ИНКВИЗИТОР. Божьим промыслом. Книга 17. Кинжалы и векселя

Инквизитор

Книга 17

Кинжалы и вексели

Глава 1

Хоть доподлинно он ещё не знал, сколько всего добычи взяли вместе с оловом, – это потом ему Дорфус и Бруно скажут, – но общее представление о трофеях у него уже имелось. Денег было меньше, чем он поначалу надеялся. Да, там, на том берегу, ему казалось, что добыча хороша, но теперь, вернувшись домой, переодевшись в удобное платье и усевшись за стол, барон поудобнее устроил ногу, разложил перед собой бумаги и начал прикидывать. Глядел на мешки с серебром. В столбец справа писал то, что должен, а слева то, что намеревался выгадать из всего оловянного дела. И уже в самом начале подсчётов ему было ясно, что денег опять не хватает. Постройка храма, а также процент, обещанный архиепископу, съедали чуть ли не больше трети вырученного серебра и олова. Барон ещё раз взглянул на мешки, что стояли у стены на чуть прогнувшейся от такой тяжести лавке, взглянул и уже решил окончательно, что этих мешков ему самому, может, и хватило бы на текущие нужды, даже на обстановку замка, но если всё делить по совести… да ещё двадцать тысяч на церковь… Барон некоторое время сидел насупившись и думал, как бы статьи расходов уменьшить. И выход тут был только один:

«Ладно… Церковь строю попроще и попу в Ланн отправлю поменьше! И на оставшиеся хоть проценты чуть погашу».

В общем, главные надежды он возлагал на продажу олова, а не на то серебро, что удалось взять у туллингенцев.

Мария пришла спросить, не надобно ли господину пива или вина до обеда – или греть воду для ванны, и Волков просил пива. Пока ключница подавала ему пиво, барон надумал урезать две огромные статьи, выиграв на том парочку тысяч. Но были ещё долги, бесконечные долги кредиторам, а уж эти кровопийцы не уступят ни одного крейцера. На этих не сэкономишь. Тут даже и надеяться не смей. Ещё четыре тысячи он хотел передать Кахельбауму для выкупа у своего мужика нынешнего скудного урожая. Но теперь думал, что этих денег не будет, а если и будет, то вполовину меньше намеченного. А ещё немалую долю нужно было отдать офицерам и солдатам… Солдатский грош – дело святое. Нет греха хуже, чем обворовывать своего брата-солдата. Это генерал усвоил ещё с молодых ногтей. Со времён бесконечной южной войны перед ним стоял вид одного зарезанного корпорала. Его изрезанное до черепа лицо, руки с отрезанными пальцами, разоблачённое до наготы тело у дороги. Старый и опытный солдат, которому его товарищи доверяли вести дела, как выяснилось, был нечист на руку, заглядывал в общий кошель. И Волков, тогда только принятый в одну из корпораций арбалетчиков, запомнил лица старших товарищей, когда они проходили мимо истерзанного тела, валявшегося у дороги, которое никто не хотел и не собирался хоронить. Ни у кого из солдат тот ветеран не вызвал снисхождения, только удовлетворение, граничащее со злорадством. Мол, козлищу по заслугам. А ты не объедай общий огород. Так и должно быть. И с тех самых пор генерал усвоил, что у братьев воровать нельзя. Так в нём и укоренилась простая догма: можно пороть людей за непослушание, можно вешать на оглоблях за трусость, но нельзя воровать у тех, кто идёт за тебя на смерть. А тот полководец, который был слишком жаден или присваивал солдатские деньги, в другой раз просто не мог собрать хороших солдат или был вынужден платить вперёд и лишнего. Так что каждый, кто был с ним в деле за рекою, мог быть уверен, что получит свою честную порцию, будь то первые его офицеры или самые последние возницы из обоза.

Тут влетела в залу баронесса вместе с сыновьями. Мальчики быстро и заученно идут к отцу целовать длань, делают это и потом, и слова не сказав, убегают куда-то; жена же поцеловала его в висок, быстро, так же, как и дети. Сама раскраснелась вся, дышит часто, словно бежала, сразу к столу садится, и нет бы у мужа спросить, пообедал ли супруг, как его здоровье, – нет, она сразу начинает:

– Каталина, – (госпожа Роха предпочитала, чтобы близкие называли её вторым именем, все в Эшбахте так и делали), – была в Малене! Только что оттуда приехала. Я к ней за перцем заходила. Она говорит, весь город гудит. Улицы чистят так, как отродясь не чистили. Многим торговцам велели менять вывески, страх божий поменять на красивые. А домовладельцев обязали срочно белить дома и заборы. Хоть фасады. Некоторые сами затевают покраски, ремонты, и принуждать никого не надо. Маляры нарасхват.

