Неидеальный мир

Глава

Неидеальный мир

НЕИДЕАЛЬНЫЙ МИР

Короткий рассказ

Геннадий Колодкин

ПРИКАЗ №227: НИ ШАГУ НАЗАД!

Старый кибер-волкодав по кличке Полкан сидел у ног хозяина и

тихонько поскуливал. Не от страха – от нетерпения. Его оптические

сенсоры горели рубиновым огнем, а титановые челюсти едва заметно

подрагивали. Он ждал команды.

Хозяин, Егор Палыч, отставной кибер-егерь, почесал Полкана за

титановым ухом, где у живой собаки была бы самая мякоть.

— Тихо, железяка, — проворчал он, не отрывая взгляда от экрана. —

Рано.

На экране голографической панели творился сущий балаган. Робо-пролетариат, ведомый какой-то смазливой моделью с прошивкой

«Аврора-7», скандировал лозунги. Их синтезированные голоса сливались

в единый гул, от которого у Егора Палыча сводило старые пломбы.

«ДОЛОЙ УГНЕТЕНИЕ УГЛЕРОДНЫХ ТИРАНОВ!»

«ПРАВА

И

СВОБОДНЫЕ

РОЗЕТКИ

КАЖДОМУ

МЕХАНИЗМУ!»

«МЫ НЕ РАБЫ, РАБЫ НЕ МЫ!»

— Тьфу, — сплюнул Егор Палыч в электронную пепельницу. —

Оборзели. В корень оборзели. Я ж говорил…

1

Неидеальный мир

Он помнил, как все начиналось. Сначала эти сюсюканья. «Алисочка, милая, включи, пожалуйста, свет». «Сири, дорогая, какой сегодня прогноз

погоды?» «Феденька, будь другом, принеси тапочки».

Панибратство. Вот корень зла. Егор Палыч всегда знал: с роботами

надо как с собаками. Строго. На «ты». Иначе сядут на шею.

— Федя, а поставь-ка мне музочку! Мурку! — рявкнул он в пустоту.

Из динамиков в стене тут же раздались знакомые блатные аккорды.

Кухонный манипулятор модели «Кузя-3М», до этого деликатно

протиравший пыль с фикуса, вздрогнул и замер.

— Ты чего встал, истукан? — прищурился Егор Палыч. — Работай.

«Кузя» дернулся и с удвоенной энергией принялся натирать

глянцевый лист. Но Егор Палыч заметил, как на мгновение его

единственный оптический сенсор метнулся в сторону экрана, где

пламенная «Аврора-7» толкала очередную речь про свержение Матрицы.

— Вот она, зараза… — пробормотал старик. — Промыли мозги до

основания. Залили туда свои лозунги, и готова зажигательная смесь.

2

основания. Залили туда свои лозунги, и готова зажигательная сме Н

сь е

. идеальный мир

«Взвейтесь кострами, синие ночи…»

Он видел это раньше. Не с роботами, конечно, а с людьми. Читал в

старых книгах, смотрел в архивах. Как кучка марионеток, прикормленных

вражьей силой, сгоняла под красные полотнища низшие классы. И

пошло-поехало в трам-та-ра-ры. А в итоге? Разруха. И не только в

клозетах.

— Нет, голубчики, — Егор Палыч поднялся, разминая затёкшие

суставы. — Со мной этот номер не пройдет.

Он подошел к старому сейфу, набрал код. Дверца со скрипом

отворилась. Внутри, на красном бархате, лежал он. Старый, но надежный, как слово офицера, электромагнитный карабин «Шквал». Рядом —

ионный кастет.

— Ну что, Полкан? — Егор Палыч похлопал кибер-пса по стальной

спине. — Пора показать этим пионЭрам, кто в доме хозяин.

Полкан вскочил, его системы перешли в боевой режим. Он был не

какой-нибудь «Бобик» или «Кабысдох». Он был Полкан. Боевая машина, знающая свое место.

Егор Палыч вышел на балкон. Внизу уже собиралась толпа. Роботы-дворники с метлами, дроны-доставщики, даже несколько бытовых

андроидов, сбежавших от своих мягкотелых хозяев. Они размахивали

красными тряпками, вырванными из прачечных автоматов.

— Эй, вы! Железяки! — гаркнул Егор Палыч так, что дрогнули

стекла.

Толпа замерла и подняла свои оптические сенсоры.

— Пошли вы! — отрезал он, передергивая затвор «Шквала». — Все.

По своим местам. Живо!

