ИНКВИЗИТОР. Божьим промыслом. Книга 17. Кинжалы и векселя

– Перед отъездом напиши ей письмо. Ласковое, – предлагает племяннику генерал. Он видит, что разлад с женой серьёзен. – А в Ланне купи ей подарков. Самую лучшую ткань купи, какую сыщешь, золото, чулки из шёлка, не знаю, что она у тебя любит. Может, конфеты, может, пряники печатные. В общем, не скупись. А как приедешь, так непременно поговори с нею. Женщин трудно понять, даже разговаривая с ними, а уж ежели не говорить, так вовсе понять невозможно. Если нужны деньги, я тебе дам.

– Деньги у меня есть. Спасибо за совет, дядя, – Бруно понимает, что разговор окончен. Он встаёт.

– Надо было тебе ехать с Нейманом, – размышляет генерал. – Ладно, пусть Рене найдёт тебе пару людей в сопровождение. Поцелуй матушку, передавай привет графине. Я напишу тебе письма к ней и к Агнес, завтра утром заберёшь, я оставлю тебе их – возможно, на заре уеду. Как вернёшься из Ланна с подарками для жены, так мы ещё поговорим о твоей Урсуле.

Так и вышло: едва стало светать, как он уже был в карете и ехал к Малену, так как дел у него было очень много. Принц приезжает. Возможно, будет уже через неделю.

***

– Ну, после тех слухов, что взбудоражили весь город, я уверен, что деньги на храм у вас есть, – произнёс отец Бартоломей без тени улыбки.

Волков сразу с дороги поехал в собор, где епископ только что отслужил и теперь собирался домой. Он как раз переоблачился в ризнице в повседневную одежду.

– Да, деньги отложены, – так же серьёзно отвечал ему барон. Он, правда, не стал уточнять, что пока только половина, остальное у него будет лишь после продажи олова, – Место выбрано, можно начинать строительство. Всё к тому готово.

– Пришлю к вам брата Марка. Не будем тянуть… Люди ваши заждались хорошего храма и истинного пастыря. Я вам найду доброго отца, – обещает святой отец, надевая на голову шапочку. Тут же продолжает: – А что же беглянка ваша? Ищете?

Это был последний вопрос, который генерал хотел бы услышать; он не сразу на него ответил, а дождался, пока они выйдут из ризницы, и лишь тогда сказал:

– Нет, велел не искать её.

И тут вдруг брат Бартоломей остановился и говорит ему:

– Удивили вы меня. Думал, в ярость впадёте, злиться будете. Искал слова для вразумления вас. Да, видно, Господь вас и без меня вразумил.

– Вразумил. А в ярость я впадал, и злился, – отвечает генерал, тоже останавливаясь.– Хватит. Решил не искать их – и так дел много, не знаю, как всё успеть. Пусть живут, как Господь положит.

– Храни вас Бог; отпустите её, отпустите, у неё и так жизнь не была сладкой, – епископ крестит его. – А то, что деньги на приход пошли с воровства, то, конечно, плохо.

«Отпустите её… – Волков ничего на то сказать этому доброму попу не может. – Ну хорошо, отпущу!». Но знает, что сказать насчёт денег.

– Ну… Господь, полагаю, меня простит, дело-то богоугодное, – замечает он.

Святой отец лишь горько усмехается в ответ, потом же они начинают говорить о делах:

– О праздничной мессе не беспокойтесь, друг мой, певчих по всем храмам собираю в один хор, сейчас каждый день новые гимны учат, капельмейстер брат Адриан дело своё знает, думаю, подивим вашего принца; колокола на всех колокольнях сейчас проверяем, кое-где новые колокола вешаем, звонарей учим новым звонам, так что звон тоже будет, думаю, не оплошаем пред сыном княжьим.

