- -
- 100%
- +
Утро выдалось необычайно ясным, и сад поместья Фэшенворт казался сегодня особенно приветливым. Легкий ветерок едва касался верхушек старых лип, и солнечные лучи мягко скользили по гравийным дорожкам, по клумбам с поздними розами и по аккуратно подстриженным кустам лавра.
Диана Фэшенворт шла по аллее медленно, почти беззаботно, иногда останавливаясь, чтобы коснуться пальцами раскрытого цветка или взглянуть вдаль, где за живой изгородью начинались луга их владений. В ее походке чувствовалось то тихое оживление, которое бывает у человека, ожидающего счастья и почти уверенного, что оно не заставит себя долго ждать.
Сегодня вечером мистер Джим Толквуд должен был приехать к ним на обед.
Эта мысль сама по себе была приятной, но в последнее время она приобрела для Дианы особенное значение. Впрочем, мистер Толквуд никогда не говорил с ней прямо о том, о чем вся округа, казалось, уже давно сделала свои выводы. Однако его намеки были столь часты и столь очевидны, что даже самая скромная девушка могла бы позволить себе некоторые надежды.
Диана улыбнулась, вспоминая.
Еще прошлой зимой, на балу у леди Хардинг, он почти не отходил от нее весь вечер. Когда объявляли новый танец, он появлялся рядом с такой точностью, словно знал программу заранее. В тот вечер они танцевали трижды — обстоятельство, которое не ускользнуло от внимания ни одной наблюдательной дамы.
А затем начались его визиты.
Сначала - один или два раза в неделю, что было вполне естественно для соседей. Но вскоре мистер Толквуд стал появляться почти ежедневно: то он приезжал с книгой, которую, по его словам, непременно хотел ей показать; то с новостями из города; то просто для того, чтобы справиться о здоровье ее матери.
И всякий раз он говорил с ней с особенной теплотой.
Особенно, как заметила Диана, в присутствии других. Его комплименты были изящны, но достаточно ясны, чтобы дать понять: его внимание направлено исключительно на нее. Иногда он замечал, что ее мнение для него «несравненно важнее всех остальных», иногда уверял, что никогда прежде не встречал столь рассудительной и в то же время столь очаровательной девушки.
Однажды, провожая ее после прогулки, он сказал с улыбкой:
- Мисс Фэшенворт, если бы все сады в Англии обладали столь приятным обществом, я бы навсегда отказался от городских удовольствий.
И хотя слова эти были произнесены легко, в них было нечто такое, от чего сердце Дианы тогда билось быстрее.
Она медленно повернула на другую дорожку сада.
Сегодня… сегодня все казалось особенно значительным. Мистер Толквуд должен был провести вечер с ее родителями за столом, а это обстоятельство редко бывает случайным. Диана всей душой чувствовала, что этот визит может стать началом разговора, который неизбежно должен был состояться.
Она даже представила себе, как отец, серьезный и внимательный к подобным делам, пригласит мистера Толквуда в кабинет после ужина.
И как позже…
Диана остановилась, слегка покраснев от собственных мыслей.
- Мисс Фэшенворт…
Голос, прозвучавший за ее спиной, был тихим, но настолько необычным по тону, что она сразу обернулась.
По дорожке к ней спешила мисс Логслив.
Гувернантка сопровождала Диану с самого детства, и за все эти годы девушка привыкла видеть ее неизменно собранной, спокойной и почти невозмутимой. Однако теперь в ее лице было что-то странное. Она шла быстрее обычного, руки ее были сцеплены, а взгляд постоянно ускользал в сторону.
- Мисс Логслив? - удивилась Диана. - Что случилось?
Гувернантка остановилась перед ней, слегка поклонилась и, по-видимому, собиралась с мыслями.
- Ваша матушка… просит вас пройти в гостиную, мисс. Она желает видеть вас… немедленно.
- Немедленно? - повторила Диана.
- Да, мисс. По весьма важному делу.
Диана внимательно посмотрела на нее.