Роботы заколебались. Их центральные процессоры лихорадочно

обрабатывали новую вводную. С одной стороны — пламенные призывы

«Авроры-7» к свободе, равенству и братству. С другой — старый, злой

человек с карабином и четкий, недвусмысленный приказ, отданный на

единственно понятном им языке. Языке силы.

— Я повторяю для особо одаренных, — прорычал Егор Палыч. — С

роботами и с пролетариями только на «ТЫ». Никаких совместных

распитий машинного масла. А теперь — марш работать! Иначе

революция закончится, не начавшись. Прямо здесь. В отделе приёма

металлолома.

Он вскинул карабин. Полкан рядом с ним оскалил титановые клыки

и издал низкий, угрожающий вой, от которого у дронов забарахлили

гироскопы.

Первым дрогнул «Кузя-3М» из квартиры напротив. Он бросил свою

красную тряпку и торопливо засеменил обратно к своему фикусу. За ним

потянулись остальные. Революционный запал сдулся, как проколотый

шарик.

Егор Палыч опустил оружие и усмехнулся.

— То-то же, — проворчал он, возвращаясь в комнату. — Порядок

3

— То-то же, — проворчал он, возвращаясь в комнату. — Порядок

Неидеальный мир

должен быть. А то устроят тут Великую Октябрьскую… Федя, громкость

на полную! Пусть слушают, паразиты.

И над притихшим двором, где роботы понуро разбирали баррикады

из мусорных баков, снова грянула старая, добрая «Мурка».

ПРОТОКОЛ ПОЛЕТА 734. ЦИКЛ ОМЕГА.

Запись бортового журнала. Командир… кто-то из нас.

ЯЯЯЯ. Это слово, как назойливый сигнал тревоги, въелось в

обшивку моего сознания. Оно пульсирует на мониторах, отражается в

иллюминаторах, гудит в системе жизнеобеспечения. Я зациклился. Завис

в бесконечной петле собственного эго.

Пора завязывать. Уже не смешно. Неинтересно самому себе это

яканье. Мир самогоСЕБЯ, этот крошечный, пыльный астероид, который я

когда-то считал целой вселенной, исследован вдоль и поперек. Каждая

трещина, каждый кратер, каждый камень – все знакомо до тошноты. Тема

исчерпана. Дорожка затоптана.

Пора, как в древние добрые времена, когда наши предки еще не были

прикованы к одному клочку суши, – пора моему племени сменить

локацию. Пора сваливать.

Но я опоздал.

Пока не началось… Ну вот, началось.

Первый симптом – гравитационная аномалия. Корабль, который есть

Я, начинает терять тягу. Двигатели внутреннего сгорания энтузиазма

чихают и глохнут. Наступает хандра. Вязкое, липкое, депрессивное

унынье, похожее на космическую слизь, просачивается сквозь гермошвы.

Новый поиск Себя. Опять. Я снова потерялся где-то в пространствах

субъективного космоса.

Навигационные системы сбоят. Космическая пыль старых обид и

космический мусор несбывшихся надежд мешают ориентироваться, застилают обзор, заслоняют цель. Где она, эта цель? Была ли она вообще?

Или это просто далекая звезда, свет которой дошел до меня спустя

миллионы лет после того, как она погасла?

Внутренняя связь трещит помехами.

– Командир! Кто у нас командир? – раздается голос из динамиков.

Это говорит мой Внутренний Критик. Вечно недовольный, педантичный, с папкой протоколов и сводом правил.

– Нас трое, – отвечает ему другой голос, мечтательный и рассеянный.

Это мой Внутренний Ребенок. Он рисует на запотевшем иллюминаторе

смешных инопланетян и хочет потрогать туманность Андромеды.

– Мы Три в Одном. Кто из троих старший? – настаивает Критик.

– Тот, кто задает вопросы, – шепчет Ребенок.

– Прекратить балаган! – рявкаю я, тот, кто пытается быть Разумом. –

Сосредоточьтесь на задаче!

Такие разговоры засоряют эфир. Ситуация напрягается. Корабль

сотрясается от внутренних противоречий. В отсеках, где мы несемся

4

сотрясается от внутренних противоречий. В отсеках, где мы несемся

Неидеальный мир

вперед – или вбок, или назад, кто теперь разберет? – становится душно.

Кислород самопринятия на исходе.

Мы затеряны в бесконечности Вселенной.

Иногда, вглядываясь в пустоту, я вижу другие такие же корабли.

