вас могу.

– Я не хочу, чтоб ты навещала, я хочу, чтоб ты забрала меня домой.

– Я понимаю, но пока это не в моей власти, моя ласточка, – Алина ласково гладила рыдающую Луизу, потом повернулась к тихо сидящей рядом Марии, – Тебе тоже тут плохо, солнышко?

– Не особо… – Мария пожала плечами, – дома, конечно лучше было… тут строго очень все, но все не так ужасно, если исполнять то, что велят… а на службах так вообще хорошо, я в хоре пою…

– Ты умница, моя хорошая… Господь видно близок к тебе, если на службах тебе хорошо… Это замечательно.

– Алина, Алина… – герцогиню за руку подергала Луиза. – Если ты забрать не можешь, тогда скажи им, чтоб в подвал меня не сажали… Ведь это ты можешь?

– Как же я могу, ласточка моя, если провинилась ты так? Разве можно кусаться, драться и наставницу свою не слушаться? Уж коли провинилась, терпи теперь, да молись, чтоб Господь дал сил вынести наказание… А в другой раз больше не поступай так.

– Алина, я не пойду в подвал, не пойду! – заливаясь слезами, проговорила та.

– Луиза, прекрати ты так матушку называть, и перечить прекрати. Хочешь, чтоб еще сильнее наказали? Ведь накажут, – Мария строго взглянула на сестру. – Сказала ведь она уже тебе, что то не в ее власти: ни забрать тебя, ни наказание прервать. Так успокойся и смирись. Хватит сердце и ей, и себе рвать…

  Алина удивленно посмотрела на нее, а потом, ласково улыбнувшись, высвободила одну руку, притянула ее к себе и нежно поцеловала: – До чего ты разумна, ласточка моя… я счастлива, что у меня такая дочка… Храни тебя Господь, моя девочка дорогая, – она чуть отстранилась и перекрестила Марию.

– А меня не надо, чтоб он хранил? – Луиза, всхлипывая, обиженно посмотрела на Алину.

– Что ты, мое сокровище… Конечно же, надо, – Алина перекрестила и ее. – Храни тебя Господь, моя маленькая. И дай Господь тебе сил и терпения, все вынести и глубокую веру обрести.

– Тут нельзя ее обрести, они все злые тут… Ты сама говорила, что Господь – это любовь. А тут нет любви. Я не знаю, как у Марии получается слушаться их… Им всем нравится придираться и унижать. Я лишь задумаюсь, а сестра Грета сразу по щеке, и еще заставляет, чтоб я сразу на колени вставала и благодарила ее за это… а если хоть что сразу не сделаю, на коленях заставляет всю службу отстоять или даже всю ночь.

– Маленькая моя, так Господь это не их любовь… Господь это его любовь к тебе и твоя к нему… И чем больше ты ему отдаешь, тем больше в ответ получаешь… Вот о чем ты на службе думаешь? О том, когда она закончится, и что ты после нее делать будешь? А вот если б ты думала о том, как во время ее свою любовь до Господа донести, ты бы и не отвлекалась, и сестра Грета тебя бы не ругала, вместо всего этого, ты бы Его любовь почувствовала. Попробуй, и ты почувствуешь это.

– Так меня на службы теперь долго не пустят… Меня теперь в подвале держать будут… там даже встать нельзя… лишь на коленях стоять можно или лежать… в темноте… с тараканами, – она вновь всхлипнула.

– Вот и помолись там и попробуй свою любовь до Господа донести.

– Из подвала?

– А не все ли равно откуда? Господь везде и все слышит.

– Меня не слышит…

– Это почему же ты решила, что не слышит?

– Я просила его, что б забрали меня отсюда, так просила… так просила… но он не слышит меня.

– Глупенькая моя. Это не он должен выполнять твои желания, а ты исполнять Волю Его. Вот пройдет время, тогда может и поймешь, что то, через что ты прошла, да роптала, что не о том молилась, окажется, было и к общему благу и на пользу тебе…

– Алиночка, ты думаешь, если я попытаюсь любовь свою из подвала к нему донести, мне там легче станет?

– Обязательно станет, ласточка моя…

– Матушка, да скажите Вы ей, чтоб перестала Вас по имени звать, ведь накажут ее за это. Как пить дать накажут, – вмешалась Мария. – За непочтительное даже упоминание о родителях и то наказывают, а уж за такое тем более накажут.

– Мария, ну что ты все цепляешься… ты прям, как все они стала, – раздраженно проговорила Луиза.

– Луиза, Мария права: не стоит тут так обращаться ко мне… Здесь монастырь, и тем, кто здесь живет, необходимо соблюдать и его устав и правила. Раз я по закону твоя мать, не сочти за труд, здесь называть меня именно так.

– Хорошо, матушка, – Луиза глубоко вздохнула, – буду называть так…

– Вот и умница, дочка, – Алина улыбнулась.

  В это время к ним подошла сестра Бернардина:

– Служба скоро, Ваша Светлость, Вы должны покинуть монастырь.

– Я, конечно же, отпущу дочерей на службу, но я не покину монастырь, пока не переговорю с настоятельницей.

– Тогда Вам придется ждать конца службы.

– Я подожду, – герцогиня встала.

– Хорошо, – кивнула сестра Бернардина и пристально посмотрела на девочек, – Пойдемте.

  Алина перекрестила дочерей: – Идите с Богом, мои хорошие. Я постараюсь еще приехать к вам.

– До свидания, матушка, – проговорили обе, и сестра Бернардина увела их.

  Как только они ушли, герцогиня вновь опустилась на колени перед распятьем и стала горячо молиться. Она совсем потеряла счет времени и очень удивилась, когда услышала рядом голос: