- -
- 100%
- +
18
Большая хорошая мечта – двигатель жизни. Однако если для её воплощения нужно затратить средств и энергии больше чем есть, мечта может остаться мечтой. По этой и ряду других причин в отношениях с мечтой в моём случае всё довольно неровно. То я оседлаю её, то она меня. Я большой мечтатель, и в этом смысле мир проел во мне огромную дыру. Туда и вылетела Даша, перестав меня понимать.
Многие мечтали о новой жизни, где свободные люди обитают точно в раю. Я тоже пристроился в эту очередь. У меня имелась своя идея, как помочь человечеству избавиться от страданий.
− Ну и дурак ты! – как-то сообщила мне Даша. – Мечтаешь о всеобщем счастье, а не можешь сделать счастливой хотя бы меня. Отказываешься от нормальной жизни, не понимая, что отказываешься от меня.
− Дашка, ты не умничай, − грозил я пальцем. – Все-таки я старше тебя, на восемь лет. Слушайся меня, и будет тебе счастье. Что ты можешь знать о жизни?
− Если тебя слушаться, то придётся навестить наркологический диспансер, забыть о доме и провести жизнь в непонятных исканиях.
− Даш, думай, что говоришь! По-твоему, я пьянь и бродяга, ничего не делаю для дома и занят только своими мечтами.
− Если это не так, то зачем ты всё время оправдываешься? И лжёшь. Я устала от твоих фантазий.
Вскоре она ушла. Сначала не воспринял это всерьёз, но когда понял, что к чему, то взвыл от боли. Несколько недель я буквально бредил самоубийством. Выходил на улицу с одной надеждой, что меня там пристрелят или зашибёт кирпичом. Шёл мимо книжного магазина, а из витрины на меня пялилась новинка − «Сто великих самоубийц». Я сворачивал за угол облегчиться, а с облупленной стены с грустью смотрел нарисованный повешенный человечек. В гостях я открывал музыкальный журнал и сразу читал о том, что Элиот Смит воткнул себе нож в сердце, перелистывал пару страниц и попадал на заметку про молодого музыканта начинающей английской группы, который повесился прямо в студии во время записи дебютного альбома.
По несколько раз в день я отправлял Даше сообщения, что вот-вот добровольно уберусь из жизни. Никак не мог свыкнуться с мыслью, что до меня никому нет дела.
Как-то позвонил Рыжий.
− Как дела, Фома?
− Отлично. Был бы пистолет, застрелился.
− Шутишь?
− Нет.
− Могу я тебе чем-нибудь помочь.
− Подсыпь мне яду.
− Чем ты сейчас занят, старик?
− Читаю книгу «Сто великих самоубийц».
Через час Рыжий зашёл с бутылкой мадеры.
− Что случилось? – спросил он.
− От меня ушла Даша.
− Она вернётся.
− Не думаю. Она сказала, что устала жить моей жизнью. Она действительно выглядела смертельно усталой.
− От меня три раз уходила жена.
− У вас двое детей, и ты делаешь всё, чтобы сохранить семью. Мы детьми не обзавелись, и я не уверен, что понял, в чем смысл семейной жизни.
− Для каждого в своём. Для меня в том, чтобы не быть одиноким.
Я кивнул. Как сказал мой друг: жизнь мстит, и мстит жестоко, тем, кто поднимает тяжкий полог её покоев. Чтобы разделить эту жизнь со всеми, надо стать слепым и глухим. Не смог я разделить её со всеми, и она жёстко отомстила, отняв Дашу. Не просто отняла − вырвала с кровью и частью души.
19
Я стоял на краю тротуара и считал проезжавшие мимо «уазики», желая увидеть жёлтый. Через дорогу на магазин женского платья отблёскивал в полстены рекламный щит с похожей на саламандру молодой женщиной в шотландской юбке и саксофоном в руках. Сегодня четверг, вспомнил я. У меня защемило под сердцем, словно Валя осталась единственным человеком, который понимал и верил в меня.
Идти в бар, где она сейчас выступала, было неловко. В ближайшем кафе я взялся сочинять письмо, чтобы немедля отправит ей. Но выходила ерунда, типа: «так-то у меня всё в порядке… как сама поживаешь?». Тогда я решил присочинить для ясности и нарисовать, чтобы было понятнее, что со мной происходит.