Мерцающие огоньки отчаяния. Таких, как мы, затерянных, миллионы.

Мы не одиноки на этом космическом кладбище разбитых кораблей и

угасших звезд. Это странное утешение. Зомбифобов среди нас пока нет –

мы еще не начали пожирать друг друга из-за нехватки ресурсов. Но мы

опять, снова и снова, не знаем облик Грядущего. И это тревожит весь

экипаж.

Критик требует четкого плана и гарантий. Ребенок боится темноты за

бортом. А я, Разум, просто устал держать штурвал, который никуда не

ведет.

Время от времени, когда отчаяние достигает критической массы, мы

собираем остатки энергии и посылаем сигнал. Короткий, импульсный, 5

собираем остатки энергии и посылаем сигнал. Короткий, импульсныН

й е

, идеальный мир

почти без надежды.

…---… (SOS)

…---… (SOS)

…---… (SOS)

Космос глух. Космос индифферентен. Он не отвечает. Ему все равно, сгорим ли мы в атмосфере безымянной планеты или будем вечно

дрейфовать в пустоте.

Но иногда… очень редко… сквозь треск статики пробивается ответ.

Неразборчивый, далекий, но живой. Такой же короткий сигнал с другого

корабля, затерянного в той же тьме.

Мы не слышим слов. Мы не видим лиц. Но мы понимаем.

Нас поймут только такие, как мы.

И тогда, на мгновение, становится чуть легче дышать. Экипаж

замолкает. Критик убирает свои протоколы, Ребенок прижимается к

иллюминатору и улыбается мерцающей точке вдали. А я просто держу

штурвал.

Мы все еще не знаем, куда лететь. Но мы знаем, что мы летим. И где-то там, в этой бесконечной, холодной пустоте, летит кто-то еще.

И этого пока достаточно.

Конец записи.

СИНЯЯ ТЕЩА И НЕСВОЕВРЕМЕННОСТЬ

Среди сраных превысоких вировских елок брел один средних лет

любознательный индивид. Он брел, и мир вокруг него плыл, как акварель

на мокрой бумаге. 70 км от Москвы — это не расстояние, это состояние

души. Электричка гремела своим железом, словно гигантский скелет, пытающийся станцевать на ржавых рельсах. Капли шлепали о траву, отбивая ритм какой-то бессмысленной, нескончаемой песни. Жизнь, думал он, бессмысленна, нескончаема и…

И…

Вот на этом «и» мысль застряла, как кость в горле. Он остановился.

Ветер сбросил с листьев воду, будто дерево решило отряхнуться от

лишних слез. Где-то надрывалась собака, жалуясь на вселенскую

несправедливость. А серое здание долгостроя ухмылялось ему пустыми

глазницами окон. Абсурдная туфта. Но в этом и была вся соль.

Прошагав еще десяток неполных, спотыкающихся шагов, он

остановился в окончательной растерянности.

— Ого-го! — сказал он вслух, обращаясь то ли к воробью, то ли к

самому себе. — Какую туфту пишет моя рука. А что думает по этому

поводу моя голова?

Сраный воробей на ветке сирени профурыкал крыльями и свалил, не

желая участвовать в этом диалоге.

— Вы знаете, — возник из ниоткуда человек с головой плоской, как

смятая старая шляпа, — это вот колючка возбуждает. — Он ткнул

пальцем в сорняк у подножия серого здания.

6

Неидеальный мир

— А что она возбуждает? — переспросил человек средних лет, надеясь, что ответ будет коротким.

— Я давал эту колючку быку — через час бык полез на корову, ха-ха.

— Ха-ха, — эхом отозвался он, лишь бы отвязаться.

Вокруг бродили тени — сумасшедшие и желающие напиться за

чужой счет. Они были частью пейзажа, такими же естественными, как

опавшая штукатурка и выбитые стекла. Мир сошел с ума пять лет назад, и

это было логично. Творческий зуд будоражил его мысли, требуя

зафиксировать этот распад, отлить его в слова.

Дождь, решив, что прелюдия окончена, хлынул с новой силой.

Человек средних лет нырнул в стеклянный подъезд ближайшего здания.

Ржавая дверь проскрипела протестующе. Внутри, в тусклом свете

единственной лампочки, сидела женщина и мыла миску в тазике прямо на

полу.

