- -
- 100%
- +
– Да не ссы, – отмахнулся Никс. – Раз Вел говорит, что сможет ее контролировать, значит, уверен в этом. Он несколько дней готовился к тому, чтобы заключить контракт. К тому же он прав: другого способа одолеть Сумрака нет. Что мы сможем сделать, когда он придет по наши души? Ровно то же, что и жители Тайфри: развлечь его предсмертными криками.
Мадмар сложил руки на груди и смерил его хмурым взглядом.
– Есть и другие кары, более послушные.
– Вел берет только самое лучшее, – сказал Йенс. – Если в какой-нибудь паршивой древней книжонке написано, что Жатва лучшая из всех известных кар, он берет ее.
Мадмар скривился.
– Даже если старые пердуны были правы насчет ее силы, то за столько лет заключения в гробнице все могло измениться. В отличие от Жатвы, у других кар были шансы и душами отожраться как следует, и способности развить.
– Если они вообще способны на развитие, – сухо заметил Йенс.
– А почему нет? Даже гайсты со временем становятся умнее, хотя они наполовину звери.
– Может, гайсты и похожи внешне на зверей, а кары на людей, но у всех них одна темная суть. И эта суть всего лишь использует возможности живого тела и разума. Собственно, алхимик Хатриф это и доказал своим безумным экспериментом, вышедшим из-под контроля. Выживание всего человечества теперь поставлено под угрозу. И если кар годы спустя удалось связать контрактами, то десятки гайстов, вырвавшихся на свободу, расползлись по континенту и начали размножаться.
– Как думаешь, кары что-нибудь помнят о своей прошлой, человеческой жизни? – спросил Никс.
Йенс откашлялся и, подавшись вперед, заговорил низким, гудящим голосом:
– Я читал трактаты алхимика. Хатриф был первым, кому удалось провести успешное подселение темной сути в живое тело. Сначала это были крысы, потом кошки, собаки… Он хотел создать неуязвимое оружие, послушное и мощное. Оружие, способное подавить любое восстание, смести чужую армию почти без потерь. Но только использование человека в качестве вместилища для темной сути дало ожидаемый результат. Кара понимала его речь и могла, в отличие от зверей, исполнить приказ. Жатва и есть та самая первая кара. Если верить записям Хатрифа, темная суть поглощает душу человека вместе с его воспоминаниями и преобразует тело. Так что, даже если Жатва и помнит, кем было ее вместилище раньше, не стоит считать ее той же женщиной. Она умело притворяется ради собственной выгоды. Но темная суть всегда была и будет враждебна человеку.
Мадмар и Никс переглянулись.
– Так… если они внутри вроде как одинаковые, – проговорил Никс, – станет ли Жатва сражаться с Сумраком?
– Связанная контрактом, она сделает что угодно, – кивнул Йенс, но в голосе его все-таки промелькнула предательская неуверенность.
– А как именно работает этот контракт, начитанный ты наш?
– Спроси что попроще. Священники умеют хранить тайны. Знаю только, что вначале изобрели святое оружие, убивающее гайстов. При этом карам оно особого вреда не причиняло. Потому стали искать способ хотя бы запереть их где-то, раз не выходит убить. Но вмешались политики. Кары – слишком ценный инструмент, чтобы отказываться от такой силы. Так появились гробницы: некий ритуал открывает проход за границу нашего мира, в искусственно созданную пустоту. Души священников укрепляют это место, не позволяя каре выбраться. Однако открыть гробницу можно – специальным ритуальным ключом. Когда кара пьет кровь нового хозяина, ритуал связывает ее с ним, вынуждая исполнять произнесенные вслух приказы. Пока жив хозяин, кара остается на свободе. А с его смертью гробница вновь поглощает ее.
– Значит, в интересах Жатвы сохранять Велу жизнь, – заключил Никс. – Хоть что-то хорошее.
* * *Жатва постояла еще немного посреди комнаты, привыкая к обстановке. Серые каменные стены давили однообразием. На полу валялся соломенный тюфяк, едкая вонь от которого заполняла все помещение. В одной из стен были выбиты три узкие длинные бойницы. Холодный ветер со свистом проникал сквозь них и хоть немного разбавлял зловоние. У другой стены в небольшом углублении красовалась заляпанная засохшим дерьмом щель в полу, не прикрытая ни дверью, ни хотя бы занавеской. Единственным предметом мебели оказался сиротливо стоящий в темном углу стул, на котором лежала стопка одежды.
