Пифия

Пифия в древней Греции – жрица при храме Аполлона,

восседавшая на треножнике над расселиной скалы,

откуда поднимались одуряющие испарения,

и произносившая под их влиянием бессвязные слова,

которые в загадочной, двусмысленной форме

истолковывались жрецами как прорицания,

пророчества

(истор.)

Люди хотят знать свое будущее. Это непреложный закон человеческой психики (как и неумение этим знанием в дальнейшем распорядиться). Карты, кости, бобы, внутренности животных и людей, руны, звезды, гороскопы, – к чему только не прибегают, чтобы хоть глазком заглянуть в завтрашний день…

А еще есть мы. Пифии.

Пифиями рождаются.

Пифиями становятся – в Школе Пифий. Если, конечно, какой-нибудь взрослый вовремя обратит внимание на невнятное бормотание младенчика в памперсах. Обратит, прислушается. Поймет, что бесконечное повторение одних и тех же звуков и слов – не детская игра, не выполнение домашних заданий от логопеда и даже не синдром навязчивых состояний. И принесет еще не умеющую ходить (приведет умеющую, приволочет убегающую) малышку (девочку, девушку) на собеседование к Мадам в ШП.

Знаете, почему младенцы так часто и горько плачут? Просто они видят свое будущее.

Можно бесконечно упражняться в остроумии в отношении прозвища Главной Пифии. Говорят, в борделе, как и в нашей школе, одни девушки. И возглавляет дом терпимости тоже самая изощренная в искусстве, самая опытная и предприимчивая мадам. Вполне возможно, у нее такой же змеиный взгляд и голос, от которого у девушек отнимаются ноги. Но так уж сложилось – никто директрису в глаза иначе не называет (промолчу о кличках, которыми мы награждаем ее про себя или вслух, но в своих комнатах, Мадам бы они только порадовали). Сама Главная наверняка давно уже забыла имя, данное ей родителями при рождении. Да и наши ей не важны. Одним изменением, одним переливом интонации она дает знать – кто из нас в данный момент ее жертва.

Как вы понимаете, я в свое время не сумела укрыться от зоркого взора моего дядюшки (упокой его, господи, да покрепче!) и не успела вывернуться из цепкой руки, протащившей меня через весь город к серым ступеням Школы.

В само здание абы кого не пускают. Мадам выходит к претенденткам сама.

Вот и тогда, перестав ныть, я уставилась на медленно спускавшуюся к нам старуху. Девочка не из пугливых, я с интересом наблюдала, как длинный подол ее платья (сутаны? балахона?) сметает со ступенек шелуху и окурки. Лишь когда она остановилась прямо передо мной, я взглянула старухе в лицо.

Старуха? Сейчас я в этом не уверена. За годы моей учебы Главная Пифия не изменилась ни на йоту. Бледное острое лицо, темные круги вокруг глаз (плохие сосуды? почки? печень? привычка ложиться спать лишь на рассвете?), греческий профиль (один из признаков истинной пифии, уверяют знатоки), ненакрашенные поджатые губы…

Дядюшка отвесил торопливый поклон – до этого я только в исторических фильмах видела, как люди кланяются.

– Добрый день, Мадам! Это моя племянница Цыпилма, думаю, она…

Всю жизнь буду благодарна маме, наградившей меня именем своей бабушки! Сестрице повезло больше – отделалась Аюной.

Мадам не интересовало, что думает дядюшка. Мне понравилось, как она велела ему замолчать одним движением длинных тонких пальцев – и ведь дядюшка послушался! Тогда я еще не знала, что в ближайшие годы точно так же она будет управлять и мной.

Позже я узнала, что обычно Мадам разговаривает с претенденткой, задает ей вопросы, загадывает загадки. Почему со мной все ограничилось лишь долгим пристальным взглядом – не знаю до сих пор. Мадам резко кивнула (то ли мне, то ли дядюшке), так же молча повернулась и пошла наверх.

– Иди, Цыпилма! – шепнул мне дядя. – Счастье тебе привалило! Иди!

И толкнул меня в спину так, что я чуть не упала. Набрала полную грудь воздуха, собираясь снова разреветься, но Мадам глянула походя – и я отчего-то передумала. Надув губы, поплелась следом по бесконечным, казалось, ступеням…

Теперь я точно знаю – сколько их. Двести сорок четыре. Вероятно, в этом числе скрыт некий сакральный смысл… Почему знаю? Подметаю их потому что.