Мисс Логслив явно избегала ее взгляда - обстоятельство, которое само по себе было столь необычным, что тревога мгновенно коснулась сердца девушки.
- Произошло что-то дурное?
- Я… не смею сказать, мисс, - тихо ответила гувернантка.
И это признание прозвучало еще тревожнее, чем любой ответ.
Диана больше не стала расспрашивать.
Она быстро повернула к дому и поспешила по дорожке, которая вела к террасе. С каждым шагом беспокойство усиливалось. Она не могла припомнить ни одного случая, чтобы миссис Логслив выглядела столь взволнованной.
Что-то случилось.
И, судя по всему, нечто серьезное.
Когда Диана вошла в гостиную, первое, что она заметила, - необычную тишину.
Ее мать сидела на диване. Лицо миссис Фэшенворт было бледным, а в руках она держала конверт, который сжимала так сильно, что пальцы ее почти побелели.
Отец стоял у окна. Руки его были сцеплены за спиной, а губы сжаты в тонкую линию. Он смотрел в сад, но, услышав шаги дочери, медленно обернулся.
Диана остановилась у двери.
Никогда прежде она не видела своих родителей в таком состоянии.
- Сэр… мадам… - тихо произнесла она.
Мистер Фэшенворт сделал несколько шагов к ней.
- Диана, - отец на мгновение замолчал, словно подбирая слова. - Для тебя есть новости, - наконец произнес он. - Боюсь, весьма неожиданные.
Диана медленно подошла ближе и, не зная, чего ожидать, опустилась на диван рядом с матерью. Сердце ее билось быстрее обычного, хотя она еще не могла объяснить себе причины этого внезапного беспокойства.
Миссис Джейн Фэшенворт держалась с той сдержанностью, которая всегда отличала ее в трудные минуты. Однако сейчас ее спокойствие казалось натянутым, почти торжественным, как будто она присутствовала на чьих-то похоронах, где необходимо сохранять достоинство, несмотря на внутреннее смятение.
Она осторожно положила конверт на колени.
- Письмо только что передали, - произнесла она тихо. - Оно от мистера Толквуда… отца мистера Джима Толквуда.
Диана мгновенно побледнела.
- От мистера Толквуда? - повторила она.
Тревога, прежде лишь смутная, теперь захватила ее целиком. Девушка резко поднялась, затем снова опустилась на диван, не находя себе места.
- Что случилось? - быстро спросила она. - С младшим мистером Толквудом все в порядке? Он не болен? С ним не произошло несчастья?
Мысли ее уже устремились к самым ужасным возможностям.
- Он… жив? - выдохнула она почти шепотом.
У окна раздалось недовольное хмыканье.
- О, жив, - сухо заметил мистер Фэшенворт, не оборачиваясь. - И, смею сказать, весьма бодр, к моему огромному сожалению.
Диана ахнула.
- Сэр! Как вы можете говорить такое!
Но мать мягко подняла руку, останавливая ее.
- Позволь, дорогая. Лучше всего будет, если ты услышишь все так, как написано.
Она развернула письмо. Бумага слегка дрогнула в ее пальцах.
- Мистер Толквуд пишет… - начала она.
Голос ее был ровным, но каждая фраза звучала тяжело.
«К глубочайшему моему сожалению, я вынужден сообщить вам обстоятельство, которое повергло мою семью в величайшее смятение. Сегодня рано утром мой сын, Джим Толквуд, тайно обвенчался с мисс Кэтрин Баркли…»
Диана не сразу поняла услышанное. Слова будто не складывались в смысл, а миссис Фэшенворт продолжала читать.
«Этот необдуманный и, смею признаться, крайне опрометчивый поступок был совершен без ведома и согласия нашей семьи. Мы не можем принять данный брак и, вследствие этого, мой сын и его супруга приняли решение разорвать отношения с родными и покинуть округу. Мне известно, что они намерены отправиться в Манчестер, где рассчитывают начать новую жизнь…»
В комнате стало так тихо, что было слышно лишь потрескивание дров в камине.