Уж за кого-кого, а за отца Бартоломея Волков точно не переживал. И поэтому задерживаться у него не стал. Поехал дальше. И у Кёршнеров после обеда собрал своих друзей, чтобы узнать, как идут дела. Но заметную часть времени собравшиеся интересовались делом, свершённым им во Фринланде, а также обсуждались те слухи, что ходят в городе. Но когда генерал спросил у Фейлинга о том, как ведут себя Малены, то Хуго сказал, что ничего не знает, никто из важных Маленов ему последнее время на глаза не попадался, видно, разъехались по своим поместьям, затаились, но их стряпчий Бельдрих, извечный их холуй со времён старого графа, ходит гоголем, никого не боится и ведёт дела в суде. Он сам его видел не далее как вчера у городского суда.

«Стряпчий Бельдрих… Да, он может знать то, что знать надобно и мне тоже».

– А этот Бельдрих, он не товарищ некоему адвокату Кристофу Альбину?

– Так одна шайка! – воскликнул Кёршнер. – И Бельдрих, и Альбин, и… этот, как его?! – он потряс рукой, прося помощи, но так как никто ему не помог, вспомнил сам: – … Браун! Точно, они с судьями и выпивают частенько, разбойники истинные, все повязаны, уверяю вас, и действуют дружно, как банда… Я так знаю их хорошо, дважды с этой компанией в судах встречался.

Барон кивает.

«Теперь понятно; а как надобно, так для Гейзенбергов делишки обделывают не только в судах!».

А потом генерал стал говорить о том, что надобно ему как-то от города получить деньги на ремонт дома, но все собравшиеся на сие его желание смотрели кисло, не очень-то верили, что такое возможно. А Кёршнер ему и сказал:

– Виллегунд жаловался, что он от города едва может на приветственный обед в честь принца деньги получить. Казначей и консул говорят, что казна опустошена улучшениями и чистками в городе, – и он добавил: – А если у принца свита не очень велика, то я, как и договаривались, почту за честь принять его у себя.

Нет, он не собирался так просто отступать. Ему нужно было поговорить насчёт этого с сенатором Виллегундом, которого сегодня не было. Иначе после визита Его Высочества у него не было бы даже предлога просить денег на ремонт дома, который городу никак не принадлежит.

Глава 3

А к вечеру, когда они остались с четой Кёршнеров, сначала Дитмар рассказал ему, что на снос Хирморских трущоб магистрат денег пока не дал, всё серебро, что было, они направили на очистку канав у западной стены и городского ручья от хлама и падали, а также на ремонт и покраску зданий. А уже после Кёршнеры по-родственному стали выведывать у него подробности его мести туллингенцам. Особенно и Дитмар, и Клара хотели знать, правду ли говорят, что он захватил возы серебра. На что генерал лишь махал рукой в разочаровании: Господи, да какие там возы. И рассказал им, что прибыль с того дела, конечно, будет, да не такая, как он надеялся.

– Так – проценты погасить да ворота в замке поставить.

– Значит, достраиваете дом свой? – радовалась Клара.

– Да, но на отделку и мебель ещё нужно серебра, и на всякую домашнюю мелочь; надо ещё тысяч двадцать, по моим расчётам. А может, и более.

– Ох, ох, ох, – качал головой купец соболезнующе. – Уж как я вас понимаю, дорогой родственник, как понимаю. Батюшка мой, да и я ещё сам, в этот дом целые состояния вложили, а в замок-то ещё больше денег надо.

– Ну а ваши дела как идут? Как кожи? Продаются? – Волков желает чуть отвести разговор от баснословных «возов серебра».

– Ох, что и сказать, – вздыхал Кёршнер, – как мне дом Его Высочества отказал в подрядах, думал, дела будут худы, но слава Богу и вам, дорогой барон, теперь у нас есть река, и речные купчишки выручают, выручают… Сейчас как раз с одним таким купцом договариваюсь на годовые поставки. Хоть и цена никудышняя, но деньги будут верные и вперёд. В общем, Бог милостив, без хлеба не останемся.