«Ну что ж, бюргеры не хотят выглядеть самым грязным городом во владениях будущего князя». Волков кивает жене, откладывает перо, а это значит, что он её слушает. А та и рада такому вниманию своего необщительного супруга.

– Свалку, что у рынка, который за ратушей, начали вывозить. Ой, там столько всего… Бургомистр ввёл штраф за брошенных дохлых псов и котов. Колокольню, что у святого Стефана, в которую в прошлом году молния ударила, сейчас уже белят. Все канавы вычищают. Только и разговоров было, что о визите принца. Даже нищие на паперти, и те о том говорят. Говорят, что надо от принца милостыню непременно получить. Говорят, те монеты счастливые будут. Но как только в городе узнали, что вы Фринланд пограбили, так про принца все тут же позабыли. Купцы говорили в ратуше, что вы серебро возами грузили. Говорили, что сами то видели. В городе все стали волноваться, говорить: а не будет ли теперь войны? А другие говорили, что не будет, нет во всём Фринланде никого против вас, и в Ланне нету, и что архиепископ войны затеять не решится. Утрётся, потому как стар уже, куда ему воевать? – тут она засмеялась и осенила себя святым знамением. – Господи, грех так про святого отца говорить. Ну да то не мои слова. Так что войны, говорят, не будет. Да только волнуются люди и говорят, что оттого на реке и уголь, и хлеб подорожают.

Бабья болтовня. Сплетни, домыслы, слухи. О том, что говорила супруга, он и сам знал, а о чём-то мог предполагать. Но иногда бывает полезно послушать, что болтают люди на рынках. Сейчас же из всех городских новостей его интересовала одна, а именно: сильно ли волнуются бургеры и выделит ли от волнения магистрат денег на восстановление графского дворца. Как он мечтал об этом! И жалел он сейчас о том, что до визита принца, даже если и выделятся деньги, дворец восстановить будет невозможно. Разве что только бальный зал. А как было бы неплохо принять принца во дворце Маленов. Принять на положении хозяина. Но Волков отдавал себе отчёт, что это всё мечты, мечты. А супруга болтала неспроста, генерал знал эту женщину многие лета, и видел, что баронессу просто разжигает изнутри пламень нетерпения. И что весь этот разговор она затеяла ради главного вопроса. И она, подвинувшись к нему поближе, сей вопрос и задала:

– Господин мой, и что же, правду говорят, что вы во Фринланде возы денег взяли?

– Госпожа сердца моего, отчего же вы об этом спрашиваете? – в свою очередь интересуется у супруги генерал, хотя заранее знает ответ.

– Ну как же отчего?! – восклицает Элеонора Августа с таким привычным для неё нежданным негодованием. – Мне же ещё вчера Кахельбаум сказал, что от нового архитектора из Ланна приехали мастера и уже наняли рабочих с подёнщиками, уже начали работать в замке, вот я и хочу знать, когда же вы дадите мне денег на покупку мебели.

Генерал смотрит на неё и, не сдержавшись, вздыхает, и от этого баронесса ещё больше распаляется:

– Отчего же вы так вздыхаете, господин мой? Кахельбаум говорит, что ему старший из мастеров сказал, что до Рождества они со всем покончат, и ворота уже поставят, и воду в ров запустят. Надобно мебель уже сейчас заказывать, иначе… – она качает головой с укоризной, – я вас, супруг мой, просто не понимаю… Мебель у хороших мастеров нужно месяцы ждать.

– Ну, значит, подождём, – замечает генерал спокойно, и, видимо, это его спокойствие так сильно досаждает баронессе, что она взрывается.

– Да как же мы подождём? – женщина возводит руки к потолку. – Да Господи! Как же подождём? Я уже не могу тут жить, в этом поганом доме, это хлев, а не дом, от кухни всё время жара, смрад валит, холопы тут же с нами живут, едва не у нас в ногах спят, детям места нет… Я сплю и слышу, как коровы в коровнике испражняются. Вонь от конюшен у нас в спальне, если окно раскрыть. Осталось только на зимние холода скотину в гостиной этой ставить, и настоящий дом холопский получится.