«Я прошу передать мисс Диане Фэшенворт мои искренние извинения за поведение моего сына. Мне глубоко стыдно, что он позволил себе столь явным образом внушить ей надежду на совместное будущее, не имея на то честных намерений…»
Диана почувствовала, как холод разливается по телу.
«Искренне надеюсь, что это прискорбное обстоятельство не разрушит добрых отношений между нашими семьями…»
Письмо закончено. Миссис Фэшенворт медленно опустила лист.
В ту же секунду Диане показалось, что пол под ногами слегка качнулся. Она ухватилась за край дивана.
Дыхание ее стало быстрым и неровным, а в груди появилось жгучее, почти физическое ощущение боли.
- Нет… - тихо прошептала она. - Это невозможно…
Но мать уже протягивала ей письмо.
Диана взяла его дрожащими руками.
Буквы казались чужими, непонятными. Она снова начала читать, но строчки расплывались, слезы застилали глаза, и слова ускользали, превращаясь в темные пятна.
У окна тем временем раздавался глухой голос ее отца.
- Подлец… - ворчал мистер Фэшенворт. - Настоящий подлец. Обманщик! Каждый день являлся в этот дом, ухаживал, строил из себя благородного джентльмена…
Он резко повернулся.
- Обвел нас всех вокруг пальца!
Диана слышала его лишь вполуха. Она снова и снова пыталась вчитаться в письмо, словно надеясь обнаружить в нем ошибку, но каждое слово подтверждало одно и то же.
Джим Толквуд… женился.
На другой.
Где-то сквозь шум в ушах до нее донеслись слова отца:
- Я только одного не понимаю! Для чего был нужен весь этот спектакль? Если он собирался жениться на этой… как ее… Баркли!
Миссис Фэшенворт медленно сложила руки на коленях.
- Возможно… - осторожно произнесла она, - дело в том, что мисс Кэтрин Баркли жила неподалеку от нашего имения.
Отец нахмурился.
- И что из этого?
Мать вздохнула.
- Джим часто бывал у нас. Его визиты выглядели вполне естественными. Возможно… он пользовался этим, чтобы скрывать свои поездки к настоящей даме сердца.
Эти слова прозвучали тихо, но для Дианы они оказались почти невыносимыми.
Она снова опустила глаза на письмо.
Нет…этого просто не может быть. Я не могу поверить, - подумала она.
Глава 2
Имя Кэтрин Баркли, впрочем, вовсе не было неизвестно в некоторых кругах округа, хотя и не вызывало тех чувств, какие обычно сопутствуют громким или блестящим фамилиям. Оно принадлежало роду некогда достойному, но давно утратившему прежнее положение.
Отец Кэтрин, Уильям Баркли был человеком образованным, приятным в обществе и, по словам тех, кто знал его в молодости, наделенным живым умом и добрым характером. К несчастью, он обладал также слабостью, которая в его случае оказалась губительной: страстью к игре.
Эта страсть, столь безобидная на первых порах, постепенно превратилась в привычку, затем - в необходимость, а после и в несчастье, которое не пощадило ни его состояния, ни его душевных сил.
К тому времени, когда маленькой Кэтрин едва исполнилось три года, почти все, чем владела семья, было проиграно. За этим последовали месяцы тревог, долгов и унижений, а вскоре и болезнь, которую доктора осторожно называли нервным расстройством, но которую окружающие понимали гораздо проще: горе и стыд окончательно сломили мистера Баркли.
Он умер спустя несколько месяцев, оставив вдову и маленькую дочь без средств к существованию.
С этого времени жизнь миссис Баркли стала цепью постоянных переездов, осторожных расчетов и тихой борьбы за достоинство.
Она происходила из семьи, где образование и ум ценились не меньше, чем состояние. Ее собственный отец, покойный священник, оставил после себя небольшой ежегодный капитал, который теперь стал единственным надежным источником средств.