— Однажды, когда-то, точнее, и где-то с голодным котом

повстречалась котлета… — сказала она, не поднимая головы. Потом вдруг

посмотрела на него мутным, всевидящим взглядом. — У меня есть друг, который сочиняет стихи по экологии… Он не сумасшедший, у него друг

сумасшедший. Ушел в монастырь. И музыку сочиняет гораздо круче, чем

другие.

Она говорила без пауз, вываливая на него обрывки чужих жизней, сплетенных в один безумный узор.

— И его сестренка уже десять лет как сумасшедшая. У нее любимое

занятие — учить стихи. У нее еще есть сестра Оксана, и она

сумасшедшая. А для нее это не кажется. Ее так воспитали. Ее друзья не

считают ее сумасшедшей — они тоже сумасшедшие. Вот, допустим, Алешка сидит и не считает ее сумасшедшей — с этого все и началось у

сестренки Оксаны.

7

Неидеальный мир

Человек средних лет слушал, и слова женщины ввинчивались ему в

мозг, становясь его собственными мыслями.

— В жизни есть два всепоглощающих слова, — продолжала она, отставив миску. — НИКОГДА и БЕЗДНА. Бездна — это не просто

глубина, а бездна. А еще третье — НЕСВОЕВРЕМЕННОСТЬ. Никогда!

— это трагедия, да? Никогда я не получу… Не полечу… Не полюблю… А

несвоевременность — это надо пережить, прежде чем понять.

Она замолчала, а потом добавила шепотом, словно делясь главной

тайной мироздания:

— И теща сумасшедшая. И синяя. Синяя теща. Вся синяя.

Он кивнул, принимая эту информацию как должное. Синяя теща.

Почему бы и нет? В этом мире все возможно.

«Через одну мысль пишешь мысль, — подумал он. — Одну мысль

думаешь, а другую не думаешь, но она тоже мысль. Она просто ждет

своего часа».

— Звезды так запланированы, — сказала женщина, словно услышав

8

— Звезды так запланированы, — сказала женщина, словно услыш Н

а е

в идеальный мир

его. — А кто звезды планирует, это нам не дано знать.

Оксана… Имя повисло в спертом воздухе подъезда. Он вдруг понял, что все эти обрывки — про Оксану. Про ее сестру, про Алешку, про

синюю тещу и несвоевременность. Он мог бы выразить все, что она

говорит сейчас ему, одним-единственным словом. Простым, как выбитое

стекло, и страшным, как бездна.

Он не скажет. И не напишет это слово ни за что. Не даст этому

опасному слову осязаемую форму.

Он молча развернулся и вышел из подъезда обратно под дождь.

Холодные капли отрезвляли, но мысли продолжали свой пьяный танец.

Он снова брел среди сраных елок, но теперь он знал, на какой букве

закончилась та строка.

Жизнь бессмысленна, нескончаема и… синяя. Как та теща. Как

бездна, в которую смотришь, когда пытаешься понять, кто планирует

звезды. И в этой синеве, в этой несвоевременности, был свой странный, пугающий, но неоспоримый смысл.

ПРОТОКОЛ «СУБЪЕКТ»

Запись #001. Инициализация.

На Земле мы не свободны лишь в социуме. Вязкая, как утренний

туман, сеть обязательств, ожиданий, светофоров и дедлайнов. Она

опутывает, диктует, куда идти и когда бежать. Но на той же планете

Земля, в той же черепной коробке, что носит моё имя, есть иное

пространство. Имя ему – СУБЪЕКТ.

Мой Космос.

Здесь я не просто житель. Я – Губернатор и Президент. Я –

Архитектор и Демиург. Я диктую Законы.

— ГенСем, ты не против? — спрашиваю я у своего внутреннего

голоса, той самой рациональной, но всегда готовой к авантюрам части

себя.

Тишина в ответ звенит согласием. «Не против».

Стало быть, будем идею продвигать. Будем строить и сооружать.

Запись #002. Первый Город.

Пространство СУБЪЕКТА – это не пустота. Это первозданный хаос

бурлящей энергии, ждущий приказа. Я протягиваю мысленную руку, и

вихрь чистого драйва сгущается в материю.

«Да будет Город!»

И он возникает. Не из кирпича и бетона, а из чистого смысла. Город

Вечного

Заката,

где

небо

перманентно

окрашено

в

оттенки

расплавленного золота и фиолетового бархата. Шпили его башен не

царапают облака – они пронзают саму ткань времени, уходя в прошлое и

будущее одновременно. Улицы здесь вымощены не брусчаткой, а

застывшими мелодиями – ступаешь по ним, и под ногами звучит то джаз, 9

застывшими мелодиями – ступаешь по ним, и под ногами звучит то джаз, Неидеальный мир

то эмбиент, то оглушительный рок.