Волков смотрит на свою супругу и снова вздыхает. За последние три дня он мало спал, устал. Спорить с женой у него просто нет сил. Но даже в таком бессильном состоянии он понимает, что нельзя обещать ей, что даст денег на мебель. Мало того что её обманут и она сильно переплатит, так она ещё такого купит, что потом только на камины пойдёт. Жена его была необычайно легка на уговоры и падка на лесть. Ей можно было продать любую яркую или необычную дрянь задорого. К тому же она совсем не понимала ценности денег. Нет, нет… Он не собирался доверять ей такое важное дело, как покупка мебели.

– Дорогая моя, я же вам это уже говорил, до мебели ещё далеко, – наконец произносит Волков. – Давайте сначала постелим полы и обобьём стены. Я и за окна ещё не платил. Как же вы будете ставить дорогую мебель в залы, где в проёмах нет стёкол? Ещё и посуду надо покупать для кухни, и мебель для слуг…

– Господи, – стонет Элеонора Августа. – Так почему же вы не покупаете это всё?

– Я ищу деньги, – отвечает генерал и пальцем стучит по листу бумаги со столбцами цифр.

– Но все говорят, что вы захватили возы денег; неужели у вас не найдётся серебра на окна и на кастрюли для кухни? – недоумевает супруга.

И тогда он качает головой: нет, не найдётся:

– Мне нужно строить церковь.

– Церковь не подождёт?

– Я обещал епископу, что начну. Мне нужны деньги, чтобы заплатить солдатам… Иначе в следующий раз они просто не пойдут за мной. Мне нужно строить новые амбары…

– Амбары? Да зачем вам ещё амбары?! – баронесса возмущена.

– Нужно много амбаров, моя госпожа, – объясняет супруге барон, – мы теряем деньги на каждом урожае, потому что нам негде хранить зерно до хороших весенних цен. А ещё я обещал местным сеньорам, с которыми вы так хотите дружить, что помогу им протянуть дорогу от владений барона Баля до наших Амбаров у реки; а ещё нужно ремонтировать дорогу до Заставы, она там совсем плоха, зимой мы не сможем возить по ней товары, и посему снова будем терять деньги… А ещё я хотел бы закрыть парочку своих долгов, хотя бы самых разорительных… Хотя бы уменьшить их, чтобы не платить адские проценты.

– Господи, да у вас просто тысячи отговорок! Тысячи! – восклицает баронесса в негодовании.

– При чём здесь отговорки? – весь этот разговор начал уже утомлять генерала, все его доводы улетали куда-то в пустоту, как крик с горы. Жена ничего не хотела слушать, в который раз она заводила разговор про мебель.

«Она в упорстве своём неколебимом сравнима с горским пехотинцем или с каким-нибудь ландскнехтом! Впрочем, и те бы у неё ещё поучились!».

И он говорит ей:

– Куда вы так торопитесь с этой мебелью, вы всё бал хотите дать? Так будет вам бал, но позже. Дайте мне замок привести в порядок, чтобы гостей не стыдно было звать.

– Я хочу побыстрее переехать, – заявляет она.

– А я думаю, что вам не терпится давать балы, вот и распирает вас. Хотите дать бал на Рождество. Так я вам сразу говорю – бала на это Рождество не будет, – строго заявляет он.

– Господи, как я устала от всего этого! – она едва не плачет и встаёт.

«Наконец-то!». Он снова берёт перо и заглядывает в бумаги. Но работу опять приходится отложить, так как у стола появляется Мария.

– Господин, прикажете подавать обед?

– Да, подавай, – он проголодался и поэтому кладёт перо. – И пива ещё мне принеси.

***

После обеда посуду со стола ещё не всю убрали, а уже пришёл Дорфус, принёс расходы. Фрахт лодок, что перевозили трофеи и людей через реку, найм дополнительных телег. То деньги были небольшие. А вот потом пришёл Карл со списками участников дела и их долями. И тут уже суммы стали солидными. Взяли один мешок с лавки, серебро рассыпали по всему столу, начали считать. Так вот, почти весь мешок на те выплаты и ушёл. Брюнхвальд и Дорфус уносили деньги и были довольны. А когда уже прощались, генерал и говорит:

– Карл, нужно кого-то отправить в Ланн.

– В Ланн? – переспросил полковник.