Сквозь бойницы в башню пробивались и последние лучи уходящего солнца, тусклые и теплые, словно расплавленная медь. Жатва сунула руку в узкую смотровую щель, содрала кожу о шершавый камень, но ей так и не удалось дотянуться до свободы хотя бы кончиками пальцев.
Она не собиралась покидать башню. Хотела только ощутить солнечный луч. Но новый хозяин лишил ее даже такой малости.
Кара со вздохом разочарования выдернула руку из бойницы – царапины моментально затянулись – и прижалась щекой к холодному камню.
Одна темница сменилась другой. Можно было бы разозлиться, но Жатва не ожидала иного. Каждый новый хозяин поступал с ней так же, как и предыдущий. И этот не станет исключением. Люди приходят и уходят, а отношение к карам остается прежним.
Через бойницу Жатве был виден кусочек потемневшего беззвездного неба, черные квадраты полей, обрамленные жухлой травой, и бескрайний лес за ними. Деревья, уже почти без листвы, бурыми пятнами разбавляли тусклую зелень хвои.
Жатва замерла, вдыхая запахи осеннего вечера, пока тихие шаги на лестнице не заставили ее обернуться.
Ключ щелкнул в замке. Женщина в чепце, неброском платье и фартуке оставила у порога таз с водой и чистый лоскут ткани, а затем быстро захлопнула дверь. Боялась.
С мрачным удовольствием Жатва представила, сколько шума наделало ее появление. Ее всегда боялись. Все. Она могла бы поспорить, что и новый хозяин боится, хоть и очень хорошо это скрывает.
Жатва скинула одежду. Подсохшая на коже кровь посыпалась на пол мелкими хлопьями. Кару не слишком заботил внешний вид, но упрямиться по мелочам и злить лишний раз хозяина она не собиралась. А потому тщательно обмылась, расплескав порозовевшую воду, обтерлась ветошью и взяла со стула свежую одежду.
Рубашка с широкими рукавами и узкими манжетами, свободные штаны с высокой талией, мягкие кожаные сапоги – все это походило на часть мужского военного облачения. Не хватало только камзола с рапирой.
Одежда пахла пылью и тленом. Запах крови Жатве нравился больше.
Выполнив все указания человека, кара придвинула к бойнице стул, залезла на него с ногами и стала ждать.
Свобода находилась всего в шаге от нее. В единственном непреодолимом шаге.
3
Деревянная оконная ставня хлопнула, заставив Мирт вздрогнуть и смять в кулаках колючее одеяло. Сердце тревожно ускорилось, хотя причин для этого не было.
Стояла глубокая ночь. За окнами ветер шумел остатками бурой листвы, свистел в щелях рассохшихся створок. Сквозняк потихоньку выстуживал и без того не слишком теплый воздух общей спальни, нагретый лишь дыханием послушниц. В помещении царила почти полная темнота, только бледный лунный свет мелькал в открытом окне вместе с качающейся туда-сюда ставней.
Мирт куталась в тонкое шерстяное одеяло и пыталась заснуть. С тех пор как она поселилась здесь, в аббатстве Мидфри, бессонница и неутихающая тревожность стали ее постоянными спутницами.
Ставня снова с грохотом ударилась о стену под особенно сильным порывом ветра. Мирт дернулась, скрипнула зубами от раздражения и усталости. Придется подняться и закрыть, иначе не останется и шанса хоть ненадолго задремать.
Она нехотя села на жесткой скрипучей койке. Босые ноги коснулись вечно холодного камня. В длинной проходной комнате кровати послушниц стояли в ряд у стены напротив стрельчатых окон, между которыми висели вбитые в камень крепления для факелов. Под койками стояли деревянные ящики со сменной нижней одеждой и личными экземплярами Послания.
Зябко поежившись, Мирт накинула на плечи одеяло и поплелась к распахнутому окну. Остальные послушницы тихо посапывали. Она завидовала им. У них-то, в отличие от нее, есть цель. Они понимают, что делают в аббатстве и ради чего. А потому могут спать спокойно, зная, что на верном пути. На том пути, что приведет их бессмертные души в Царство Божие. На пути, что в веках прославит их имена.
Однако Мирт была далека от благостной безмятежности. Даже спустя два года обучения здесь она все никак не могла свыкнуться с мыслью, что скоро душа ее превратится в оружие.
