- -
- 100%
- +
Вступление
30 июня 1941 год, Берлин
Я, спецпосланник НКИД СССР Козырев Сергей Владленович, вместе с другими советскими дипработниками и членами их семей, оставался по-прежнему в Берлине – в самом логове врага.
Мои редкие вылазки за стены осаждённого советского полпредства, ставшие возможными благодаря подкупленному мною эсэсовскому обер-лейтенанту Хейнеману, позволили нам вести переговоры с германским министерством иностранных дел с ещё большей твёрдостью.
Теперь мы могли решительнее настаивать на нашем неизменном требовании – об обмене «всех на всех».
Давление со стороны представителей Вильгельмштрассе не ослабевало, но оставалось тщетным.
Мы по-прежнему требовали полной эвакуации всей советской колонии, зная, что немецких дипломатов в Москве не выпустят, пока наши условия не будут приняты.
Так тянулись дни – долгие, напряжённые, и каждый раз переговоры заходили в тупик.
Вопрос об эвакуации оставался нерешённым.
Очередной вызов в здание германского МИДа на Вильгельмштрассе предвещал ничего хорошего.
Едва я вошёл в кабинет, как заметил: чиновник из протокольного отдела явно раздражён.
– Ну что, вы уже составили список тех, кому собираетесь разрешить выезд? – резко бросил он.
– Нет, – спокойно ответил я.
Он тяжело вздохнул, будто сдерживая раздражение:
– Напрасно вы медлите! Господин рейхсминистр фон Риббентроп крайне недоволен вашим упрямством. Мы не можем больше терпеть проволочек. К тому же Германия заинтересована в скорейшем возвращении сотрудников своего посольства из Москвы.
Его тон лишь подтвердил мои догадки: Шуленбург и остальные дипломаты всё ещё находились в советской столице.
Раздражение немца выдало и другое – Москва не спешила начинать эвакуацию германской колонии.
Вывод напрашивался сам собой: нужно стоять твёрдо и не уступать.
Я посмотрел ему прямо в глаза и твёрдо произнёс:
– Отбирать никого не собираемся. Наша позиция неизменна: все советские граждане должны получить право вернуться на Родину. Ни на какие сделки мы не пойдём. Если вы намерены продолжать уговоры, то лишь напрасно потратите время. Пока наше требование не будет выполнено, мы не сдвинемся с места.
Собеседник, стараясь сохранить видимость спокойствия, снова принялся убеждать, что германская сторона не согласится на подобные условия.
Он заявил, что в Москву могут вернуться лишь столько советских граждан, сколько сейчас находится в немецкой столице германцев – сто двадцать человек.
– Следовательно, – сказал он, – и из Берлина сможет выехать не более ста двадцати ваших. Составьте список, передайте его в министерство – и мы обсудим детали обмена.
Я только повторил:
– Мы не изменим своей позиции. Наш долг – защитить каждого советского человека. Мы не можем бросить полторы тысячи наших граждан, находящихся здесь по официальным командировкам. Все они прибыли в Германию на законных основаниях, согласно нашим соглашениям. Мы требуем их возвращения на Родину!
Переговоры вновь зашли в тупик.
Мы обменялись привычными аргументами, но не сдвинулись ни на шаг.
Тогда чиновник, видимо, потеряв терпение, пригрозил: если мы не согласимся, германские власти сами составят список и принудят нас к подчинению.
Я ответил спокойно, но с нажимом:
– Не советую забывать, что в Москве находятся ваши дипломаты. Уверяю вас, соответствующие меры могут быть приняты и в отношении них.
На этом мы и расстались – без результата.
Дорога обратно в посольство казалась особенно длинной.
Но вернувшись, я узнал новость, способную изменить весь ход дела. Товарищи, слушавшие английское радио, сообщили: достигнута договорённость, согласно которой Швеция будет представлять советские интересы в Германии, а Болгария – германские в Москве.Я размышлял о том, что ситуация может обостриться, а нам, отрезанным от постоянной связи с Москвой, будет непросто отстоять свою позицию.