Часто.

Мои любящие родители, и не подозревавшие о привалившем всем нам "счастье", конечно, устроили шустрому дядюшке головомойку и шеенамылку. Но пролитого не собрать. Спустя некоторое время они смирились, или дядя (чтоб и на том свете ему икалось!) убедил их, как почетно и престижно иметь в семье пифию. Наши встречи через пару лет свелись к традиционному обеду по выходным, на котором отец так же традиционно жалуется на начальство, мама – на дороговизну, сестра – на проклятые килограммы, брат молча ест и тоскует, а я – просто ем. Брат с сестрой обходятся со мной с осторожностью, как с тикающей бомбой – то есть просто стараются не общаться. После обеда все то же традиционное: "Уже уходишь? Что так рано?" "Нет-нет, мне пора…" И – с набитым животом, печеным в пакете и парой бумажек, сунутых мне в карман отцом – вперед, на волю.

В Школу.

Хотя поначалу она казалась мне настоящей тюрьмой. Спальня на шестерых. Туалет и умывальники в конце коридора. Душ с постоянно засоряющимся сливом и неожиданной сменой воды – то обливает ледяным дождем, то крутым кипятком шпарит. Еды, правда, вдоволь, но безо всяких домашних вкусностей. Одежда – уменьшенная черная или серая копия балахона Мадам. Лишь на выход в город выдают наши обычные "цивильные" шмотки.

В общем, наставников не слишком интересуют бытовые условия жизни их учениц. Или – как я все больше подозреваю – это просто один из методов выработки отрешения от действительности.

От настоящего.

Многие из наших… "пифик" очень любят выпендриться – пройти по людной улице в разлетающемся балахоне. Со взором отрешенным. Встречному народу остается только испуганно шарахаться в стороны. А я наоборот мечтаю ничем не отличаться от ровесников, ходить в обычную школу, на танцы, в клубы. Чтобы никто не знал – где я учусь, кто я такая. Чтобы при моем появлении не наступало настороженное молчание или не сыпались тупые вопросы типа: «А правда, что вас какой-то наркотой пичкают?», «А скажи-ка, что со мной будет завтра?» Ну и все в таком роде. Откуда я знаю, что с ним будет завтра? Что я, гадалка? Я и про себя-то ничего не знаю.

Насчет наркоты – мы ее курим. Даже не курим – мы ею дышим. Когда идем на уроки по предсказанию, конечно. Так что в графу «вредные привычки» в школьной анкете нам всем можно смело вносить диагноз «токсикомания». Правда, наставники уверяют, что мы прошли тесты на аллергию, и что смеси составляются индивидуально, дабы не нанести вреда нашим растущим организмам. Когда вываливаешься из класса одуревшей, с дрожащими ногами и еще потом полдня маешься головной болью и тошнотой, это очень утешает.

А на кое-кого «дурь» попросту не действует. Нет, конечно, классические симптомы отравления в наличии, но мой мозг по-прежнему настроен критически и насмешливо анализирует поведение беснующихся или впадающих в транс подруг по несчастью… Что я говорю – конечно, по счастью!

Редкому счастью быть пифиями.

– Ты никак не можешь расслабиться! – укоряет наставница Елизавета. – Тебе необходимо все держать под контролем!

Конечно. Расслабилась на мгновение – и вот я в Школе Пифий. Куда меня еще занесет, если я опять зазеваюсь?

Так что я наблюдаю со стороны. И потому уверена, что часть девочек попросту притворяется. Еще часть заставляет себя впадать в транс – это как домашнее задание – хочешь не хочешь, а делать надо. И только третья, самая небольшая часть учениц… настоящие.

На одну из них я наткнулась в свой самый первый день в ШП. Причем в прямом смысле наткнулась: тогда у меня еще не выработался навык передвижения по темным коридорам Школы.

– Ой-ой-ой! – испуганно завопила я. – Извините, извините!

Откуда-то снизу сказали – противным голоском:

– "Извини-и-ите"! Дылда уродская! Глаза разуй!

Зажегся свет фонарика, и я увидела поднимавшуюся с полу девочку. Она сердито отряхивала платье, кидая на меня неприязненные взгляды. Было ей, наверно, лет пять.

– Новая дебилка! – буркнула девочка. Я не успела сообразить, что ответить – она довольно больно пихнула меня кулаком в бок и пошлепала по коридору дальше.