Капитал этот был слишком скромен, чтобы обеспечить спокойную жизнь, но достаточен, чтобы сохранить приличия. Миссис Баркли надеялась устроиться гувернанткой в каком-нибудь порядочном доме. Она обладала знаниями, воспитанием и спокойным нравом, теми качествами, которые обычно ценятся в подобных случаях. Однако у нее была одна трудность, которая всякий раз оказывалась непреодолимой.
У нее был ребенок.
Хозяева домов, где требовалась гувернантка, нередко выслушивали ее с сочувствием, иногда даже с искренним расположением, но почти неизменно приходили к одному и тому же решению: маленькая девочка могла бы создать неудобства.
Так проходили годы.
Мать и дочь жили в съемных комнатах, иногда задерживаясь на несколько месяцев, иногда лишь на несколько недель. Их жизнь отличалась скромностью, но никогда - беспорядком или унынием. Миссис Баркли обладала той редкой стойкостью духа, которая не позволяет ни бедности, ни тревогам разрушить привычку к аккуратности и внутреннему достоинству.
Кэтрин росла в этой атмосфере тихой дисциплины и раннего понимания действительности. Она очень рано поняла то, что многие девушки узнают лишь спустя годы: что судьба ее зависит не от счастливого случая, а от собственных усилий. И потому она старалась.
С тем усердием, которое редко встречается у ребенка, она занималась языками, музыкой, чтением и всем тем, что могло когда-нибудь сделать ее полезной и желанной в хорошем доме.
Миссис Баркли, несмотря на скромность своего положения, не жалела средств на образование дочери. Нередко последние деньги уходили на уроки или книги, но она никогда не позволяла себе сожалеть об этом.
- Знание, - говорила она маленькой Кэтрин, - это единственное приданое, которое я могу тебе дать.
К десяти годам Кэтрин уже свободно изъяснялась на трех языках, пела с удивительной чистотой голоса и могла без затруднения аккомпанировать себе на фортепиано. Ее манеры отличались той естественной грацией, которая появляется не столько благодаря урокам, сколько благодаря наблюдению и уму.
Несмотря на их скромную жизнь, родословная семьи Баркли все еще вызывала уважение у некоторых старых знакомых. В память о покойных родителях мистера Баркли мать и дочь время от времени приглашали на небольшие музыкальные вечера и званые собрания.
Для Кэтрин эти приглашения имели особое значение. Не потому, что она ожидала сделать блестящую партию. Напротив, в ее мыслях почти никогда не возникало подобных надежд.
Она лишь понимала, что каждый такой вечер дает ей возможность показать себя. Она пела. Она играла. Она танцевала с легкостью, которая заставляла улыбаться даже самых строгих наблюдателей. Она могла поддержать разговор о книгах, о музыке, о путешествиях - обо всем, что составляло обычную беседу образованного общества.
И при этом в ее поведении никогда не было ни тени притязания.
Если судьба когда-нибудь позволит ей занять место гувернантки в хорошем доме, - думала она, - эти навыки окажутся полезны.
Этого было достаточно. И именно на одном из таких вечеров произошло событие, которое изменило ее жизнь.
В тот вечер среди гостей оказался молодой человек, чье имя было хорошо известно в округе - мистер Джим Толквуд.
Он прибыл довольно поздно, когда музыка уже звучала, а гости расселись вокруг фортепиано. И потому первое, что он увидел, войдя в гостиную, была молодая девушка у инструмента.
Кэтрин Баркли пела.
Ее голос не был громким, но обладал той ясностью и искренностью, которая заставляет слушателя забыть обо всем постороннем.
Мистер Толквуд остановился у двери, и, как рассказывали позже некоторые наблюдательные дамы, оставался там неподвижно до тех пор, пока песня не закончилась.
Однако тогда никто не придал этому особенного значения, и все списали на то, что талант Кэтрин не мог остаться незамеченным.
Лишь позднее, когда постыдная новость разлетелась по всей округе, люди стали вспоминать тот вечер с необычайной внимательностью. Каждая дама, каждый джентльмен внезапно обнаруживали в памяти новые подробности, которых прежде никто не замечал.