Она дошла до окна, створки которого чуть ли не каждую ночь болтались на ветру из-за сломанной щеколды. Привстала на цыпочки и схватила непослушную деревянную ставню. Ветер снаружи обдал ее воспаленные от недосыпа глаза и выбритый череп осенним холодом. Мирт поспешно захлопнула створки, приладила кое-как щеколду и понадеялась, что та до утра продержится.
Быстро возвратившись в неуютную постель, она свернулась калачиком и укрылась одеялом с головой. Пальцы на ногах покалывало от холода, кости ныли, а за окнами по-прежнему разносились хоть и приглушенные, но все же слишком громкие завывания ветра. В таких условиях и без того уснуть трудно…
Бессонница неизменно превращала каждую ночь в пытку. Как бы много Мирт ни трудилась днем, заснуть ей это не помогало. Казалось, долгожданное забытье уже близко, но оно все не шло. В конце концов Мирт теряла и счет времени, и ощущение реальности. И только под утро погружалась в тревожную дремоту на пару часов.
От ночной маеты и недосыпа гудела голова, болели глаза. Мирт ощущала себя разбитой и заторможенной, но при этом не могла расслабиться ни на миг. И чем ближе подходил день посвящения, тем более напряженной она становилась.
* * *Низкий гудящий звук колокола выдернул Мирт из благословенного забытья, в которое ее измученное сознание все-таки погрузилось за несколько часов до рассвета. Веки удалось разлепить с великим трудом, а тело отяжелело и почти не слушалось. И пока остальные послушницы относительно бодро обменивались приветствиями и заправляли постели, Мирт отупело пыталась понять, что вообще следует делать.
Кто-то аккуратно потряс ее за плечо.
– Опять? Сестра Мирт, ты выглядишь больной. Может, пора уже поговорить с Лакифой?
Мирт медленно повернула голову. Перед глазами все расплывалось. Наконец она смогла сфокусировать взгляд: рядом стояла одна из послушниц – сестра Юна. На загорелом лице, покрытом едва заметными веснушками, читалось искреннее беспокойство.
Нахмурившись и покачав головой, Мирт потянулась к темно-коричневой рясе, висящей на спинке койки.
– Не понимаю, – продолжала Юна, – чего ты упрямишься. Нам скоро проходить посвящение. Для борьбы с темной сутью потребуются все силы, а ты тратишь их на борьбу с собственным разумом.
– Я недостойна милости Божией… – прошептала Мирт заученную фразу, которой и сама стала верить после стольких повторений.
– Каждый достоин, кто верует и служит, – по канону откликнулась Юна и протянула Мирт четки, которые та потерянно пыталась нашарить на постели. – А ты все же подойди к Лакифе. Может, она какую микстуру приготовит. Болеть не грех, как и просить помощи. Грех – отказать в помощи, пусть даже самой себе.
Мирт лишь неопределенно хмыкнула в ответ. Ни мать Лакифа, ни настоятель Аран не смогут помочь ей. И это место, и ответственность, возложенная на нее, и определенность собственной судьбы, и страх перед этой самой судьбой – вот что было причиной бессонницы. Признаться в таком спустя почти два года Мирт казалось постыдным и бессмысленным.
– Поторопись, пожалуйста, сестра. Ждем только тебя, – произнесла Карисса, старшая из послушниц, остановившись напротив.
Карисса недовольно поджимала губы и хмурилась. Мирт была уверена, что старшая недолюбливает ее за медлительность и неспособность вовремя собраться. Каждое утро остальные двенадцать послушниц терпеливо ждали свою нерасторопную сестру, потому что являться на утреннюю молитву нужно было вместе.
Мирт постаралась заставить тело двигаться. Под выжидательными взорами сестер она кое-как подвязала мешковатую рясу поясом из бечевки, втиснулась в войлочные полусапожки и не слишком старательно расправила одеяло. Сестра Карисса, по-прежнему с недовольно поджатыми губами, скупо кивнула и повела послушниц к кирхе.
Все они носили одинаковые одеяния и одинаково брили головы, как только волосы отрастали длиной чуть больше ногтя. Мирт знала, что в мужских монастырях послушники выглядят так же, занимаются той же работой, читают те же молитвы. В служении Господу все равны – или, скорее, стали равны, как только эксперименты показали, что для создания святого оружия подходят души как мужчин, так и женщин.