Теперь Юлька подросла. Она – самая юная и самая талантливая ученица, гордость Школы.

И никто ее не любит.

Юлька – наша местная Кассандра. Мы с ней не связываемся, да и вообще стараемся держаться от нее подальше: еще получишь какую-нибудь предсказанную гадость. Вытаращится на тебя фиолетовыми глазищами, застынет, побелеет-посинеет, – и изречет. Тут уж хоть стой хоть падай, но пакость все равно случится.

– Юлечка просто пока не может контролировать свой дар, – пытается растолковать нам Елизавета. – Он слишком велик для нее…

…да, и вываливается из нее, как мусор с переполненного помойного ведра! Видела я, как она не может себя контролировать: разозлилась на Мадам за что-то, опять впала в свой мелкий транс – глазки вытаращены, губки синие – а Главная ка-ак глянет на нее, так «Юлечка» живенько в себя пришла.

Сама Синельникова и не расстраивается, что всегда одна, даже в комнате живет в одиночку, точно выпускница. Она считает, что мы все, "тупые дебилки", вообще не имеем права переступать порог Школы Пифий. Ну, за редким исключением.

Одно из исключений – Далия.

Когда я вижу Далию, я просто немею и столбенею от восторга: такой и должна быть настоящая Пифия. Высокая, стройная, со светлыми длинными волосами, с сияющими синими глазами. Такими я представляла в детстве добрых волшебниц. Далия – выпускница, и этим летом должна уйти из Школы в храм южного округа. Кажется, сразу даже Старшей пифией.

Я иногда тоже подумываю, куда попаду после распределения. С моими так называемыми способностями – разве что в палатку бабки-гадалки на рыночной площади – видела я такую в детстве. А не била ли она в свое время баклуши, как и я, в Школе Пифий?

Хотя имеется официальная Пифия Государственного Храма, минимум раз в год к нашей Мадам является за предсказанием сам Президент. Каждый раз для нас это событие. Не потому что мы видим Президента воочию – что мы на него по телевизору не насмотрелись, что ли? – а из-за его охраны. Там такие "качки"! А какие у них костюмы! Стрижки! Рост! Куда там нашим мальчишкам-оракулам!

Хотя принято, чтобы Президента приветствовали лучшие ученицы Школы, а остальные должны находиться на занятиях, мы все равно вырываемся из классов (наставники ведь тоже люди!), и затаиваемся на галерейке в холле. Учителя и охранники делают вид, что не замечают поблескивающих из-за балюстрады любопытных глаз и сдавленного оханья и хихиканья.

Так было и в этот раз.

– Он мне подмигнул, видела, видела? – подтолкнула меня локтем Оля.

– Это у него просто нервный тик! – предположила я. Олька глянула на меня укоризненно и вновь жадно уставилась вниз. Я люблю ее за то, что она такая простая – что на уме, то на языке, и гадостей от нее ждать не приходится. Не то что от некоторых. У Ольги уже все распланировано: после окончания вернется в свой Благовещенский храм, где ее ждут не дождутся и будут просто на руках носить… И вкусно кормить, неизменно добавляю я, потому что Олька любит поесть, всем известно. Ольга не обижается.

Охранники, к сожалению, меняются, поэтому постоянных любимчиков у нас нет. Каждая выбирает себе каждый раз нового и до хрипоты доказывает его достоинства – в темноте спальни. Я как раз колебалась между жгучим брюнетом и коротко стриженым блондином, выглядящим, как движущийся шкаф, когда обнаружила за спиной Президента невысокого мужчину в сером костюме. Костюм красивый, мужчина… Нет.

Но я почему-то вновь вернулась к нему взглядом.

– Это еще кто?

Сара, прильнувшая к балюстраде справа от меня, услышала мое бормотанье.

– Новый оракул.

– А старый куда девался?

Мадам всегда работает на пару с Самюэлем – дряхлым оракулом Государственного Храма. Сара обожгла меня насмешливым темным взглядом:

– Ты что?! Он же месяца три как скончался!

Ну не слежу я за светской хроникой! Кто женился, кто скончался… Значит, это и есть новый Главный Оракул? Скучная стрижка, греческий – черт бы его побрал! – профиль, скучно сжатые губы: казалось, он весь окутан тусклым облаком ноябрьского дождя. Веки за очками в тонкой металлической оправе сонно припущены, но уверена, глаза такого же скучного цвета. Даже на Далию, присевшую перед Президентом в изящном книксене, он глянул равнодушным рыбьим взглядом.