– Ну и то хорошо, – говорит генерал и тут краем глаза замечает, как в столовую вошёл человек, он оборачивается и видит… Альмстада.

И это удивляет Волкова: лакей не доложил о том, что пришёл Ёж. Пришёл и вошёл в залу без позволения. Барон смотрит на хозяина дома: так и должно быть? А тот, в свою очередь, поясняет:

– А, так это наш Альмстад!

Ёж кланяется Кёршнеру и Волкову. А Дитмар и спрашивает:

– Герхард, ты ко мне или к господину барону?

– И к вам, и к господину барону, – отвечает Ёж.

И тогда Волков встаёт, и они с Ежом выходят из столовой и идут на гостевую половину дома, в покои, которые генерал считает уже чуть ли не своим домом в Малене.

А Альмстад изменился… Сменил костюм. В Эшбахте и он, и Сыч, выделялись своей одеждой. Носили часто такое платье, какое носят люди, принадлежащие к военному ремеслу. Они облачались в стёганки и куртки, кавалерийские сапоги, так как много времени проводили в седле, земля-то немаленькая. Всегда были при железе, носили дорогие шапки с перьями, перчатки, всячески подчёркивая свою принадлежность к власти. Теперь же он стал похож на горожанина. Куртейка какая-то, штаны по городской моде, башмаки, шапчонка в руках. Всё добротное, из хорошей материи, но без излишеств. То ли писарь рыночный, то ли приказчик в лавке.

– А ты, я вижу, переоделся.

– Ну а как иначе, экселенц? – отвечает Альмстад посмеиваясь.

– Приживаешься?

– Стараюсь, иначе буду бросаться в глаза. А надобно быть невзрачным.

– А что у тебя с Кёршнером? – Волков садится сам за стол и указывает Ежу на стул: садись.

– Ну так, чтобы на трактиры не тратиться, я иной раз сюда заходил – похарчеваться, да и на ночлег. Меня пускали по старой памяти, я же тут ночевал с Сычом раньше. А тут как-то заметил меня сам Кёршнер у дома, оказалось, он меня помнит, ну и поговорили с ним. Он на вид хоть и толстяк толстяком, но человек, как выяснилось, неглупый.

– Да уж неглупый, глупцы состояния, оставленные отцами, проматывают, а он только приумножает, – замечает генерал. – И что же, он что-то просил у тебя?

– Так… Кое-что, – скромно отвечает Альмстад, видно, не хочет раскрывать секреты хозяина дома. – Мелочи всякие.

Нет, нет… Генерал всё хочет знать:

– Так о чём он тебя просит?

– Ну, присматривать за его приказчиками, не сильно ли жируют. У кого жена что носит, да какой у кого дом, да какой конь… – вспоминает Герхард. – Думает, не сильно ли его обворовывают.

– И всё?

– Ну… Есть у него ещё одна бабёнка… Дама, так сказать, сердца. Вдовушка. Такая… – Ёж улыбается и качает головой. – Горячая вдова. Он с нею в купальнях познакомился.

– Ах вот как, – удивляется генерал; он-то считал, что Кёршнер больше любит паштеты и вырезки, ну и свою замечательную Клару, а тут вон что…

– Да, и он всё боится, что к ней кто-то захаживает.

– И что же?

– Ну говорю же, бабёнка очень аппетитная, – продолжает Ёж всё с той же усмешечкой. – На такую многие позарятся. Она вовсе не бедна, у неё дом доходный, и ещё при доме том склад и конюшня, всё это она сдаёт, но как ходила в купальни, так и ходит, только теперь тайно, по вечерам. А купца нашего привечает, он на неё серебра не жалеет.

– А Дитмар волнуется, не имеет ли его зазнобу ещё кто?