Любопытно, что чиновник МИДа, с которым я только что спорил, несомненно, уже знал об этом соглашении, но умолчал.
Пожалуй, именно поэтому он так настойчиво пытался вынудить нас к уступкам: понимал, что с появлением посредников отступать станет ещё труднее.
Вскоре после известия о договорённости к нам в посольство прибыл представитель Швеции – новый посредник, которому отныне предстояло быть связующим звеном между Москвой и Берлином.
Мы сразу передали ему текст телеграммы, адресованной в Советский Союз.
В ней подробно сообщалось о наших шагах и о том, как настойчиво мы добиваемся эвакуации всех советских граждан, оказавшихся на территории Германии.
Ответ пришёл удивительно быстро – всего через час.
Из Москвы нам сообщили: посольство действует верно, позиция о возвращении всех без исключения советских людей правильна и должна быть отстаиваема до конца.
Обмен необходимо осуществить в полном составе, на условиях взаимности с немецкой колонией, находящейся в Советском Союзе.
Эти строки стали для нас не просто одобрением, а прочной опорой. Теперь мы знали: за нашей спиной – воля советского правительства – Сталтина, и отступать нам нельзя.
Шведский представитель, улыбаясь своей сдержанной дипломатической улыбкой, добавил, что уже на следующий день, после моей тайной беседы с временным поверенным США, в нейтральных газетах появились нелицеприятные для Берлина заметки.
Журналисты писали о попытках гитлеровцев воспрепятствовать возвращению части советской колонии – факт, который не мог остаться незамеченным международным сообществом.
Теперь немцам стало ясно: скрывать правду не удастся, и давление нейтральной прессы вынудит их пойти на уступки.
Действительно, вскоре в министерстве иностранных дел Рейха приняли наши списки советских граждан – сотрудников учреждений и членов их семей, интернированных в Германии и на оккупированных территориях.
Мы, наконец, получили подтверждение: их включат в программу обмена.
Вечером того же дня вся наша небольшая осаждённая община собралась в зале полпредства, чтобы послушать сводку Совинформбюро.
Голос Левитана, напряжённый и строгий, звучал в тишине:
«В течение 30 июня на всём протяжении советско-финляндской госграницы противник, наступавший накануне, отброшен нашими войсками.
На Мурманском направлении идут ожесточённые бои с немецкими войсками, в ходе которых противник несёт значительные потери.
На Вильненско-Двинском направлении наши войска ведут ожесточённые бои с мотомехчастями противника, которые пытаются прорваться в северо-восточном направлении.
Численно превосходящему противнику на этом направлении наши войска противопоставляют упорство и быстроту манёвра.
На Минском и Барановичском направлениях наши войска ведут упорные бои с превосходящими силами подвижных войск противника, задерживая их продвижение на промежуточных рубежах.
В районе Ровно продолжаются крупные бои танковых соединений. Все попытки противника прорваться на восток отбиты с большими для него потерями. Бои на этом направлении носили характер ожесточённых схваток танковых частей, в результате которых значительное количество немецких танков уничтожено.
На Бессарабском участке фронта противник вновь пытался форсировать реку Прут, но быстрыми и решительными действиями наших войск эти попытки были отбиты с большими для него потерями».
Он читал уверенно, размеренно, словно каждый его слог был ударом по врагу.
Рассказ о тяжёлых сражениях завершился сообщением о действиях флота – три вражеские подлодки уничтожены, две в Балтийском, одна в Чёрном море.
Когда началась вторая часть сводки – патриотическая, где звучали имена героев, прославлялись их подвиги, – я уже не слушал.
Слишком велика была усталость.
Слишком тяжёлой тревога, прочно осевшая в сердце.
Все шифры, коды, документы, хранившие государственные тайны, были уничтожены за день до войны – я сам принимал в этом участие.Мы жили, словно в осаде, в постоянном ожидании неизвестности.
Об этом знали и гестаповцы: их первый обыск, проведённый утром 22 июня, не дал никаких результатов.