Послушницы молча прошли по пустым полутемным коридорам аббатства. Сырой ветер проникал в помещения сквозь распахнутые окна вместе со светом пасмурного осеннего утра. Кое-где по углам лежали принесенные с улицы жухлые листья, почти неотличимые от каменных стен того же коричнево-серого оттенка. Иногда Мирт задавалась вопросом, подбирались ли рясы под цвет монастыря, или это чистое совпадение.
Кирха располагалась чуть в стороне от прочих зданий. К ней вела выложенная камнем, тщательно очищенная от мха и травы дорожка. Шестиугольная постройка оканчивалась островерхой крышей, устланной осиновой дранкой. Венчал кирху серебряный меч с широко раскрытым глазом на крестовине – символ Дара Церкви Видящего.
Отец Аран, настоятель аббатства Мидфри, и старшая монахиня Лакифа уже ждали внутри. Оба неподвижно стояли, повернувшись к скромному алтарю с серебряным мечом гораздо меньших размеров, чем тот, на крыше. Других символов или изображений Видящего в кирхе не было: у Бога нет тела, Он вездесущ и многолик.
Послушницы безмолвно заняли свои места за спинами наставников, сжали в пальцах четки, которые носили на левом запястье, и приготовились к чтению молитвы.
Настоятель – седой старик, получивший от послушниц прозвище отец Ладан, – облаченный в аналав поверх рясы и власяницы, сухо откашлялся и медленно, со скрипом и хрустом суставов, опустился на колени. Остальные тут же последовали за ним. Колени полагалось ставить на прибитые к полу рейки, которые уже на пятой строфе начинали причинять боль. А к концу первой молитвы боль – часть ежедневной аскезы на пути к очищению – становилась почти нестерпимой.
Аббат Аран забормотал молитву. Голос у него был слабый, к тому же во рту почти не осталось зубов, и понять, что он говорит, Мирт могла разве что наугад. Отцом Ладаном его прозвали за вечно тянущийся за ним тяжелый, густой запах благовоний. Впрочем, ладан не мог полностью скрыть кислую вонь: старик страдал недержанием. Хорошо, что настоятель редко пересекался с послушницами.
– Мы вверяем Тебе, Господи, тела и души наши, – шептала Мирт вместе с остальными, катая бусину между пальцами. – Взгляни глазами нашими на дела, что во славу Твою совершаем мы. Направь руки наши, и укрепи сердца наши, и очисти мысли наши, дабы ничто не стояло на пути Твоей святой воли, что воцарится на землях бескрайних. Под взором Твоим пройдем по пути истинному, по пути праведному, с благодарностью и смирением, с коими встречаем каждый день и каждый час.
С трудом сохраняя равновесие, Мирт поднялась с колен, когда отсчитала пальцами пять бусин. Ноги затекли и немилосердно гудели. Гудела и голова – от бормотания, наполняющего кирху. А въедливую смесь ладана и мочи не мог вытеснить даже холодный осенний ветер, что свободно проникал сквозь одинаковые окна под потолком.
Еще пять молитв следовало читать стоя, а на одиннадцатой нужно было вновь опуститься на колени. И так, пока не завершится полный круг четок, состоящий из тридцати пяти бусин. Только потом, пошатываясь от боли в затекших ногах, преисполненные благодати Божией, послушницы молчаливым строем шли в трапезную.
В первые месяцы было тяжелее всего. Не все девочки могли достоять до конца молитвы, длящейся около часа. Но теперь ни одна из них не дрожала и не ерзала в попытках хоть немного ослабить боль. Мирт украдкой наблюдала за сестрами. На их спокойных, сосредоточенных лицах не промелькнуло ни тени страдания. Каждая из них смогла подчинить тело своей воле и укрепить дух, сделав его твердым, точно камень. Даже те шестеро, что пришли в аббатство год назад.
Мирт видела это, восхищалась и завидовала. В такие моменты она особенно остро ощущала, что ей здесь не место. Пусть за два года она привыкла к боли, но не смогла ее подчинить. Монахиня должна встречать боль как давнюю подругу. Мирт же терпела, превозмогая себя, лишь притворяясь смиренной.
Когда последняя бусина на нитке скользнула к остальным, послушницы зашуршали рясами, украдкой разминая ноги. Настоятель Аран остался в кирхе, чтобы продолжить служение, а мать Лакифа окинула строгим взглядом лица послушниц – не выглядит ли кто из них излишне страдальчески, – после чего без лишних слов развернулась и вышла. За ней потянулись остальные.