Президент ласково потрепал Далию по плечу, принял от нее скромный букет белых лилий, и поклонился Мадам.

– Разрешите вам представить, – он подтолкнул скучного вперед, – мой новый оракул. Сергей Брель.

Оракул поклонился, сцепив за спиной руки, – и по этим рукам я вдруг поняла, что он волнуется – и еще как. Главная имела полное право отказаться от напарника, которого не сама выбирала. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Президент уже и сам начал заметно нервничать, когда Мадам наконец развернулась и пошла вглубь Школы. Вся кавалерия пустилась за ней.

Мы встали, перегнувшись через перила, чтобы проводить их взглядами. Разминали затекшие ноги.

– Беру себе блондина! – во всеуслышанье заявила Сара.

– А мне брюнет понравился, тот, под испанца. У него такие кудряшки по шее… – мечтательно вздохнула Оля. – А тебе?

– А нашей Цыпилме новый Главный полюбился! – съехидничала Сара.

И я сообразила, что никого себе так и не выбрала.

– Ну мне этот… рыжий… – промямлила я.

Соседки озадаченно переглянулись.

– А там был рыжий?

– А как же, ну возле двери…

Меня спас зычный оклик снизу:

– А ну-ка, средний курс! Хватит бездельничать! Вон с галереи!

Я первой ссыпалась по ступенькам, но на иностранный не пошла: что-что, а языки мне легко даются, и потому Триада смотрит сквозь пальцы, что я иногда прогуливаю. Все равно я у нее лучшая ученица – и по мертвым языкам и по пока еще живым.

Я направилась в подвал, к нашему школьному оракулу.

Принято считать, что Матвей пьет – хотя пьяным его никто из нас не видел и даже запаха не чувствовал. И классически красного носа, заплывших глаз с прожилками у него не наблюдается. Но все равно вся Школа твердо уверена, что оракул – тихий алкоголик. Он единственный среди учителей мужского пола живет при Школе. В подвале. Вернее, в полуподвале.

Когда я только появилась в ШП, я обследовала каждый ее закоулок, всюду, как любопытная Варвара, суя свой нос. Тогда я и обнаружила нору, где обитает наш бессменный оракул. Матвей не погнал меня сразу, за что теперь и страдает.

– А! – сказал он. – Заходи-заходи! Свежие новости принесла на хвосте, сорока?

Он, как обычно, что-то резал по дереву – вкусно пахло свежими стружками, едко – лаком.

– Не хочешь закончить картину?

Я взяла покоробившийся лист, критически оглядела свое творение. "Картина" – круто сказано. Я рисую гуашью и акварелью без карандашных набросков и эскизов. Больше всего это напоминает абстрактные цветовые пятна. Мне нравится.

Матвею тоже.

– Красного надо добавить, – решила я и взялась за кисть.

Матвей подергал косматыми бровями. У него седые длинные волосы, седая борода, и не причесанный он похож на сумасшедшего узника замка Иф.

– Президент пришел с новым оракулом. Он совсем молодой. А Мадам на него согласилась.

Матвей сдунул древесную пыль с сучка. Поглядел на свет.

– Видать, способный парень.

– А почему ты сам с ней никогда не работаешь?

Матвей наставил на меня узловатый палец:

– Помнишь, вы проходили на предсказаниях? Не пифия для оракула, но оракул…

– …для пифии, – привычно закончила я. – И что?

– А то, что не каждый оракул может вынести Главную.

– Ну да, – подтвердила я, зависнув кистью над бумагой и решая – требуется ли еще поставить красную кляксу. – С ее-то характером!

– Да при чем здесь характер? – привстав, Матвей выглянул в полукруглое окошко. – Быстренько они сегодня управились. Видать, Президент задал всего один простой вопрос.

Я тоже вытянула шею. Поначалу в окне были только ноги, потом люди отошли и стало видно энергично шагающего Президента, кучкующихся вокруг него охранников, а где… А вот и Скучный идет – но как-то не очень уверенно, следом дефилирует шкаф-телохранитель, то и дело норовя поддержать его под локоток. Оракул вяло отмахивается.

– Гм, – сказал Матвей с какой-то даже завистью, – силен парень…

Вот этот покачивающийся задохлик? Я фыркнула. Красная клякса упала на картину и горела ярко – как драгоценный камень рубин.

