ИНКВИЗИТОР. Божьим промыслом. Книга 17. Кинжалы и векселя

Волков был согласен с ними:

– Прекрасная мысль.

– Да, и я уверен, что девы и сами захотят пройтись перед принцем. Покрасоваться. И главное, всё это красивое действо для казны города ни во что не встанет, – продолжал Хуго воодушевлённо. – Пообещаем всем им, что те, кто будет в шествии, все будут приглашены на бал вечером. И того будет довольно.

Эта идея пришлась господам по вкусу. И они её обсуждали, наряду с шествиями цехов и коммун. А многие господа судейские, завтракавшие тут же в «Пьяном писаре», с интересом наблюдали за ними и по возможности прислушивались к ним. Может быть, даже и приплатили кому-то из лакеев, что обслуживали стол генерала, чтобы тот подслушал, о чём говорят уважаемые господа за тем столом. Но генерал не думал что-то утаивать из всех этих разговоров, наоборот: пусть слушают. Все должны знать, что сейчас для него главное – это как следует встретить наследника и будущего курфюрста Ребенрее.

Ехав домой, Волков всё ещё так и не решил:

«Перебежчик или шпион?».

Из-за появления нового человека он не смог обсудить кое-какие вопросы со своими сторонниками, но несмотря на это, перед тем как сесть в карету, он сообщил Виллегунду:

– Вы правильно сделали, что привели его сюда.

– Слава Богу, что вы так думаете, этот Гумхильд необыкновенно ловок, давно его знаю, не зря же Гейзенберги держали его при себе, я думаю, он сможет быть и нам полезен, – отвечал генералу сенатор с видимым облегчением.

А в городе и вправду шли приготовления. Нет, нет, Мален и раньше нельзя было назвать сонным городишкой, где жизнь течёт медленно и ничего не меняется день ото дня. Всё-таки это был самый крупный город в истоках большой реки, а теперь ещё имеющий хоть и не близкий, но всё-таки выход к хорошей пристани. Мален был и раньше знаменит множеством цехов и ремесел, и купцов с богатым бюргерством здесь хватало, а жизни городу придавал вечный приток крестьянских сыновей, которым не досталось земли от отца. Вот и стекалась сюда свежая кровь со всех окрестностей, и это при том, что крестьянину, чужаку. всегда устроиться в городе непросто, тут и для своих не для всех места хватало. Но крепкий город всегда прирастал полнолюдными посадами и пригородами, и в том была сила Малена. Он рос и крепчал, и теперь генерал, проезжая по его кривым улицам, видел изменения, те, которых привыкший глаз раньше и не замечал. Мален зашевелился: телеги с мусором тянулись к воротам целыми вереницами, по распоряжению магистрата у выборных улиц хозяева и хозяйки зачастую сами выходили и мыли фасады домов перед побелкой. Мылись и мостовые, для того приезжали бочки водовозов. Ну а что делать, если за жаркое лето не было ни одного сильного ливня из тех, что бурными потоками вымывали всю грязь с мостовых. Кругом снимались вывески. Хозяева ждали новых или, сами взявшись за кисти, чтобы не тратиться на художника, кое-как рисовали их своими силами. И трубочистам нашлась работа: закрасить копоть на трубах, стенах и крышах. Кое-где, совсем не ко времени, – утреня-то давно минула – звенели колокола: в общем, город чистился, ждал великого гостя.

И как сказал, чуть пафосно, господин Виллегунд:

– Возможно, Его Высочество тут пробудет один день да одну ночь, но за тот день он запомнит наш город, и хочется, чтобы Мален ему не вспоминался как грязная дыра, покрытая слоем угольной копоти из кузниц, где-то на самом краю его владений.

И все с ним были согласны. Да, этот богатый город Волков отдавать Маленам не собирался. Он выгнал их отсюда после нападения на Брунхильду, выпер взашей, с оплеухами и пинками, и не думал останавливаться на достигнутом. Барон готов был предпринять всё возможное, чтобы укрепить здесь свое влияние ещё больше. И, возможно, ловкий Гумхильд, почувствовавший, куда всё-таки склоняется чаша весов, мог ему пригодиться. И перед тем как все покинули «Пьяного писаря», Волков спросил у того, где он проживает. И сенатор без проволочек назвал свой адрес.

Глава 5

Прежде чем поехать к Кёршнерам, он заехал на почту, думал, вдруг весточка от принца будет, но нет. Для него в тот день писем вообще не было. А после обеда его звали в ратушу, это был сбор цеховых старшин и выборных глав коммун города. На этом сборе решались вопросы шествий. Скукотища, на которой ему, конечно, делать было нечего, цеховые рядились, кто за кем пойдёт, как обычно. Но он мужественно высидел два часа нескончаемых препирательств, на которых всё-таки решилось, что скорняки, седельщики и перчаточники, то есть все люди Кёршнера, пойдут первыми. Тут никто спорить не стал. А ещё Хуго Фейлинг, усевшись рядом с генералом, опять завёл разговор о графине. И Волкову, гася в себе раздражение, пришлось обещать ему, что обязательно напишет Брунхильде и будет просить её, чтобы она ответила пострадавшему за неё человеку.

– Не волнуйтесь, друг мой, она вам напишет, напишет, – обещал он, думая, что для Брунхильды теперь несчастный Хуго – всего-навсего брошенный где-то там в провинциях любовник. В столичном Ланне у неё есть человек повлиятельнее и, главное, более богатый. Она просто отмахнётся от старого дружка: ой, да обойдётся. Переживёт как-нибудь. Но раз генерал обещал Фейлингу, то он своё слово собирался сдержать, а поэтому думал отправить письмо Агнес, уж та найдёт способ заставить графиню взяться за перо. И ещё сама надиктует текст.