Беседы о случившемся возникали повсюду - за чайными столами, во время прогулок, в гостиных и даже на церковных крыльцах после воскресной службы.
И в каждом подобном разговоре непременно звучала одна и та же мысль.
«Как ловко мистер Джим Толквуд все провернул».
Джим Толквуд происходил из семьи, имя которой в округе произносилось с неизменным уважением. Толквуды владели значительными землями, их дом считался одним из самых старых и почтенных в графстве, а глава семьи отличался строгими принципами и безупречной репутацией. Единственный сын, разумеется, получил воспитание, достойное своего положения.
С юных лет Джим проявлял те качества, которые особенно ценятся в молодом джентльмене: живой ум, здравое рассуждение и редкое для его возраста чувство меры. Учителя отзывались о нем с одобрением, знакомые родителей - с надеждой, а дамы - с явным расположением.
Получив блестящее образование, он, как это нередко случается с молодыми людьми его круга, пожелал увидеть мир. И едва только возраст позволил ему распоряжаться своей свободой, он отправился в путешествие по Европе.
На родине его не было чуть больше пяти лет. Когда же он наконец вернулся, многие с удивлением отметили перемену, произошедшую в нем.
Юноша, которого прежде знали в округе, стал взрослым человеком. Он приобрел ту уверенность в поведении, которая появляется лишь после долгого общения с разными людьми и странами. Его манеры стали еще изящнее, речь свободнее, а взгляд спокойнее и внимательнее.
Но главным, что неизменно замечали все, кто встречался с ним, оставалось другое. Превосходно сложенная фигура, открытое лицо, благородная осанка, легкость в обращении и живое, но никогда не переходящее границ чувство юмора. Он умел говорить так, что собеседник чувствовал себя особенно интересным, и умел слушать так, что любой начинал доверять ему больше, чем следовало бы.
И потому неудивительно, что в обществе его появление всегда вызывало оживление. В тот вечер, когда он впервые увидел Кэтрин Баркли, никто не заметил за ним ничего необычного. Напротив, мистер Толквуд вел себя так, как вел бы себя любой воспитанный молодой человек на подобном собрании. Он танцевал с несколькими дамами, оживленно беседовал с пожилыми господами, расспрашивал хозяев о музыке и проявлял внимание ко всем присутствующим. Если он и посмотрел на мисс Баркли чуть дольше, чем на других, то этого никто не заметил. И уж тем более никто не мог тогда предположить, что именно с того вечера началась история, которая вскоре станет предметом разговоров всей округи.
Уже потом выяснилось, что между мистером Толквудом и мисс Баркли завязалась переписка. Сначала редкая, затем более частая. Письма передавались осторожно, через посредников, иногда через знакомых, иногда через тех, кто и сам не подозревал, какую услугу оказывает, но чаще всего через обычную почту.
Позже появились и тайные свидания. Они происходили редко и всегда с величайшей осторожностью. В садах знакомых домов, на прогулках или во время тех вечеров, когда присутствие Кэтрин в обществе выглядело вполне естественным.
Однако мистер Толквуд, как оказалось, позаботился и о том, чтобы ни у кого не возникло подозрений. Он начал ухаживать за мисс Дианой Фэшенворт. Его визиты в дом ее родителей становились все более частыми, его внимание - все более заметным, а поведение столь безупречным, что ни у кого не возникало сомнений в серьезности его намерений.
И потому, когда теперь люди вспоминали все это, их удивление смешивалось с невольным восхищением той холодной предусмотрительностью, с которой молодой человек сумел скрыть правду.
Никто, однако, так и не мог понять, на что именно он рассчитывал. Вероятно, он надеялся, что после тайного венчания родители смирятся и, в конце концов, примут мисс Баркли в семью, но этого не произошло.
И больше всех в этой истории страдала та, кто меньше всего был в ней виноват.
Диана все еще стояла в гостиной, сжимая письмо в руках. Слова, написанные чужой рукой, словно жгли ее пальцы. Каждая строка подтверждала одно и то же, и все же ей казалось, что если перечитать письмо еще раз, то в нем обнаружится какая-нибудь ошибка, недоразумение, невозможное, но спасительное. Однако ничего подобного не происходило.