Потому мы дежурили по очереди, замыкали ворота на все замки, и каждый раз, когда у входа раздавался звонок, дежурный первым делом заглядывал в смотровое окно, прислушивался, вглядывался в тьму улицы.Но расслабляться мы не имели права. Опасность оставалась реальной – в любую минуту в ворота посольства могли вновь ворваться вооружённые агенты.
В ту ночь тревога пришла внезапно.
Звонок у ворот раздался резко и настойчиво, не умолкая ни на секунду.
Дежурный выглянул, но за воротами царила темнота. Он позвал:
– Кто там?
Ответа не последовало. Звонок продолжал звенеть, будто кто-то нарочно издевался над нашим сном.
Шум поднял всех. Вскоре во дворе собрались почти все руководящие работники. Мы стояли в полумраке, совещаясь, не зная, что делать.
Открыть – значит подвергнуть себя опасности: вдруг это ловушка?
Не открыть – невозможно: звонок сводил с ума, тревожил всех, усиливал общую нервозность.
Наконец мы решили действовать осторожно.
Я подошёл к воротам, приоткрыл калитку и, высунувшись наружу, оглядел улицу.
Она была пуста.
Лишь в отдалении маячили несколько силуэтов солдат, а прямо у ворот, прислонившись к каменной кладке, стоял эсэсовец – и… спал.
Во сне он, видимо, навалился плечом на кнопку звонка, не подозревая, какой переполох вызвал.
Я коснулся его локтя. Он вздрогнул, выпрямился – и звонок тут же смолк.
Указав ему на причину суматохи, я не сдержал ироничной улыбки.
Он смутился, пробормотал что-то невнятное. Я молча закрыл калитку.
Этот комичный, почти анекдотический эпизод – лишь штрих к общей картине.
Такой была наша жизнь в осаждённом посольстве: под постоянным напряжением, в ожидании опасности, где каждая мелочь могла обернуться бедой.
Но, как ни странно, за все десять дней нашего вынужденного заточения ни одного нового инцидента гитлеровцы не допустили – кроме постыдного обыска в первый день.
Видимо, их сдерживал страх перед возможными ответными мерами в Москве, где всё ещё оставались их дипломаты.
Однако та относительная безопасность, которой мы пользовались за стенами полпредства, распространялась далеко не на всех.
Пока мы находились под защитой дипломатического иммунитета, тысячи наших сограждан, оказавшихся в Германии по служебным делам, не имели такой защиты.
Им предстояло пройти через унижение и страдания.
И вот… наконец нам сообщили, что все советские граждане, задержанные в первые часы войны – включая шофёра, арестованного ещё утром 22 июня, – будут доставлены в Берлин.
Им, по обещанию германских властей, разрешат встречу с советским консулом при участии представителя Швеции.
И, к нашему удивлению, это обещание действительно было исполнено.
Мы поехали на окраину города – туда, где за колючей проволокой, в холодных бараках, размещался лагерь для интернированных.
Там мы и увидели наших людей.
Они были измождены, оборваны, многие – босые, в пижамах и домашних туфлях.
Голодные, усталые, с потухшими глазами.
Это зрелище трудно было выдержать без кома в горле.
Все эти люди – инженеры, переводчики, служащие, командированные в Германию по линии торговых и промышленных ведомств, – оказались в положении пленников.
Те, кто не имел дипломатических паспортов, подверглись особенно жестокому обращению.
Мы добились разрешения накормить их, но просьбу о тёплой одежде немцы отвергли.
Семьи разлучали, а самих арестованных под конвоем увозили прямо в концентрационные лагеря.Нам впервые стало известно, как именно проходили аресты: в ночь на 22 июня гестаповцы врывались в квартиры советских граждан, вытаскивали их из постелей, не позволяли взять ни документов, ни вещей.
С того же дня, когда по улицам Берлина прогремели первые тревожные крики и вой сирен, мы – дипломаты – оказались заперты в стенах посольства.
А наши товарищи из торгпредства и командированные советские специалисты – в бараках, за проволокой.
Мы также узнали подробности трагедии, разыгравшейся в здании торгпредства в первые часы войны.
22 июня, ещё до рассвета, я находился неподалёку и видел, как из верхнего этажа валил густой чёрный дым.