«Здравствуй, Валя! Ты не представляешь, насколько мне сейчас помогает то, что есть, кому написать. И не просто кому-то! Когда я первый раз увидел тебя, то почему-то сразу подумал, ты-то поймёшь, о чем я толкуюзачеркнуто Не волнуйся, у меня всё хорошо. Надеюсь, у тебя тоже. Хочу поделиться одной историей, ты прочтёшь и сразу всё поймёшь.
Капитан Умберто
О своём существовании на земле капитан Умберто не позабыл даже спустя три сорок лет после того, как у Багамских островов его пиратский люгер увидел левый борт «Якова и Марии». На том злополучном корабле капитан Уильям Фипс подсчитывал добычу − сокровища с затонувшего галеона «Нуэстра сеньора де ла Каньсепсьон».
Радость Умберто и его дружков, скитавшихся без провизии уже несколько дней, длилась недолго. Не пожелав делиться отнятым у моря добром, капитан Фипс был крайне не гостеприимен. Под тяжестью чугунных ядер «Якова и Марии» пираты отправились прямиком в сундук Дэвиса.
Ухватившись за ногу одного из товарищей, Умберто опускался на дно моря. Он не замечал отсутствия кислорода и более расстраивался из-за потери корабля, доставшегося в уплату за услуги от отчаянного капитана Пикара. Пуская последние пузыри и продолжая представлять другой исход неудавшейся встречи, Умберто пытался говорить, пока окончательно не понял, что не в силах что-либо изменить.
Жизненные обстоятельства и любовь к странствиям когда-то склонили капитана Умберто к столь опасному занятию, как морской разбой. Но как человек образованный, изучивший немало трудов по навигации, географии и истории, капитан всегда был склонен к философии, нежели к грабежам. И то, что жизнь есть и на дне, Умберто воспринял спокойно. К тому же и океан встретил его по-свойски. И хотя смысл новой подводной жизни загадочно терялся среди бесконечных отмелей и впадин, было ясно, что она ещё более загадочна и многомерна чем на суше.
Диковинные проявлений жизни, ходы в соседние миры, сокровища, радовавшие товарищей, − этого было предостаточно. Да только Умберто первый заскучал, томясь туманной перспективой и хандрой, которую нагоняли худосочные русалки такие же пучеглазые, как акулы, нападавшие иногда даже на утопленников. Однако в отличие от товарищей, мечтавших о роме и дородных женщинах, Умберто по-настоящему тосковал об одном – о корабле. Он часто поднимался и наблюдал за проходившими судами.
Однажды в шторм Умберто увидел отличный корабль, непохожий на те, что видел раньше. Корабль размером с арабский дау шёл без парусов, его вихляло из стороны в сторону. Погода была скверная, волны поднимались выше и выше. Любая могла увлечь корабль на дно. И вот тогда Умберто поднялся на борт, чего раньше никак не решался сделать.
На судне, вроде, было пусто. Лишь на носу, у руля, Умберто увидел болезненного вида человека, которого мутило. Сознание то покидало его, то возвращалось.
– У тебя тропическая лихорадка, – сообщил Умберто корчившемуся человеку. – И не надо было за ужином смешивать сыр со сливами.
Человек вздрогнул. Он увидел перед собой призрака – моряка в старинном кафтане.
– Кто ты? – испуганно прошептал человек.
Умберто не придумал ничего лучше, как хрипло пропеть:
– Аваст снастям! Эхей вперед! Выходим на разбой! Пусть нас убьют, но хоть на дне мы встретимся с тобой!
Человек со стоном откинулся на палубу, видимо, окончательно потеряв сознание.
Корабль несло в сторону отмели. Куда подевалась команда и почему человек находился на борту один, понять было трудно да и некогда. Чтобы спасти корабль, Умберто взялся за руль. Несмотря на сильный ветер и большие волны, судно слушалось Умберто на удивление легко, словно было с ним одним целым.
Когда рассвело и опасность миновала, Умберто понял, что не хочет покидать корабль, и не покинет никогда. Океан исполнил его мечту.
Человек приходил в себя. Запутавшийся в снастях, он начал шевелиться.
– Где я? – наконец еле слышно проговорил он. – Я жив?
Умберто не отвечал.