– Долю архиепископу отвезти. И тянуть с тем нельзя, деньги попу должны прийти быстро, пока он волноваться не начал.

– Ах вот как? – говорит Брюнхвальд. – Ну, может, тогда Неймана отправим? Ему можно доверять, к тому же он расстраивался, что его не взяли на дело.

– Да, отправьте его. И с ним человек шесть кавалеристов. – соглашается Волков.

– Позову его сейчас же. Поговорю с ним, завтра на заре будет с людьми у вас, – обещал Карл. И они с Дорфусом ушли, унося почти полный мешок серебра.

«Нынче у трактирщиков и девок будет весёлая и прибыльная ночь».

А барон звал Гюнтера в помощники и, снова рассыпав по столу монеты, стал отсчитывать долю архиепископа. И думал при том, что если ещё из оставшегося серебра вычесть то, что надобно на церковь, то мешков-то почти и не останется. Правда, у него была ещё целая куча олова, но и из него часть надобно было раздать кредиторам, а на часть купить для замка кое-что необходимое в первую очередь. В общем, денег ему опять не хватало.

Глава 2

Утром, на рассвете, как и было оговорено, к нему пришёл капитан Нейман, и с ним было шесть кавалеристов, готовых к отъезду. Волков дал Нейману указания, телегу, деньги и письмо, которое велел отдать лично в руки Его Высокопреосвященству: всё, вези. И тот уехал довольный: всё-таки повидать архиепископа знаменитой земли, да ещё и поговорить с ним не каждому выпадает. Сам же генерал сел завтракать. Вообще-то ему бы в Малене быть желательно, когда там делаются большие дела. Всё-таки приготовления к приезду принца – дело важное. Но барон ждал племянника с отчётом. Он хотел знать, что там с его оловом. Приехало ли оно, выгружено ли. Также генерала интересовало, что говорят в кантонах по поводу его славного дельца во Фринланде. Учитывая, что многие в тех местах его до сих пор недолюбливали, он немного опасался, как бы не вышло каких неприятностей с его оловом. На реке после его «подвига» должны были пойти разговоры, появиться недовольные, поэтому Волков хотел знать, что болтают на пристанях купчишки да лодочники. В общем… в Мален он так в этот день и не собрался. Решил дождаться Бруно. А пока того не было, написал письмо сеньору, в котором рассказал о своём походе против туллингенцев. Еще в этом письме барон упомянул Брунхильду и её отказ возвращаться в Вильбург. Он понимал, что сеньор беситься будет, да что тут поделать? Конечно, герцогу, наверное, уже через день доложат о случившемся, но и его версию курфюрст должен знать.

Надо было доехать до замка, посмотреть, что там делается, поговорить с мастерами, но он нашёл себе отговорку: мол, я уеду, а Бруно приедет. И остался дома, полагая провести день в приятном безделии.

А дом был и вправду мал для его растущей и шумной семьи, младшему сыну что-то в это утро не нравилось, он не мог заснуть и плакал в детской наверху, нянька никак не могла его утихомирить. Жена в раздражении топала по лестнице, ходила её ругать. С кухни несло стряпнёй. Мария бранила помощниц. Старшего и среднего учитель усадил за стол для обучения, шепнув отцу, что сыновья при нём на удивление послушны и старательны: вот бы так всегда было. Волкову не казалось, что сыновья послушны. В общем, в доме царила суета наступившего дня. Барон же сам сел напротив своих наследников и снова принялся писать цифры в столбцы. Вчера они с Гюнтером приблизительно подсчитали то, что осталось после выплат, и он в список расходов внёс постройки новых складов и амбаров у реки, а также прокладку дороги. И тут вспомнил про ларь, про который поначалу совсем позабыл. Он приказал принести себе ларец и начал с интересом разбираться в бумагах, выкладывать их на стол, раскладывая в стопки. Разглядывал каждый клочок бумаги. Кто выписал, как можно погасить… всё изучал. Векселя и расписки, что можно было обналичить без хлопот, откладывал в отдельную стопку; что нельзя или с чем было не всё ясно, небрежно бросал в общую кучу. Тех векселей, из которых можно было хоть что-то выжать, набралось на четыре тысячи двести двадцать шесть монет, и это чистыми, без интересов менял и дисконтов. Ну что ж, это было очень даже неплохо: ремонт дороги до Заставы, может, чуть больше. После того как он разобрался с расписками и векселями, решил взяться за тетрадь. Но из неё ничего нельзя было выручить. Простая долговая тетрадь. Но он был рад и тому, что нашёл. И тут одна интересная мысль пришла генералу в голову. Он даже встал и прошёлся по зале, вышел во двор, где конюхи как раз чистили его коней. Нашёл к чему придраться, конечно, но так – без строгости. И весь остальной день он провёл в безделии, в несильном волнении обдумывая то, что пришло ему в голову. Он думал, что это может обернуться для него тысячей, а может, и парой тысяч монет. Теперь он ждал Бруно. Но вместо него пришёл Ёган, поздравил его с удачным набегом на соседей, а потом стал говорить о делах и о том, что надо выкупать хлеб у мужика, не то он его продаст купчишкам заезжим, а те и рады будут.