– Так вот же… – соглашается Ёж. – Вроде не дурак, нашёл бабу себе где? В купальнях! Так чего же ты от такой хочешь? Чтобы верной тебе была? Конечно, ей подол кто-то нет-нет да и проветрит, не будет же ещё не старая баба сидеть да ждать, когда он заявится. А он, вишь, волнуется.

– Может, у него к ней чувства воспылали?

– Как есть, экселенц, как есть… – соглашается Альмстад. – Это как с Сычом. Тот тоже был человеком, а как эту свою молодуху повстречал, как поженился, так разом умом тронулся от ревности. Всё следит за ней и следит. Всё волнуется, что ей кто-нибудь вставит.

– Ревнует её, да… – это генерал и сам замечал. – Есть такое.

– Не то слово, – продолжает Ёж. – Бывало, заеду за ним поутру, поедем куда, а он отъедет от дома, свернёт в какой буерак и говорит: давай посидим. И вот мы сидим, а он не говорит, чего сидим, не хочет, только мордой бледнеет, как от злости, такая в нём лютость, а как высидим положенное, ну, что он там себе отвел, так едем обратно к нему домой. Значит, жену с хахалем заставать.

– И что, застали? – смеётся Волков.

– Нет, – Ёж тоже смеётся. – Не застали, и тогда его попустило немного на время. Отходит он, значит, когда жену не поймал. Вот и с господином Кёршнером так же, только без ярости. Он малость попрохладнее Фрица нашего будет. Ну а я ему помогаю, и живу тут теперь, и столуюсь.

– Ну да, – понимает генерал, – чего же не помочь хорошему человеку, тем более если он и платит к тому же.

– Ну, есть такое дело, приплачивает мне толстяк немного, – на этот раз нехотя соглашается Альмстад.

– Ну хорошо, хорошо, – кивает ему Волков, – ладно, давай про наши дела поговорим. Что узнал про Альбина?

– Угу, – кивает Ёж. – Кристоф Альбин. Вызнал я про этого адвоката всё, что смог. В общем, обычный стряпчий. Состоит в гильдии адвокатов. С голоду явно не пухнет.

– Адвокаты, как и вши, – замечает барон, – голодными не бывают.

– Да, это точно. Дом у него хороший, на Старых свинарниках. Коляска имеется.

– Дом на Свинарниках? Там, у западной стены, места хорошие. – вспоминает барон.

– Кухарка, лакей, конюх и ещё сопляк один, секретарь его, – продолжает Альмстад, – парень на побегушках. С ним на суды ходит, бумажки ему подаёт. Носит записки.

– Ну понятно, понятно. А что-нибудь необычное?

– Да ничего, – пожимает плечами Ёж. – Всё как у всех, любит пожрать хорошо со своими дружками-адвокатами, у них своя харчевня есть недалеко от ратуши… Там же суд рядом и лавки нотариусов.

– «Пьяный писарь», наверное, – говорит Волков, он знает эту харчевню. Это заведение с неплохой кухней.

– Точно, точно, – соглашается Альмстад. – «Пьяный писарь».

– Значит, ничего особенного?

– Ничего, – качает головой Ёж. – Разве что не женат он, хотя пора бы ему. Уже за тридцать лет.

– Не женат?

– Ни жены, ни детей, – подтверждает Герхард.

– А что-нибудь узнал про его дела с Маленами?

– Только то, что он защищал их интересы в суде, вот как в том деле, когда госпожа графиня, сестрица ваша, судилась за дом, так он там, по-моему, от Раухов был, кажется, я могу уточнить, ежели надобно будет.

– Ах, от Раухов, значит? – повторяет барон задумчиво и машет рукой: нет нужды уточнять. Не было никакой разницы: от Раухов ли, от Гейзенбергов ли, или был тот адвокатишка от Ульбертов с Займлерами, всё это были Малены, его лютые враги, какие бы фамилии и гербы они ни носили.

– Господин, – прерывает его мысли Ёж. – Ещё, может, что нужно разузнать про адвокатишку?