Позже, из рассказов выживших сотрудников, мне удалось восстановить картину тех событий.
В ночь на 22 июня в здании дежурили товарищи Федечкин и Бозулаев.
Всё шло, как обычно. Но ближе к полуночи связь внезапно оборвалась – входящие телеграммы перестали поступать.
Это было необычно, настораживающе. Сигнал беды – первый, хоть и неясный.
А затем раздался второй – уже явственный: тревожный вой сирены.
Федечкин схватил телефон, связывающий верхние комнаты с постом у входа.
– Что случилось? Почему тревога?
Голос дежурного был взволнован:
– В двери ломится отряд эсэсовцев! Их много. Я не открываю, но они бьют прикладами, кричат. Могут прорваться в любую минуту!
Все знали: стеклянные двери холла не выдержат натиска.
За ними – лишь лёгкая металлическая решётка, ненадёжная преграда.
Если фашисты ворвутся, времени останется совсем немного.
Федечкин немедленно вызвал шифровальщиков Логачёва и Шматова.
Четверо мужчин заперлись в служебной комнате и начали уничтожать документы.
Маленькая печка, стоявшая у стены, не справлялась с объёмом бумаг, да и тяги не было.
Тогда они развели пламя прямо на железном листе, на котором стояла печь.
Огонь разгорался, дым заполнял комнату, в носу щипало от гари, глаза слезились, но останавливаться было нельзя.
Металлический лист вскоре раскалился добела, пол начал тлеть, воздух стал невыносимо жарким, но они продолжали сжигать бумаги – страницы с кодами, шифрами, именами, договорами.
Каждый лист, превращаясь в пепел, отнимал у врага ещё одну тайну.
Когда удары сапог и прикладов раздались у самой двери, они ещё успевали кидать последние папки в огонь.
Время будто сжалось в секунды.
И вот – треск, грохот, дверь рухнула, в комнату ворвались эсэсовцы.
Перед ними – лишь дым, пепел и тела, обессиленные жаром и удушьем.
Фашисты расталкивали их сапогами, переворачивали, искали хоть какие-то улики.
Не найдя ничего, потащили вниз, в холл, а затем – в чёрный фургон.
Четверых доставили в гестапо, где их сразу раздели, отобрали деньги, часы, личные вещи, а после бросили в одиночки.
Начались допросы.
По нескольку раз в день их вызывали, избивали, требовали выдать секреты, подписать бумаги.
Но они молчали.
Десять долгих дней пыток – и ни слова предательства.
Когда их освободили, в день нашего отъезда из Берлина, я едва узнал товарища Логачёва – лицо его было сплошь покрыто синяками и кровоподтёками.
Они вышли из гестапо измождёнными, но непокорёнными.
Советские люди – даже в плену – остались верны присяге и долгу.
Однако процесс обмена шел своим чередом.
Оказалось, что позиция Берлина относительно обмена дипломатами была изложена еще в ноте болгарской миссии, направленной в НКИД СССР 28 июня.
Там предлагалось включить в обмен четыре категории германских граждан: дипломатов, консульских служащих, лиц со специальными миссиями и частных граждан.
Эвакуацию планировалось организовать двумя группами, разделяя вышеупомянутые категории: первые три – в первую группу, четвертая – во вторую.
Москва согласилась с предложением Берлина, подчеркивая необходимость аналогичного подхода для советских граждан и методов двухэтапной эвакуации.
Советская сторона уточнила свою позицию: первая группа должна была включать всех государственных служащих посольства и торгпредства в Берлине, сотрудников консульств в Кёнигсберге, Вене, Праге и Париже, а также представителей Народного комиссариата внешней торговли и прочих командированных из различных наркоматов, находящихся как в Германии, так и в Чехии, Бельгии, Нидерландах и Норвегии.
Туда же включили работников банка «Гаркребо», который обслуживал советско-германский торговый кредит; сотрудников ТАСС; курьеров; управляющего домом бывшего советского представительства в Варшаве и членов их семей.
Неожиданно составлением списков занялся лично Деканозов – причину этого я узнал позже.