* * *День был пасмурным и холодным. По небу бродили низкие тучи, почти касаясь черных шпилей аббатства. Морось пока больше походила на водяную пыль, но Мирт дергала плечами каждый раз, когда особо крупные ледяные капли падали на оголенный затылок.
После завтрака послушницы занимались уборкой территории аббатства, помогали на кухне заготавливать на зиму припасы, а в теплое время года работали в полях, самостоятельно обеспечивая себя всем необходимым. Разумеется, ни дождь, ни снег, ни палящий зной никогда не были достаточной причиной для того, чтобы пренебречь ежедневными обязанностями.
Несмотря на ноющие после утренней молитвы колени и замерзшие пальцы, Мирт эта работа нравилась. Не то чтобы она всегда мечтала чистить от налета уложенный камнем двор аббатства. Но к труду она была привычна с детства и за работой могла хоть ненадолго перестать чувствовать себя никчемной обманщицей. К тому же однообразные действия не требовали умственного напряжения, что было весьма кстати, так как из-за постоянного недосыпа Мирт не могла ни на чем сосредоточиться.
Всю первую половину дня она провела в полубессознательном состоянии, пока терла камни жесткой щеткой. Мысли текли вялые, а время проходило незаметно.
В безмятежной тишине, наполненной только шуршанием щетки и редкими криками птиц, громко хлопнула дверь. Мирт от неожиданности вздрогнула и выронила щетку. Но это всего лишь одна из послушниц вынесла ведра с водой.
Мирт проследила взглядом, как сестра спускается по ступеням, выливает грязную воду в дренажный ров и идет обратно: лучше видеть, как кто-то открывает дверь, чем каждый раз дергаться от внезапного шума.
– Ты чего? – раздался знакомый голос совсем рядом.
Мирт резко обернулась с ощущением, что сделала что-то не так. Юна глядела на нее невыразительными серыми глазами, сидя на корточках неподалеку с такой же щеткой в руках.
– М-м?.. – вопросительно промычала Мирт и торопливо подхватила собственную щетку на случай, если Юна заподозрила ее в отлынивании от работы.
– Ты трешь тот камень уже половину колокола, – безо всякого упрека заметила Юна.
– А, задумалась.
– Можно и отдохнуть немного.
Юна поднялась и потянулась, разминая затекшую спину и руки. Мирт с опаской огляделась: не следит ли кто из старших?
– Отдохнуть?
– Да что ж ты постоянно дергаешься? – улыбнулась Юна. – За небольшой перерыв не накажут. Труд – это молитва. Но и наблюдение за миром – тоже молитва. Господь смотрит нашими глазами, и мы должны показывать Ему не только голый камень.
Чуть помедлив, Мирт тоже разогнула спину и несмело опустилась на каменный парапет рядом с сестрой Юной. Высота здесь была всего в человеческий рост, но все равно казалось, что видно чуть дальше.
– Красиво, правда? И так спокойно, – протянула Юна. – Я и мечтать не могла, что аббатство окажется таким. Будто сам Господь благословил это место. Когда всю жизнь видишь разруху и грязь, то кажется, будто нечто столь величественное принадлежит совсем иному миру.
Монастырь возвышался хмурой молчаливой громадой за их спинами. Щурился множеством узких и темных окон, тянулся серыми островерхими башнями к тучам.
Мирт перевела взгляд на поле, грядки и сад. Крепкий частокол высотой в два человеческих роста тянулся по границе аббатства. А чуть дальше за ним начинались леса, но их уже сложно было разглядеть.
Похоже, они с Юной видели мир по-разному. Мирт снова почувствовала укол тревоги и разочарования в себе: она не умела замечать красоту в мелочах, а значит, пока еще была непростительно далека от божественного благословения.
– Ты всегда мечтала… ну… стать монахиней? – осторожно спросила Мирт.
Среди послушниц не слишком жаловали пустую болтовню и уж тем более разговоры о прошлом. Но Юна не рассердилась, а рассмеялась тихо и грустно:
– Ну, в детстве я хотела стать женой лорда… – А потом она обратила к Мирт серьезное лицо и твердо ответила: – Не монахиней я мечтала стать. Оружием.