– Надо, надо, – соглашался генерал, – дай мне всё посчитать, хочу знать, сколько денег остаётся на покупку. А сам завтра езжай и погляди местность от Солдатских полей до границы с Балями.

– А чего их, эти буераки, смотреть? Хрена там не видели мы?

– Дорогу будем класть. Нужно прикинуть, во что она нам станется.

– Недёшево она нам встанет, – сразу заверил его староста. И бурчит дальше: – Там же одни колдобины и овраги, а что ни холмик, так кустом зарос так, что не продраться.

– Знаю, – сухо отвечает барон. Ёган не меняется. – Вот езжай и посмотри, как дорогу проложить, чтобы подешевле было.

– А нужна она нам там? – ещё больше раздражает генерала его старый слуга.

– Сеньоры с запада хотят свой хлеб возить в наши Амбары.

– Так пусть сеньоры сами дорогу и ложат, – решает Ёган. – Чего нам-то корячиться?

– Ложат! – уже раздражённо повторяет за ним господин. – Всё умнее ты и умнее с годами становишься, советы всё лучше и лучше у тебя. Жаль, что на приёме у Фезенклеверов тебя со мной не было, а то бы ты там всем сеньорам всё и разъяснил бы, – и так как слуга смотрит на него и хлопает глазами, Волков и завершает разговор: – Езжай, говорю, и погляди, тебе потом с дорожным мастером дела вести.

Ёган вздыхает, как вздыхал ещё при первых их встречах и уходит, почёсывая темя ногтями, барон же остаётся ждать племянника. А тот появился лишь под вечер, уже после ужина.

– Ну, что с оловом? – сразу начал генерал, лишь поздоровался с Бруно, который немного добавил ему волнений своим видом.

Рассеянный молодой человек его успокоил:

– Не волнуйтесь, дядя, с вашим оловом всё в порядке, его уже хотят купить. Всё, – из-под колета племянник достал листок бумаги, где были записаны цифры: и количество выгруженных слитков металла, и его ориентировочная цена. И сумма генерала устроила. Он на такую и рассчитывал. Но Бруно говорит: – Только вот не думаю я, что его сейчас надобно продавать. На реке только и разговоров про ваш пияж (грабёж), – он всё чаще употреблял наречие, распространённое за рекой и в королевстве; в кантоне и вообще на реке многие говорили на этом языке.

– Да? И что говорят? – интересуется генерал.

– Болтают всякое, говорят о возможной войне между Ланном и Ребенрее. Но в этом больше сомневаются, говорят, что архиепископ стар уже, ему не до войн, а вот в том, что теперь цены на олово на Марте вырастут, в это охотно верят. Кроме Туллингена здесь, в верховьях реки, никто оловом не торговал. Они тут хороший барыш на том имели. Так что через месяцок мы продадим олово дороже. Может, процентов на двадцать. Хотя хранение выйдет недешёвым, за арендованный пирс придётся раскошелиться, но всё равно мы будем в большом выигрыше. А если деньги нужны срочно, – он кивает на листок бумаги, – вот.

– И кто покупатель? – интересуется генерал, снова поглядывая на сумму.

– Тесть с товарищем, – отвечает молодой человек.

– Наверное, долю тебе с покупки обещали? – догадывается барон.

– Обещали, обещали, – соглашается Бруно, а потом смеётся: – Мне все доли обещают, но я им сразу сказал, что вы не олух рыночный, вы хорошей цены подождёте. Они с этим согласились. Говорили, что вы не чета местным баронам.

Волкова не трогают похвалы, он кивает, но интересуется другим:

– А что ещё болтают на реке?

Бруно вздохнул и отпил вина.

– Да разное про вас, много говорят.