Советское правительство также приняло немецкие предложения включить в первую группу сотрудников германского посольства в Москве, консульств в Ленинграде, Батуми и Владивостоке, представителей германской прессы и торговых фирм.
В качестве места обмена предложили один из пунктов Турции.
Согласование процедур обмена и списков лиц велось интенсивно – в Москве с болгарскими и шведскими посланниками, а здесь в Берлине через меня в германском МИДе несколько раз на день.
Переговоры были трудными и напряженными, но ясность относительно будущего обмена постепенно проявлялась.
Советское правительство решительно возражало против попыток Берлина ограничить обмен только дипломатическими сотрудниками.
Прямо заявлялось: "Советское правительство считает абсолютно необходимым включить всех командированных граждан одновременно с дипломатическим персоналом".
Тем временем вокруг нашего будущего обмена сгущался клубок новых переговоров, бюрократических проволочек и тайных интриг.
Каждый день приносил то проблеск надежды, то новую задержку, то очередное недоразумение, сплетённое германской канцелярией, словно нарочно, чтобы измотать наши нервы.
Мы знали: обмен возможен только на условиях полного равенства сторон – советские граждане за немецких, интернированных в Москве.
Однако гитлеровцы, цепляясь за каждую деталь, пытались ограничить список возвращаемых, вычёркивали имена, ссылались на несуществующие распоряжения, затягивали сроки.
Шведские посредники приносили из МИДа Рейха всё новые списки, и мы каждый раз, не теряя твёрдости, повторяли:Но у нас было преимущество – железная ясность позиции Москвы.
– Обмен – только всех, без исключения. Ни одного советского человека мы не оставим здесь.
Эта непреклонность поражала немцев.
Привыкшие к тому, что на их крик или угрозу мир склоняет голову, они не понимали, почему советские дипломаты, запертые в осаждённом посольстве, говорят с ними спокойно, но так, будто за их спинами стоит целая страна, готовая сражаться до последнего солдата.
И в этом была правда – за нами действительно стоял весь советский народ, уже поднимавшийся на смертельную битву.
В те дни особое значение имела моя роль – личного посланника Сталина.
Я стал не просто спецпосланником НКИД СССР – я вынужденно стал сердцем всей миссии, человеком, который держал линию переговоров. Для сего мне пришлось удивлять всех своим самообладанием.
Под мом руководством каждый из нас советских знал, что делать.
В разговорах с шведами я был предельно точен, в контактах с немцами – хладнокровен, почти ледяной.
Всё, что исходило из моих уст, звучало как решение, а не просьба.
Шведские дипломаты, привыкшие к иной манере общения, с уважением отмечали мою выдержку, – о чём мне по секрету рассказал товарищ Бережков.
– Ваш Козырев, – сказал однажды один из них Бережкову, – ведёт себя так, будто весь Берлин принадлежит ему.
И действительно, за этими стенами, где царили холод, усталость и голод, мне надлежало оставатся собранным, уверенным, будто всё происходящее – лишь эпизод большого пути.
Тем временем обмен начал обретать реальные очертания.
Шведы сообщили, что первая партия немецких дипломатов, находящихся в Москве, уже готовится к отъезду.
Значит, и нас вскоре должны вывезти.
Каждый час мы ждали вестей, прислушиваясь к звукам за воротами: не подъехали ли машины, не прибыл ли конвой.
Мы собирали чемоданы, упаковывали остатки личных вещей, бумаги, книги – всё, что удалось сохранить. Ничего лишнего.
Каждый понимал: путь будет долгим, через пол-Европы, под охраной врага.
В последние часы перед отъездом в воздухе висело напряжение – то особое состояние, когда время словно замедляется, а каждый шаг становится последним.
Мы прощались с комнатами, в которых жили эти долгие недели, со старой мебелью, с окнами, из которых столько раз смотрели на безмолвный Берлин.
За воротами стояла тишина, но внутри у каждого звучал один и тот же вопрос:
Не сорвут ли всё в последний момент? Не нарушат ли немцы своё обещание?
Сомнение не покидало никого.
Мы уже прекрасно знали, с кем имеем дело.