Юна снова повернулась к полям, а Мирт удивленно уставилась на нее, рассматривая веснушчатое лицо и короткий ежик соломенных волос. Интересно, это место изменило Юну или же просто дополнило?
– Когда я была ребенком, – снова заговорила Юна, – гайсты как-то преодолели стену вокруг нашего маленького поселения. Частокол был старый и рассохшийся. Не успели заменить на новый – и вот. – Она по-прежнему спокойно смотрела вперед, но голос ее стал глухим. – К утру осталось меньше половины жителей. Гайсты разорвали родителей прямо на моих глазах, а я лишь чудом успела закрыться на чердаке. Провела там несколько дней, прежде чем Истребители нашли меня. Вместе с другими сиротами нас отдали на попечение приюта при Церкви Видящего, и уже оттуда, как только подошел возраст, я отправилась в аббатство Мидфри.
Мирт открыла было рот, собираясь сказать что-нибудь утешительное, но так и не смогла ничего придумать.
– Даже спустя столько лет я помню все. Я сидела на чердаке, беспомощная и напуганная, и слушала, как гайсты пожирают моих родителей, слушала хруст костей и чавканье, истошные вопли людей за окном. И еще эта… эта невыносимая вонь, которая становилась с каждым днем только хуже. – Юна поморщилась, словно даже сейчас чувствовала тот запах. – Я помню оцепенение и непроходящий ни днем, ни ночью ужас, когда боишься даже пальцем шевельнуть, чтобы ненароком не привлечь внимание тварей.
От безмятежности Юны не осталось и следа. Она глубоко вздохнула в попытке успокоиться. Ее обычно невыразительное и такое простое лицо стало жестким.
– И вот, когда я сидела без сна, без еды и воды на душном чердаке в луже собственной мочи и могла только повторять без остановки единственную известную мне молитву, – вот тогда я и поняла, каким должен стать мой путь. Только так я смогу что-то изменить. Послужить оружием в борьбе с темной сутью, которая сгубила столько жизней. И я с радостью отдам свою душу, чтобы защитить людей. Чтобы как можно меньше было таких, как я, детей, которым пришлось увидеть смерть.
Мирт громко сглотнула, пытаясь избавиться от подступившего к горлу кома горечи. Она прежде не задумывалась о том, что сподвигло сестер стать послушницами, почему они так спокойны в ожидании сокровенного ритуала самопожертвования.
Она хотела бы сказать, что понимает. Сказать, что Юна только что помогла ей пойти по пути принятия собственного будущего. Сказать, что благодарна. Но Мирт никогда не умела хорошо говорить, а потому просто выдавила:
– Это… достойная цель.
Юна приподняла уголок рта в слабой полуулыбке.
– Разве же бывает по-другому? Думаю, каждая из сестер пережила нечто подобное. А ты, Мирт, как решила стать монахиней?
Мирт отвела взгляд, сжала пальцами грубую ткань рясы и тихо выдохнула:
– Когда мне было пятнадцать…
* * *Когда Мирт было пятнадцать, отец выволок ее из угла, взял за горло и хорошенько приложил затылком о стену. Потом склонился к самому ее лицу и проревел, обдав зловонием выпитого пива и гнилых зубов:
– Мелкая бесполезная дрянь!
Может, сказал что-то еще, но Мирт не слишком четко запоминала такие моменты. Их было предостаточно, они сливались в один, потому что отец каждый раз повторял одно и то же и совершал одни и те же поступки. За встряской обычно следовала крепкая оплеуха, после которой Мирт уже не могла держаться на ногах. Потом он брал ее за шиворот и тащил по грязному полу, спускал с лестницы или запирал в сарае.
Но в тот раз он только зло усмехнулся.
– Даже такая жалкая тварь, как ты, может принести пользу. Пора тебе расплатиться за все эти годы. Болталась на моей шее, как мерзкий ненасытный клещ, который только и делает, что жрет и срет. Все! Я не собираюсь содержать тебя до конца жизни. Веришь в Бога, мелкая дрянь?
Мирт знала о Боге лишь то, что у него серебряный глаз, которым он смотрит на мир с крыши шестиугольного дома, называемого кирхой.
Потом отец сказал, что в Мидфри пришли монахи из аббатства – вербовать детишек на служение Господу. И еще сказал, что родителям, чьи дети станут послушниками, причитается щедрое вознаграждение от Церкви.
– Когда монахи спросят, сама ли ты решила стать послушницей, скажешь, что сама, ясно?