– Теперь про другого, – вспоминает генерал. – Теперь ещё узнай про Бельдриха, он тоже адвокат. Деньги тебе нужны?

– Конечно нужны, экселенц, моё ремесло расходное, тому крейцер, другому два, глядь, талер и разошёлся.

Волков понимал, что большую часть денег из тех, что он Ежу выдал ранее, тот конечно же, не потратил, тем более что живёт и столуется пройдоха у Кёршнеров, но всё равно протягивает ему пять монет и напоминает:

– Адвокат Бельдрих. Ты разузнай про него. Будем думать, будем решать, с кем из них поговорить по-хорошему; надо выбрать одного, а для этого надобно знать, кто из них осведомлён лучше.

– А что мы хотим узнать от них? – интересуется Альмстад. – Главный-то вопрос каков?

– Вот ты болван! – генерал смотрит на своего человека с укором. – Неужто непонятно? Во-первых, нам нужно вызнать, где они прячут Ульберта.

– Вепря? – уточняет Ёж.

– Вепря, – подтверждает генерал. – А во-вторых, выяснить, кто из горожан продолжает служить Маленам.

– Ну что же, выясним, – обещает Ёж. А после прощается и уходит.

«К Кёршнеру пошёл, про зазнобу его банную рассказывать», – подумал Волков, а после звал Гюнтера, чтобы тот нёс воду помыться перед сном.

Глава 4

Утром же он должен был извиниться перед Кёршнерами и сообщить, что завтракать с ними не будет. Сказал, что у него дела. А сам отправился на почту, где забрал некоторые письма, а после поехал с фон Готтом завтракать как раз в харчевню «Пьяный писарь», где его ждал Кляйбер, который ему и доложил:

– Всё сделал как вы велели, господа обещали быть.

Так и вышло: пока Волков выбирал стол, пока заказывал блюда и напитки, разглядывая заодно посетителей, по виду всяких судейских, появился Хуго Фейлинг со своим родственником, вторым человеком в фамилии Альфредом. А генерал меж тем думал, как угадать, есть ли тут сейчас адвокат Альбин или адвокат Бельдрих. Хуго уже почти отошёл от ранения, даже поправился немного, и теперь только шрамы на руке напоминали о том деле. Он для того, кажется, специально перчатку не надевал.

– Я видел графиню, она передаёт вам привет, друг мой, – сказал генерал, предвосхищая желание Фейлинга поболтать о красавице.

– Правда? – по-детски обрадовался тот. И тут же добавил то ли обиженно, то ли печально: – Она мне совсем не пишет. Прислала лишь коротенькое письмецо – и всё. Как она поживает?

Даже его собственный брат посмотрел на него осуждающе: как же противно вы это говорите, братец!

– Она после этого случая стала необыкновенно набожна, – отвечал ему генерал, чтобы успокоить. – Последний раз я видел её в монастыре, перед отъездом, – он, конечно, не стал говорить Хуго, что в тот раз, когда они виделись, графиня была совсем без одежды. – Я знаю, что графиня провела в монастыре всю ту ночь.

– Это меня совсем не удивляет, – сказал Хуго. – Она пережила ужасные минуты. А граф что?

– Его Высокопреосвященство лично озабочен судьбой графа, он предложил графине взять чадо на воспитание в один из лучших своих монастырей, – сообщил ему барон. – Я рекомендовал ей принять предложение.

– Так это прекрасно! – сказал тут Альфред Фейлинг. – Всем известно, что нет в мире лучше образования, чем то, что могут дать монахи. А у архиепископа Ланна и монастыри хороши будут, а значит, и монахи умны.

И генерал, и брат его с этим соглашались: да, да, всё именно так. А тут как раз появился в заведении и сенатор Виллегунд, и был он не один, а с каким-то господином, и Волков тут же отвлёкся от печальной физиономии Хуго, так как Виллегунд стал его с тем человеком знакомить.