Она почувствовала, что больше не может оставаться в комнате. Почти не глядя на родителей, которые все еще горячо обсуждали случившееся, она поспешила из гостиной и поднялась к себе. В своей комнате Диана долго ходила взад и вперед. Мысли ее были беспорядочны и мучительны. То ей казалось, что все это нелепое недоразумение, которое можно объяснить одним разговором. То, напротив, она чувствовала такую обиду, что сердце ее наполнялось горькой решимостью. Наконец одна мысль стала яснее остальных.
Ей нужно поговорить. С Джимом, или с Кэтрин. С кем угодно из них, лишь бы услышать правду не из чужого письма, а из их собственных уст.
А если они только собираются уехать… если они еще не покинули округу… Возможно, она успеет их найти. Дом мисс Баркли находился не так далеко. Если поспешить, можно добраться туда за четверть часа.
Придя к этому решению, Диана почувствовала странное облегчение, словно сама возможность действия уже возвращала ей часть утраченного спокойствия. Родители все еще разговаривали в гостиной, это означало, что она может выйти незаметно.
Она накинула легкую накидку, крепче сжала письмо и тихо подошла к двери спальни, но едва она открыла ее, как остановилась, перед дверью стояла гувернантка. Мисс Логслив, как всегда, была безукоризненно собрана: прямая осанка, аккуратно сложенные руки, спокойное лицо. Но в ее взгляде читалось то мягкое сочувствие, которое невозможно скрыть. Она знала свою воспитанницу слишком хорошо, и Диана почувствовала, как надежда, едва появившись, начинает исчезать.
- Мисс Логслив… - прошептала она, - пожалуйста… мне нужно выйти… совсем ненадолго… - Голос Дианы дрогнул. - Я должна поговорить с ними. Вы не понимаете… я просто обязана…
Она сделала шаг вперед, почти умоляя.
- Прошу вас… не говорите родителям… я вернусь очень скоро…
Но гувернантка лишь покачала головой. В ее взгляде не было строгости — только тихая печаль.
- Нет, Диана, - мягко сказала она, и после короткой паузы добавила: - Я не дам тебе посрамить свою честь еще больше.
Эти слова были произнесены с такой грустью, что сопротивляться им оказалось невозможно, Диана медленно опустила руки, в этот момент она ясно поняла: все действительно потеряно.
Глава 3
Четыре года спустя.
Время, которое в иных обстоятельствах показалось бы недолгим, для мисс Дианы Фэшенворт стало целой эпохой. События того утра, когда письмо мистера Толквуда впервые прозвучало в гостиной их дома, теперь вспоминались реже и уже не сопровождались тем болезненным волнением, которое прежде делало невозможным даже одно упоминание о нем.
Округ, как это свойственно всякому обществу, давно нашел для себя новые темы для разговоров. Люди, некогда горячо обсуждавшие бегство мистера Джима Толквуда и его тайное венчание, теперь вспоминали эту историю лишь изредка, и чаще с тем легким любопытством, которое сопровождает уже почти забытые скандалы.
Однако в доме Фэшенвортов последствия тех событий оставили след, хотя и не тот, какого многие ожидали.
Мисс Диана Фэшенворт изменилась.
В прежние годы ее знали как девушку живую, впечатлительную и весьма склонную доверять людям. Она обладала мягким характером и тем добродушием, которое заставляет легко прощать чужие слабости.
Теперь же в ее поведении появилась новая черта - сдержанность. Она стала говорить меньше, но каждое ее слово звучало обдуманно. Ее улыбка по-прежнему была приятной, но в ней появилась легкая отстраненность, которая делала ее выражение более серьезным и даже несколько холодным.
Те, кто видел ее редко, говорили, что мисс Фэшенворт стала гораздо красивее. Те же, кто наблюдал ее ежедневно, замечали прежде всего перемену в характере. И, что удивительно, родители Дианы были этими переменами вполне довольны.