Человек с трудом поднялся на ноги. Было видно, как он цепляется за сознание, пытаясь понять, что происходит. Но тут корабль накренило волной, и человек выпал за борт, широко раскинув руки, точно сделал это сам. Умберто даже не пошевельнулся, потому что знал, хуже человеку уже не будет.
Глядя на океан, Умберто с трепетом думал, что в океане кроется самая мощная сила на планете. Отсюда всё пришло, сюда и уйдёт. У океана есть разум, и он не сравним с человеческим. Тот, кто хоть немного возьмёт от него, познает иную жизнь. Вот так вот, Валя».
Я перечитал письмо, думая пририсовать выглядывавшему из моря Умберто усы и бороду или нет. Запечатал письмо в конверт. Было непривычно легко и весело, словно я надышался азота. Лицо чуть горело, точно умытое в горном ледяном ручье. Я глупо улыбался, жизнь казалась понятной и простой.
20
Нелепость своего письма я осознал только у почтового ящика Центрального телеграфа. Да, фантазии иногда отпускали, и я начинал рассуждать трезво. Лёгкость и веселье сменились уверенностью, что автора такой депеши уже ищут врачи, чтобы изучать редкий случай шизофазии.
Сначала я поморщился от мыслей, а потом от боли, как будто в бок врезалось пушечное ядро. Барни давно меня приметил, подошёл со спины и приветствовал тычком кулака. По комплекции Барни можно сравнить с похожим на бочку голландским пиратом Рока Бразильцем. А по уму разве что с волнистым попугаем. Он ошивался в нашем дворе по вечерам у гаражей с мужиками, кто он – я не знал.
− Что это у тебя? – дыхнул перегаром Барни, потянувшись к письму.
Он был в том настроении, когда перечить ему не стоило.
− Письмо, − я старался не выпускать конверт из рук.
– Отправляй скорее и пойдём, − приказал Барни, бросив конверт в почтовый ящик.
Он потащил меня вниз по улице. Отнекиваться насчёт выпить было бесполезно и опасно. В этом смысле Барни ещё больше походил на Рока Бразильца, тот во время стоянок в порту бродил по улицам с бочонком вина и отрубал руки отказавшимся с ним выпить.
− Чем озабочен? – спросил Барни Бразилец.
− Счастье проплывало так близко, − уныло проговорил я.
Счастье и правда всегда на расстоянии вытянутой руки. Нарисованное улыбками оно не терпит гримас обид и раздражения.
− Что будем пить? – прорычал Барни.
− Сок. Тыквенный или облепиховый, − честно сказал я.
Он истолковал по-своему и потащил через старые дворы в дом, похожий на уходящий в песок галеон. Там в полуподвале, в магазине, похожем на трюм, он купил «бормотухи», исчезнувшей из продажи лет пятнадцать назад.
− Держи, – вручил Барни мутный сосуд, предварительно отхлебнув половину.
Я удивлённо округлил глаза. Сбегать было бессмысленно, проще со связанными руками прыгнуть за борт в открытое море. Мы стояли на задворках парка аттракционов. За деревьями мелькали люди и раздавались весёлые крики детей и лай собачки. Глупо и жалостливо улыбаясь, я ждал спасения. Пить не хотелось, я боялся последствий – соплей по поводу расставания с женой.
− Ну же! – подбодрил Барни Бразилец.
Маленький мопс забежал из-за кустов, испуганно тявкнул, понюхав огромный тяжеленный бот Барни, и исчез.
− Зато руки останутся целы, − подмигнул я Бразильцу и сделал глоток.
Отравленный мир обжёг изнутри и закружил в диком танце. Смеялся Барни, за кустами тявкал мопс. А я, беззащитный, со слезившимися глазами, опустив голову и раздвинув ноги, ожидал от жизни любых сюрпризов.
21
Настроение было никудышное, люди явно не собирались назад в океан. Они полагали, будто в оставшееся время ещё можно погреть бока по своим берлогам и ни о чем другом как о себе не думать.
От ополаскивания в мутной воде меня оторвал звонок с неизвестного номера, я вытер футболкой лицо и руки; чуть посомневавшись, ответил.
− Привет, Фома. Как дела? – серьёзно, словно заключая сделку на два-три ярда крепкой валюты, поинтересовался Беря.
− Никак.
− Ты где?
− На набережной, наблюдаю за прогулочными катерами.
− Хм, я как раз по этому поводу. Может, нам захватить какое-нибудь судно.
− Давно пора. А ты сам где?