В стране, где ложь и коварство возведены в закон, верить словам противника было невозможно.
И всё же надежда теплилась.
Она поддерживала нас в эти дни ожидания, как слабый, но неугасимый огонёк в темноте.
Надо заметить, в переговорах об обмене дипломатами советская сторона имела небольшое тактическое преимущество. Трудно сказать, насколько дорог Берии был его друг Деканозов, а вот находившаяся в Москве родная сестра была Риббентропу безусловно дорога.
Благодаря шведским посредникам, советское посольство в Берлине получало информацию о ходе переговоров в Москве с Шуленбургом.
Вечером, как всегда, все слушали Сводку:
Левитан в ней сообщил:
«Днём 1 июля наши войска вели упорные бои на Мурманском, Кексгольмском, Двинском, Минском и Луцком направлениях.
На остальных направлениях и участках фронта наши войска удерживали госграницу и вели борьбу с противником, пытавшимся её нарушить.
На Мурманском направлении наши войска ожесточёнными боями задерживают продвижение превосходящих сил противника.
На Кексгольмском направлении противник в нескольких местах перешёл в наступление и пытался углубиться в нашу территорию. Решительными контрударами наших войск атаки противника были отбиты с большими для него потерями.
На Двинском направлении наши части ведут упорные бои с танками и пехотой
противника, противодействуя его попыткам прорваться к переправам на реке Западная Двина.
На Минском направлении продолжаются бои с подвижными частями противника.
Наши войска, широко применяя заграждения и контрудары, задерживают продвижение танковых частей противника и наносят ему значительное поражение.
На Луцком направлении наши войска остановили наступление крупных соединений противника. В многодневных боях на этом направлении противник понёс большие потери в людском составе и материальной части. I
Осуществляя планомерный отход, согласно приказу наши войска оставили город Львов».
Последнее предложение Левитан произнёс с новыми нотками в голосе – полными трагизма. До этого о сдаче крупных городов он не сообщал. Хотя гебельсята уже во всю трубили о взятии белорусской столицы – Минска и Литовской ССР – Каунаса.
Наконец, ближе к полуночи в ворота постучали. На этот раз – не тревожно, не настойчиво, а чётко, уверенно. Дежурный выглянул – у ворот стояли шведские дипломаты.
Они сообщили: обмен утверждён, отправление – завтра.
Эта весть, которую мы ждали долгие недели, прозвучала как освобождение. Мы переглянулись, но радоваться вслух не стали. Каждый понимал – радоваться ещё рано. Всё могло измениться в любую минуту.
И всё же в ту ночь впервые за всё время войны нам удалось заснуть спокойно.
На утро 2 июля, дня нашего отбытия из Берлина, посольство было опломбировано, а все сотрудники в нескольких составах были вывезены из Берлина.
Последняя встреча с нашим невольным помощником эсэсовцем Хейнеманом произошла, в тот же день, когда мы покидали Берлин.
Прощаясь, он довольно откровенно дал понять, что понимает подлинный смысл проведенной с его помощью операции.
– Возможно, – сказал он, – когда-либо случится так, что мне придется сослаться на эту услугу, оказанную мной советскому посольству. Надеюсь, что это не будет забыто…
Я его горячо в этом заверил…
Что потом будет с Хейнеманом, – неизвестно. Может быть, он погибнет на этой войне, а может, останется невредимым и будет где-то доживать свой век. Может быть, он, как эсэсовский офицер, запятнает себя кровью невинных жертв на оккупированных гитлеровцами территориях и будет скрываться от руки правосудия или уже понесёт заслуженную кару. А может, сумеет остаться в стороне от участия в зверствах гестапо – все может быть.
Но справедливости ради надо сказать, что в эти дни он, пусть не совсем бескорыстно, оказал нам немалую услугу.
На отъезд советских дипломатов пришла поглазеть вся берлинская дипломатическая колония… Все они улыбались… Одни искренне, как американец Моррисон, а другие со злорадством… как вот тот … Ёлло Пукка… как я звал про себя финского посланника.
Его плешивый вид меня мысленно вернул в такой уже далёкий октябрь 1939 года…