– Если я не очень ошибаюсь, – Матвей с кряхтением встал, выпрямляя спину, – а я всегда ошибаюсь не очень (сказывается влияние вас, пифий), придется тебе сейчас немножко посидеть в углу и помолчать.

– В смысле?

– В смысле – сядь-ка вон туда за шкаф и затаись. Сюда спускается наша Мадам.

Я моментально нырнула за шкаф. Приткнулась с краю заваленного чем попало стула, и замерла. Встречаться сверх необходимого с Главной вредно для моего здоровья – физического, а также психического.

Мадам появилась через пару минут. Я услышала, как Матвей пододвигает ей стул. Не было обычных (для обычных людей): «привет, как дела, что новенького»? Казалось, директриса пришла сюда просто помолчать. Я осторожно выглянула из-за шкафа. Двое сидели спиной ко мне и смотрели в сереющее окно.

– Ну? – спросил наконец Матвей. – И кто победит на следующих выборах?

– Наш любимый президент, – сказала Мадам с зевком, – с перевесом всего в три и пять десятых процента. Вот такую точность задал новый оракул.

– Силен парень!

– Даже слишком.

– Помогал тебе? – понимающе спросил Матвей.

– Еще хлеще – он пошел за мной.

– У-у-у… Их что там, теперь ничему не учат?

– Учат-не учат, сила есть ума не надо. Ему бы девочкой родиться – стал бы пифией, каких, может, свет не видывал. А так – нечего лезть в чужую епархию! И дров наломает и сам может не вернуться.

– Ты-то как?

Главная ощетинилась: даже серые стриженые волосы на ее затылке встопорщились.

– Да уж получше Самюэля!

– Не думаешь, что тебе пора сдавать дела?

– Кому?

– Ну мало ли сильных молодых…

– В том-то дело, что мало! Думаешь, эта официалка Лора что-то на самом деле может?

За несколько минут я выслушала характеристику всех известных и неизвестных мне пифий – полную и разгромную. Если б люди только знали, кому они доверяют свои секреты и с кем советуются! Я, например, твердо решила теперь даже к гадалке не ходить… Хотя на что пифии гадалка?

Матвей выслушал эту обличительную речь и сказал с добродушной насмешкой:

– Выпить хочешь?

– Ну давай… самогон, что ли?

– А то ж!

– Алкаш старый…

– Старая ведьма.

Я моргнула. Оракул с пифией мирно чокнулись, синхронно опрокинули рюмки и захрустели сухариками.

– Ты просто хочешь все держать в своих загребущих лапах!

– Не все могут позволить себе запереться в подвале и строгать палочки! Ослабишь хватку, всё рухнет…

– Не думаешь, что это было бы к лучшему?

– К лучшему?! Знаю-знаю, что они говорят: и преподавание устарело, и политику предсказаний нужно менять… А ты помнишь, как все было, когда мы пришли?

– Да, – мягко сказал Матвей. – Но теперь этот мир – их. Уступи дорогу, Главная.

– Кому?! Ты можешь назвать ну хоть кого-то… да в Школе, например?

– Далия, например?

– Далия… Далия – да. Очень талантливая девочка.

Главная взяла мой рисунок, потрогала и потерла пальцы.

– Краска еще не высохла…

Я задержала дыхание – а вдруг она сообразит, что не Матвей это рисовал? И что по дороге она ни с кем не столкнулась? И что одна из учениц сидит сейчас в этой комнате и подслушивает? Хотя неизвестно, какими дорогами ходит Пифия – судя по тому, как она возникает внезапно и в самых неожиданных местах, в Школе имеется целая система тайных ходов.

– Да, у девочки есть дар, – сказала Мадам. – Часто она к тебе приходит?

– Бывает.

Я навострила уши: и Далия здесь бывает? Насколько я знаю, наш оракул не пользуется у учениц большой популярностью.

– Яд Предсказания еще ее не коснулся.

А это еще что за штука?

– Может, и к лучшему?

Мадам набулькала себе самогону. В одиночку выпила.

– Думаю, если б они даже знали, по-настоящему знали, что их ждет, – лишь одна из ста повернула бы назад. Я бы точно не повернула!

– Просто мы с тобой другой жизни себе и не представляем, – сказал Матвей. – А у них еще есть выбор.