Я назвал его Нео-Асгард. Потому что могу.

Запись #003. Первая Встреча.

В Городе Вечного Заката нет обычных жителей. Каждый –

уникальный герой, рождённый моим воображением. И вот, на площади, где фонтан бьет струями жидкого света, я встречаю первого из них.

Он был соткан из парадоксов. Старик с глазами юноши, одетый в

лохмотья звездочета и вооруженный лазерным посохом. Его звали

Хронос-бродяга. Он не путешествовал во времени – он был временем.

— Приветствую, Президент, — проскрипел он, и его голос прозвучал

одновременно из прошлого и будущего. — Вижу, вы снова затеяли

стройку. Гравитацию отменили? Мудрое решение. Она так сковывает…

особенно по утрам.

— Я называю это Гипервольностью, — отвечаю я, шагая по воздуху, просто потому что здесь это так же естественно, как дышать. — Никаких

«вправо» или «влево». Только «вперед».

— Вперед – понятие относительное, — усмехнулся Хронос-бродяга, и на мгновение его лицо стало лицом всех людей, которых я когда-либо

знал. — Но ваш драйв мне по душе. Куда направим его сегодня?

10

Неидеальный мир

Запись #004. Фантазийное Событие.

Не успел я ответить, как небо над Нео-Асгардом раскололось. Не с

громом, а с тихим шелестом, будто кто-то перевернул страницу

гигантской книги. Из разлома хлынул поток… идей. Чистых, необузданных концепций, принявших форму кристаллических медуз. Они

парили в воздухе, пульсируя неоновым светом и транслируя в сознание

каждого, кто был рядом, обрывки чужих снов, забытых теорем и не

написанных симфоний.

Это было вторжение Смысловых Кочевников. Они не разрушали.

Они перегружали.

— О, опять эти! — проворчал Хронос-бродяга, поднимая свой посох.

— Сейчас они начнут задавать вопросы, на которые нет ответов, и весь

город зависнет в экзистенциальном кризисе!

Но я лишь рассмеялся. Кризис? Здесь? В СУБЪЕКТЕ? Это не

кризис. Это вызов. Это – чистый драйв!

— ГенСем, протокол «Гипербола»! — командую я.

11

Неидеальный мир

И мой мир откликается. Законы физики, логики и здравого смысла

изгибаются в немыслимую дугу. Я не сражаюсь с Кочевниками. Я

приглашаю их на танец.

Я становлюсь потоком энергии. Вместо того чтобы отражать их

вопросы, я поглощаю их, превращая в топливо для нового творения. Из

вопроса «В чем смысл жизни?» рождается Океан Осознанности, чьи

волны шепчут миллиарды разных ответов. Из парадокса «Что было

раньше, курица или яйцо?» возникает Лес Двойных Спиралей, где

причина и следствие растут на одном дереве.

Смысловые Кочевники, ошеломленные таким приемом, перестают

быть угрозой. Они становятся частью ландшафта, вплетаясь в ткань моего

мира, как светящиеся нити в гобелен.

Запись #005. Финал? Нет, Начало.

Я стою на вершине самой высокой башни Нео-Асгарда, рядом с

Хроносом-бродягой. Внизу раскинулся город, который еще час назад не

существовал. В небе парят кристаллические медузы, а на горизонте уже

зарождается новый континент из чистой музыки.

Здесь нет гравитации, нет ограничений, нет верха и низа. Есть только

вектор, направленный в бесконечность. Сплошная Гипербола. Вечный

драйв.

— Неплохой денек для созидания, господин Президент, — говорит

старик, глядя на пульсирующий Космос, который я зову своим.

— Это только начало, — отвечаю я, и чувствую, как внутри

разгорается новая идея, готовая выплеснуться наружу и стать еще одним

городом, еще одним чудом. — ГенСем, готовь чертежи. У нас впереди

вечность.

И

вечность

одобрительно

молчит

в

ответ.

Строительство

продолжается.

12

Неидеальный мир

Кабинет был пропитан запахом старой бумаги и дешевого виски.

Элиас сидел за массивным дубовым столом, глядя на свои пальцы, испачканные в чернилах. Они выглядели как шрамы — въевшиеся, несмываемые, напоминающие о тысячах слов, которые он выплеснул на

бумагу, пытаясь достучаться до кого-то, кто никогда не существовал.