– Что?

– Да что Вепрь против ваших злодеяний – дитё сущее, – племянник, конечно, повзрослел. Когда женился, ноги были тонкие, шея тоже. Теперь уже молодой муж, полный сил, отец семейства. – Вы куда как зубастее.

– Пусть болтают, – да, это ему на руку. Этот, как выражается племянник, пияж только укрепит его авторитет в верховьях Марты. Но ждал барон племянника не для того, чтобы собрать речные новости. – Ладно. Значит, ты своему дружку оставь все дела, а сам собирайся. Будет для тебя большое дело.

– Что за дело? – сразу интересуется племянник.

– К тетке поедешь.

– К графине? – Бруно заинтересован.

– Да, отвезёшь в Ланн те векселя, что я захватил у туллингенцев. Попробуй выручить за них что-нибудь. Четыре тысячи двести – это только векселя на предъявителя, то бумаги лёгкие; остальные – целевые или именные, тут уже нужно понимать, какой дом согласится свой вексель подтвердить.

– А в Малене разве у вас нет хороших банкиров? – удивляется Бруно. – Чего в Ланн-то катить?

– Нет, в Малене никого нет такого, кто сможет со всеми бумагами разобраться. Тут, – он придвигает к племяннику ларец, – бумаги разных домов, разных земель. В нашем захолустье обязательства всего пяти-шести домов хождение имеют, а в Ланне со всех земель бумаги оборачиваются.

– И вы знаете, к кому мне обратиться? – видно, что эта не очень-то простая задача не по душе молодому человеку.

Генерал задумчиво кивает:

– Да… Есть там один… господин. Раньше звали его брат Родерик. Важный пост имел при архиепископе. Интриган и ловкач ещё тот. Теперь зовут его Цумеринг, и он нынче лицо мирское. В общем, поп-расстрига, – Волков вспоминает этого человека. – И несмотря на это, этот Цумеринг – доверенное лицо Его Высокопреосвященства. Он ведёт его личные дела по имениям и собственности.

– О! – удивляется племянник.

– Да, человек он не маленький, – продолжает генерал. – Вот к нему ты с этими бумажками и поедешь.

– Примет ли? Не заставит ждать неделями? – сомневается племянник.

– Не заставит, тётушка твоя о том похлопочет.

– Графиня?

– Она, – Волков кивает. – Брунхильда у него в большой чести. К ней обратишься. Познакомься с Корнелиусом Цумерингом, он влиятельный человек. Попробуй завести с ним дружбу, – Волков надеется, что тот поможет ему с захваченными векселями. – Пообедай, тетушка тебе поможет, я ей напишу.

– Хорошо, дядя, только домой заеду, с женой попрощаюсь – и в путь, – соглашается племянник.

– Нет, тянуть нельзя, – чуть подумав, отвечает ему дядя. – Туллингенцы могут вспомнить что-нибудь, писать в банки и отзывать векселя. Надо ехать сейчас.

Кажется, эта поспешность не радует молодого человека. Волков это замечает.

– В чём дело, Бруно? Что не так?

Племянник молчит сначала, а потом и произносит:

– Урсула.

– Что с нею? – Волков, признаться, давно не видал жены племянника. – Не больна ли?

– Да нет вроде. Она перестала со мной говорить…

– Говорить перестала? – не понимает генерал.

– Стала меньше разговаривать. Ужины себе в покои просит. До себя не допускает… Нет, допускает, но сначала молится… В церковь стала ходить ежедневно.

– И что же тут такого? – рассуждает генерал. – И что плохого, что она в церковь ходит? Хуже будет, если женщина в церковь ходить перестанет. Церковь бабам разум на место вставляет, так что радуйся, – Волков совсем не хотел вникать в отношения племянника и его жены. «Блажь всё это! В церковь ходит, ужин в покои просит. Мало ли что у бабы в её женской голове происходит. Какой дури там только не сыскать! Ему бы с моей пожить, тогда, может быть, и радовался бы, что его жена мало разговаривает». Но отмахнуться от этого всего Волков не мог. Урсула и Бруно связывали Эшбахт и кантон Брегген не хуже, чем общая выгода. И разлад, хоть какой-то, с семьёй Райхердов был владетелю Эшбахта совсем не нужен. – Она не похудела?

– Нет вроде, – отвечает племянник.

– Не беременна?

Бруно пожимает плечами: Бог её знает:

– Ничего не говорит.