− Так, у одной подружки. Смотрю по телику документальный фильм о колониях Нового Света. Только что рассказывали о Портобелло. Эх, мне бы прямо по курсу такой гигантский склад сокровищ со всех испанских колоний. Надо действовать, как Френсис Дрейк и Генри Морган. Захватывать что надо, а не ждать. Понял?
− Ага, понял.
− Ты что делать собираешься?
− Когда?
− Сегодня.
− Не знаю… Чудом сбежал от Барни. Стоило только усомниться в себе, как он появился. Чуть не отравил меня, откопал этот ларёк с бормотухой.
− Я не пью.
− Я тоже.
− Значит, уходим в море?
− Ничего другого не остаётся.
− Короче, Фома, не кисни. Я уже начал мозговать, что делать.
− Я и не кисну. Чего тут мозговать? Нам нужны либо деньги, либо человек, готовый потратиться на нашу безумную идею с кораблём. Хотел занять у Весёлого, но он купил себе «Опель».
− Есть у меня такой человек.
− Кто?
− О, всё, реклама кончилась. Землетрясение в Порт-Рояле. Перезвоню! Есть человек! Есть! Не знает, куда деньги девать! Пока.
С реки задувал чуть прохладный ветер, кричали чайки. Люди ходили толпой по набережной, многие купались. Жара пригнала их к воде, и они были вынуждены думать только о ней.
22
Специально было выбрано кафе или нет, я так и не понял. Называлось оно тематически − «Три капитана». И мы сидели там втроём: я, Беря и Юра, который, со слов Бери, обладал сказочным богатством и мог помочь деньгами. В том, что они у него есть, я не сомневался. Судя по тому, как вёл себя Юра, можно было даже предположить, что он не прочь и поделиться. Однако что он потребует взамен? Тут я терялся в догадках.
Смотрелись мы довольно странно. Беря перед встречей что-то употребил и озабоченно глотал пепси. Юра курил одну за одной Danhill из портсигара и цедил дорогой бренди, от него нещадно несло парфюмерией. Я пил зелёный чай и уворачивался от табачного дыма.
Встреча мне казалась бредовой.
− Парни, давайте сразу решим, будем заниматься этим или нет, − взялся за дело Беря, чтобы не прервался контакт.
− Чем? – сразу спросил Юра.
Игра началась − слово было за мной.
− Уазик, − проговорил я и замолчал, поняв, что ухватился не за тот край.
По новой было сложнее. Подняв руку, я погрозил пальцем воздуху и произнёс небольшую тираду:
− Что такое море в нашем понимании? Платон говорил, это Атлантический океан. Я говорю − это жизнь. Чтобы покорить море, нужен корабль. Если ты один, парус можно поднять и внутри себя. Если набирается команда, такой вариант отпадает. Сложность в том, что мало кто может позволить себе покорять море. Скорее происходит наоборот, многие покоряются действительности, не зная, как с ней совладать. Надежда появляется, когда жизнь, то есть море, выбирает тебя. Поэтому вернёмся к Сократу, а именно к его рассказу о прекрасной земле, которая относится к нашей земной обители, как берег моря к подводным глубинам. Он говорил, что мы живём на дне глубокой впадины, заполненной воздухом, а там, за её краями располагается истинная Земля. Чтобы попасть туда, нужно очиститься от лишнего и сделать верный шаг.
Беря кивал, а Юра потряхивал головой и шевелил конечностями, словно был в наушниках и слушал запись «I can’t explain» The Who. Я видел, что он плохо понимает, о чем ему толкуют. Он хотел чувствовать превосходство, но не знал в чем.
Закончил я так:
− Был такой полководец Нитта Ёсисада. Будучи в окружении неприятеля, он отсёк собственную голову и похоронил её, прежде чем умереть. Можно сказать, что у нас тоже есть такая возможность.
Юра был потрясён, от его игривости ничего не осталось. Он хлебнул своего душистого пойла и нервно проговорил:
− Я не буду.
− Это в переносном смысле, − объяснил Беря.
Юра не поверил и с ужасом посмотрел на меня. Беседа зашла в тупик.
− Давайте смотреть на вещи реально, − попробовал спасти ситуацию Беря. – Мы тут все бредим морем, и поэтому нужно действовать сообща.