– Господа Фейлинги, вы этого человека знаете; господин барон, разрешите вам представить: сенатор Гумхильд.

Волков не стал изображать из себя вельможу, он встал и протянул руку для рукопожатия:

– Сенатор!

– Барон! – Гумхильд сразу вцепился в его руку так, что генерал испугался, как бы он не стал её лобзать прямо тут при всех. А сенатор без всяких обиняков заявил: – Все готовятся ко встрече принца. Надеюсь, что смогу быть полезен. Готов внести, так сказать, свою толику.

– Мы всегда рады новым друзьям, – отвечал Волков со сдержанной улыбкой. Он сразу заметил, что Фейлинги встретили господина Гумхильда без особого восторга. Тем не менее продолжал:– Прошу вас, сенатор, присаживайтесь, я распоряжусь подать посуду для вас.

А когда пришедшие рассаживались, Альфред наклонился к генералу и заметил тихо:

– Его в сенат проводили Гейзенберги. Он их человек. Это либо перебежчик, либо шпион.

Волков кивнул: я понял. Тем более что Виллегунд, когда разносчики принесли блюдо с жареными колбасами и раскладывали их гостям, тоже успел ему прошептать:

– Вчера просил меня, чтобы я его вам представил, уж очень настаивал, говорил, что хочет быть полезен. А я подумал, что лишний голос в сенате нам сейчас не помешает. Вы уж извините меня за подобную вольность, господин барон.

И ему генерал кивнул: хорошо. Ну и решил проверить, что за человек пришёл к нему на обед.

«Перебежчик или шпион?».

И начал, едва только лакеи ушли и у него появилась возможность говорить:

– Господа, я не знаю точно, когда приедет принц, но думаю, что у нас уже не очень много времени.

– Да, да, немного, – неожиданно для всех подтвердил его слова Гумхильд. И когда все поглядели на него, он пояснил: – Говорят, что принц со своей свитой уже через два дня направится в Штральсвахен.

Это небольшое местечко находилось в двух днях пути от Малена.

– Откуда же вы знаете об этом? – поинтересовался Альфред Фейлинг.

– Знаю потому, что Исидор Раух фон Шойберн и Ханс Теодор Ульберт выехали в Штральсвахен ещё вчера, – спокойно поедая колбасу, отвечал ему сенатор. – Полагаю, что господа Малены списываются с кем-то из свиты принца. Они знают всё о его перемещениях.

Эта информация даже Волкова обескуражила, что уж говорить о других господах.

– Наши Малены поехали навстречу принцу? – удивился вслух Хуго Фейлинг.

– А что вас удивляет, господин Фейлинг? – в свою очередь спрашивает у него сенатор Гумхильд. – Наши Малены и Малены вильбургские – родственники, отчего же им не поддерживать отношений?

На это Фейлингу возразить было нечего. И тут все почувствовали себя несколько неловко.

– И что же Раух с Ульбертом скажут принцу? – интересуется Хуго.

– Не знаю, господа, не знаю, – сенатор говорил и с удовольствием ел. Тут он вытер губы салфеткой и взял кружку с пивом. – Возможно, они будут уговаривать принца не посещать наш добрый город, а возможно, будут просить принца не знаться с господином бароном. Ну, хотя бы публично. Трудно сказать, что они задумали, но и первое, и второе осуществить им будет непросто. Уже всем известно: и сам курфюрст, и его наследник к нашему почётному маршалу, – тут сенатор отсалютовал генералу кружкой, – благоволят. Думаю, что господа Малены реально будут претендовать на место в свите юного князя. Не более того.