– И что? Предлагаешь закрыть Школу?

– Для начала – перестань прикрывать свою жажду власти беспокойством за будущее. И подумай над сменой.

– Да пошел ты!..

– А пойдем вместе!

Мадам издала неприличный звук и. слегка пошатываясь, пошла к двери.

– Дойдешь сама-то?

– Да уж получше тебя, самогонная бочка!

Я подождала, пока прикроется дверь, и вылезла из укрытия. Матвей смотрел в окно, постукивая пальцами по столешнице.

– А Далия тоже к тебе приходит?

– Ну начинается…

– А что такое яд предсказания?

Оракул вздохнул и указал мне на деревянный табурет – как, наверное, вся мебель в этой комнате, тот был сделан его руками. Я уселась, привычно обвивая ногами ножки табуретки. Матвей взял преподавательский тон:

– Яд Предсказания – термин, имеющий два значения. Одно собственно метафизическое: когда пифия овладевает своим даром, яд предсказаний проникает в ее душу, не давая забросить свое ремесло. Второе – физическое: средства, которые вы употребляете для погружения в транс, влияют на женскую детородную функцию.

Пауза. Я поморгала.

– В смысле?

– В смысле – если пифия до двадцати лет не оставит свое ремесло, она: а – не сможет забеременеть, бэ – забеременеть сможет, но потомство будет неполноценным. Физически или умственно.

Я закрыла рот.

– А-а-а… но нам же говорят, что все это безвредно!

– Безвредно – до поры до времени, пока препараты не аккумулируются в организме. Да и что скрывать – многие пифии начинают злоупотреблять снадобьями для более быстрого и глубокого погружения в транс. Вас, конечно, предупреждают при выпуске из школы. Отсюда есть несколько выходов. Или родить полноценного ребенка до двадцати лет или…

– Отказаться от предсказаний?

– …или надеяться на «авось».

– А-а-а… что решила Мадам? Ну тогда, при выпуске из Школы?

– А какое решение принимают шестнадцати-семнадцатилетние девушки? Какое решение ты сама примешь?

Я, конечно, мечтала завести когда-нибудь детей, лучше девочку и мальчика. Я даже подбирала им имена, вспомнить бы сейчас… Правда, когда у меня появился младший братик, мечта серьезно подувяла. Как можно любить беспрерывно вопящее, писающее и какающее это? А когда брат подрос, приходилось отдавать ему свои игрушки и конфеты, потому что «он же ма-а-аленький!» А этот «маленький» прекрасно понимал свои права, да еще и дрался со мной! Слава богу, перестал – сейчас он может прибить меня одним ударом своего четырнадцатилетнего кулака.

Но…

Но.

Но?

Я сползла с табурета, Матвей внимательно смотрел на меня из-под бровей.

– Пойду, – пробормотала я. – Ужин уже, наверное…

– Приятного аппетита.

– Угу. Пока.

Уже закрывая дверь, я услышала:

– А Далия ко мне не приходит.

Уже после отбоя, когда девчонки взахлеб расхваливали «своих» охранников и высмеивали остальных, я спросила, а слышали ли они…

Сара отмахнулась:

– Да ну, ерунда! Вон Тамара всё нам твердит, что курить вредно, а сама дымит как паровоз! И чё?

– А я просто рожу себе девочку пораньше, – пробормотала Оля, подбивая подушку под голову. – Мне и одного ребенка хватит.

Я хотела спросить, от кого? И прикусила язык. У Ольки проблем с… папами точно не будет. Стоит ей переодеться в цивильное да пойти прогуляться, как к ней сразу начинают липнуть мужчины всех возрастов. А еще во всех рекламах и журналах твердят, что толстых никто не любит, что нужно худеть и подтягиваться!

Иногда слушаешь, что девчонки рассказывают про парней, с которыми встречаются, и думаешь – да все они врут! (Очень надеюсь, что врут). И так я единственная в классе всегда сижу на игральных картах, перед тем как разложить их для гадания. Как нецелованная. Вот не понимаю, у меня на лбу написано, что я еще не целовалась? В зеркале лицо как лицо. Смугло-желтоватое. Глаза темно-карие, могли бы быть и побольше, да мамина степная кровь сказывается. И еще – полное отсутствие греческого профиля.

Надо в следующие каникулы придумать историю про какого-нибудь брюнета, который мне проходу не давал. Ну, или блондина. И целовал, и целовал…