− Не, ну если хотите, можем открыть передвижной ресторанчик «Убрать якоря», − предложил я. – Будем зарабатывать на морепродуктах и коктейлях, а летом ездить с подружками в Крым.
Как будто услышав меня, из стареньких музыкальных колонок на стойке бара энергично запел женский голос в сопровождении эстрадного оркестра:
− Не виновата я, что море синее! Не виновата я, что волны сильные! Не виновата я, что ты обиделся! Что мы с тобой сто лет не виделись!
Лично для меня это был удар ниже пояса. Я вспомнил Дашу, тотчас зачесались глаза, засвербело в носу и горле.
− Наливай, Кирос, − шепнул я Юре. – Мирное время и.. стекло. Досуг превыше обладания девушкой…
Юра посмотрел с ещё большим ужасом.
Вскоре я пил из мороженицы, называя её чашей с цикутой, и говорил, что истинная любовь – желание справедливого блага.
− Какого ещё, млять, справедливого блага? – хватался за меня Юра и жутковато вращал зрачками. − Ты чо мелешь?
− Ты ещё молод, Алкивиад, тебе не понять, − отпихивался я. – Повзрослеешь, когда поймёшь, что пьянство не рождает пороки, оно их обнаруживает.
Кончилось тем, что Юра швырялся деньгами и кричал, что купит нас с потрохами. Подошедшей охране, я объяснил, что шумный мужик нам посторонний и подбивает на должностное преступление. Юру уже невменяемого потащили к выходу.
− Мы должны Асклепию петуха! Так отдай же, не забудь! – прокричал я вслед, чувствуя, что мои мозги снова встали набекрень.
Нас тоже попросили убираться.
− Ты себя странно ведёшь, что-то случилось? – спросил Беря, выводя меня из зала.
Я собрался громко ответить словами Сократа: «В каждом человеке есть солнце, только дайте ему светить!», как из оживших динамиков доверительно запел наиприятнейший лирический баритон:
− Когда уходит женщина, бессмысленны слова. Когда уходит женщина, она всегда права.
Солёный океан хлынул из глаз и потащил сердце под киль − кромсать на лоскуты. Рыдания мои долго не знали предела, так и почил в них в бесславном забытьё.
23
Один мой друг философ как-то заметил, что деньги должны выглядеть иначе: в виде жидкости или лучше смазки, чтобы повозка жизни была менее скрипучей. Можно поспорить, но ведь не с чем.
− Хоть бы пару сотен, − простонал Беря.
Мы лежали на полу в квартире, где Берю на пару дней приютила случайная подружка. Пустые карманы и никаких воспоминаний, что и как было ночью. Судя по нашему виду и состоянию, мы прошли путь из глубокой сократовской впадины наверх и обратно.
Я нашарил заначку в потайном кармане под ремнём и отдал её Бере. Пока его не было, я спасался тем, что сочинял письмо, рисуя к нему картинки.
Здравствуй, Валя! Не подумай, будто путешествие не заладилось, раз пишу тебе так часто. Хотя для продвижения нашего мероприятия и не хватает немного средств, уверен, они скоро появятся. А ещё – хорошо бы добавить чуть безумия или нет, лучше храбрости. В общем, расскажу одну историю, уверен, ты всё поймешь. Потому что ты – умница!
Удача Пьера Леграна
Отвратительное настроение мучило Пьера Леграна уже неделю. С той поры как он покинул Дьепп, это был самый жестокий приступ меланхолии. Сколько прошло лет среди островов Карибского моря, а вот такой гадости от судьбы получать не приходилось. На судне ни капли воды, из продуктов только несколько кусков гнилого мяса, но главное – команда, которая разуверилась в везении своего капитана.
Долгие годы Пьер угробил на то, чтобы, как говорится, обнять судьбу за плечи и разбогатеть. Он был уже не молод, а всё ещё гонялся за удачей на четырёхпушечном люггере вокруг Эспаньолы в надежде выпотрошить солидный куш.
И почему так не везёт, сокрушался Пьер Легран. Одни из коллег и товарищей по цеху уже получили титул баронета, стали кавалерами ордена Подвязки в награду за подвиги. А он, всё ещё тощий и вечно голодный морской волк, рыщет и рыщет, кажется, навсегда позабыв, что такое спокойная жизнь.
– Где же везение, черт его раздери! – громко выругался Пьер.
– Чего? – спросил корабельный хирург Томас Торн.