Скорее всего, сенатор был прав. Никакого серьёзного урона они причинить не могли, но вот то, что это крысиное семейство не сдаётся, что они продолжают вредить ему как могут, противостоять даже там, где он считал своё над ними превосходство полным, это Волкова почему-то раздражало. Раздражало – это мягко говоря. Он немного подумал… А впрочем, почему они не смогут навредить? С чего это он так решил? Возможно, они попытаются помешать празднованиям в честь приезда принца. Сорвать шествия, устроить беспорядки, какими-нибудь сварами, драками помешать обеду или балу. Попытаться убить кого-нибудь. Если они среди бела дня решились напасть на Брунхильду и юного графа, если они не побоялись устроить штурм дома Кёршнера, чего им стесняться тут? От этих мыслей у него портится аппетит, он не сдерживается, комкает салфетку и бросает её на стол. И тут же понимает, что все за столом глядят на него и что ему нужно демонстрировать уверенность в себе. Нужно что-то сказать им, и он находит неплохой вариант, хорошую тему. На первый взгляд этот вопрос никак не пересекался с противодействием Маленов, он, наоборот, подчёркивал то, что генерал не очень озабочен этим противодействием. Но это ему сейчас и было нужно.

– Друг мой, – он обратился именно к сенатору, – меня сейчас больше волнует состояние графского дворца.

Тут сенатор Гумхильд сморит на него с интересом, а Виллегунд и братья Фейлинги с удивлением: о чём это вы, генерал? Неужели вас дворец интересует больше, чем козни Маленов? Да, так и есть, и, как бы подтверждая это, он продолжает:

– Бог с ними, с этими Маленами, я хочу отремонтировать дом моего племянника, вы же знаете, негодяи поругали его и разгромили, а я в преддверии приезда Его Высочества хочу просить у города субсидий на ремонт, так как сам нахожусь в стеснённых обстоятельствах.

– Но, как бы то ни было, – разумно предполагает Гумхильд, – даже если магистрат и пойдёт на подобные траты, то до приезда в город принца вы не только не успеете провести ремонт, вы и сами субсидии не успеете получить.

Но генерала это ничуть не смутило, и он, глядя на сенатора, продолжает:

– Тем не менее, я хотел бы попробовать, а уж когда будут деньги, завтра или через месяц, – то дело не первое.

– Ну что же, – Гумхильд ничуть такому напору не удивляется. – Если запрашиваемая сумма будет разумной, я готов проголосовать за. И вот у вас, дорогой барон, уже три голоса в сенате: я, представитель господ Фейлингов и уважаемый господин Виллегунд, осталось только узнать о запрашиваемой сумме. Надобно для того только осмотреть дворец, произвести аудит…

Но Волков прервал его:

– Это слишком затянет дело, давайте сразу начнём и просить много не будем. Просто запросим пять тысяч. Всё равно это намного меньше, чем требуется. Тем более мы ограничены временем, какие уж тут аудиты.

Гумхильд помолчал и ответил:

– Я думаю, что лучше будет, если мы повысим шансы посредством понижения суммы. Давайте сделаем запрос на три с половиной тысячи талеров.

– Хорошо, – неожиданно для всех соглашается Волков, он был бы не против получить и эти деньги, хоть они все пойдут на замену окон, дверей и паркетов во дворце. – Но тогда у меня к вам просьба: запрос на эту сумму… пусть он будет не от господина Виллегунда, а от вас.

И на это сенатор ответил:

– Я всё сделаю, сам подам запрос председателю и выступлю в его поддержку.

– Прекрасно, спасибо вам, господин Гумхильд, – кивает ему барон.

После беседа пошла живее, оказалось, что Гумхильд во многих городских делах разбирается. И они стали решать, что ещё предпринять для встречи. А Гумхильд и говорит:

– А пусть городские девы, как на праздник эдельвейсов весной, устроят проход перед принцем и осыпят его путь цветами.

И эта мысль всем пришлась по вкусу.

– Отличная мысль, ничто так не заинтересует молодого человека, как прекрасные девы в лучших одеждах и с цветами, – оживился Хуго Фейлинг. – Просто на праздник весны собираются все кому не лень, а тут надо отобрать пару сотен самых пригожих. Да собрать цветов, то будет недорого.