Он был ещё более потерянный, чем капитан, на корабль попал по чистой случайности. Скрываясь от карточных долгов, он столкнулся с Леграном в порту Санта Доминго, и тот спрятал его в трюме до выхода в море.
– Ничего, – сказал Легран, – ещё пара дней и нам крышка. Разорви меня гром!
Хирург был единственный человек на корабле, кому Пьер доверял полностью.
Судно, на котором вместе с капитаном Леграном плыли двадцать восемь вооружённых до зубов и обученных всем тонкостям морского грабежа компаньонов, сейчас походило на драный кафтан. Истёртое и потрёпанное до неузнаваемости оно тоже проклинало упрямого капитана, не позволявшего пристать к берегу.
Во что так упорно верил Пьер Легран, не знали даже корабельные крысы, прятавшиеся от голодных моряков. С каждым днём капитан урезал паек, выдавая по куску буканьерского мяса и глотку воды. То ли он сошёл с ума и ждал смерти, то ли действительно верил в себя.
День, когда кончилась вода в последней бочке, выдался жаркий. Без жалости палило солнце. А кругом солёное море и ни единого паруса.
В полдень, когда от жары казалось, что до захода солнца никто не доживёт, Пьер Легран тупо смотрел на карты, намечая завтрашний маршрут. Ещё от силы день-два и команда поднимет бунт, прирежет его и сбросит в море. В этом капитан не сомневался и спокойно ждал.
– Вижу! Вижу! – вдруг заорал вперёдсмотрящий. – Корабль!
Сердце у Леграна ёкнуло, как в первый раз, когда он понял, что быть свободным моряком ему по вкусу. Пьер не спеша вышел на палубу. Целых три испанских галеона гордо двигались своим курсом от Кубы. Чтобы напасть на них, нужно было ещё чуть-чуть безумия. Если бы команда ещё несколько часов побыла на пекле, то к вечеру точно решилась бы на такое отважное самоубийство.
С голодной тоской в глазах матросы провожали богатую добычу. Она оказалась им не по зубам. Закурив трубку, Пьер Легран спокойно подумал, что сегодня ночью матросы, как пить дать, его прирежут. После такого потрясения им нужно будет пустить пар.
– Должен быть последний шанс, – неуверенно сказал корабельный хирург, стоявший рядом.
И тут на горизонте появились ещё паруса. Тем же курсом следом за тремя галеонами шёл флагманский корабль. Почему он отстал, было не понятно. Скорее всего потому, что на борту его было не меньше сотни орудий, и он не боялся никого. Так или иначе, но он шёл один.
Пьер сразу понял, что нужно делать. Он приказал нагонять корабль.
Расчёт был правильный. На борту огромного галеона вряд ли могли даже предположить, что такое корыто их атакует. На этой щепке могли только нуждаться в помощи.
Когда офицерам и капитану, игравшим в просторной каюте галеона в преферанс, доложили о том, что приближается судёнышко, похожее на пиратское, они как раз выложили на стол по хорошей ставке.
– Может, зарядить пару орудий, – предложил кто-то из офицеров.
– Сколько орудий у них? – спросил капитан у матроса.
– Не больше четырёх. Да и вид у корабля такой, словно он уже побывал в хорошей переделке.
– Тогда втащите его на борт, как куль. Ха! Ха! – засмеялся боцман, глядя в свои карты.
– Узнайте, что им надо, – сказал капитан. – Если это англичане, можете пустить их на дно без доклада.
Пьер даже не подбадривал своих матросов, только объяснил:
– Пока будем подплывать к ним, они будут гадать, кто мы и что с нами делать. Без оружия в руках мы быстро забираемся на борт. Оружие брать только то, которое можно спрятать и легко достать. Если все офицеры в такую жару сидят на задней палубе в каюте и играют в карты, матросы первые минуты будут в замешательстве. Я с половиной команды захватываю офицеров, боцман с остальными пороховой погреб. На всё про всё у нас столько время, сколько уходит на кружку рома после долгого плавания.
Люггер Леграна был уже у самого борта.
– Эй, вы! – крикнул часовой оборванным безоружным людям, похожим на стаю голодных собак. – Кто вы? Чего вам нужно?
В ответ бродяги полезли на борт да так ловко, что часовые лишь успели открыть рты от удивления. А закрывали их уже под дулами пистолетов.