После этого заседания, после долгих прощаний с представителями цехов, у которых то и дело возникали к нему какие-то пустяковые вопросы, они с Кёршнером наконец поехали домой ужинать. А после ужина сидели за столом за вином и сыром, беседовали. Но едва стало смеркаться и Дитмар стал украдкой позёвывать, как генерал звал к себе Кляйбера и велел запрягать карету.

– Куда же вы на ночь глядя? – удивлялась Клара Кёршнер.

– Дела, моя госпожа, дела, – отвечал ей генерал.

– Какие же дела ночью? – недоумевала хозяйка дома.

А Волков лишь смеялся.

– Такие, которые за меня никто не сделает, – отвечал он ей.

И вправду, это дело за него никто сделать не мог. Он взял с собой лишь фон Готта, Кляйбера и ещё двух человек из домовых людей Кёршнера. Так и поехал по сгустившимся сумеркам на тихую, вопреки своему названию, улочку, на которой не было никаких ремёсел, складов или цехов. Здесь было чисто, и люди проживали на ней благообразные. Звалась улица Пивная. И проживал на ней сенатор Гумхильд.

Стараясь не разбудить всю улицу, фон Готт стучал в дверь дома, потом тихо препирался со слугой, требуя, чтобы тот доложил своему господину, что его ждут.

В общем, нужный генералу человек появился в его карете не сразу, был он одет наспех, в руке держал фонарь и поглядывал на барона насторожённо. Может даже, скрывал страх, стараясь выдавить из себя приветливую улыбку. Страх, намёка на который утром Волков в нём не замечал. Барон тихонечко усмехался в тёмном углу своей кареты, понимая, что сенатор не привык к подобным визитам в темноте. Но в том-то и была его задумка. Уж больно уверенно держался этот горожанин утром. Нужно было встряхнуть его немножко, а когда барон понял, что «встряхнул» сенатора, он сразу, без длинных прелюдий и излишних вежливостей, поинтересовался:

– Кто велел вам сблизиться со мной?

Всякого ответа ждал барон, и умного, и незатейливого, больше всего ожидал удивлённого вопроса в ответ на его вопрос, но сенатор вдруг и говорит ему:

– То был Валентайн Гейзенберг.

– Валентайн? – удивляется Волков. Он не помнил такого человека в этой фамилии.

– Старый Хуберт ещё крепок, совсем недавно был боец, но после того как вы у них отобрали дворец в городе через суд, а после ещё как разгромили один из их домов, он сильно сдал, заперся у себя в поместье, никуда не ездит, не охотится, говорят, даже распродаёт псарню, теперь всеми делами фамилии заправляет старший из его сыновей, Валентайн Вильгельм. Он и велел мне к вам в доверие проникнуть.

Эта прямота, с которой Гумхильд всё ему рассказывал, признаться, удивила и даже немного смутила Волкова. Ведь это он хотел смутить сенатора ночным визитом, а выходило, что и тот был кое на что способен. И тогда генерал спрашивает:

– А где же укрылся старый глава рода?

– Так в Айхштете, где же ему быть ещё, там их родовое гнездо.

– М-м… – про это место Волков уже слыхал, и он сразу берётся за дело. – А Вепрь там же прячется?

– Вепрь? – переспрашивает сенатор. – Уж об этом мне не говорят. Об этом они и раньше не распространялись, а теперь, после того как вы дважды на него облавы устраивали, как ловили его подручных, так его место и вовсе большая тайна.

Вряд ли он врал, скорее всего ему и вправду ничего не было известно о разбойнике Ульберте.

– А кто же выпустил его подручных из тюрьмы? – интересуется барон. – Я-то их ловлю, но долго в тюрьме их не держат.

– И этого я вам доподлинно сказать не могу, – отвечает ему сенатор, – но человек, который, несомненно, приложил к этому руку, – то адвокат Бельдрих.

– Бельдрих, – повторил Волков.

– Ну а кто же ещё? – продолжает сенатор. – Старейшина гильдии адвокатов, он служил ещё старому графу, покойнику, храни Господь его душу, теперь вот служит Раухам. Он знает всех судей, всех прокурорских, знает, кому сколько занести для дела.

– Важный человек, как я погляжу, – негромко произносит генерал.

– Ну а как же, первый адвокат города. Без него Малены никуда.

– Думаете, он посвящён во все их дела?

– Во всё, что касается дел судейских и дел городских, – непременно, – заверяет его Гумхильд. – Он их ближайший поверенный. Они ему доверяют.

– А к нападению на графиню он может быть причастен?

– Это вряд ли; кто бы ему стал о том говорить? – его собеседник поправляет фонарь. – Ни к чему ему это. Зачем адвокату знать про кровь и железо? Его оружие – чернила, да перья, да тома законов. Он и без железа много вреда принести может.

«Может, может, даже и без чернил может. Просто нанимая охульников, чтобы те клеветали на Брунхильду по базарам да площадям!».

– И после старого графа он трудится для Раухов? – продолжает генерал.

– А чего же ему не трудиться на них? И при графе, и при них он всегда в силе; пользуясь их покровительством, он на других силу свою применял, никто ему противиться не мог, ни судьи, ни другие стряпчие, все же всегда знали, чей он человек. Дела Бельдрих вел неправедные всегда. То в пользу Маленов, то в свою. На том он и разбогател, – поясняет сенатор.

– А дети есть у него?

– У него три дочери, так вот одного зятя с собой в суды таскает. Наследник он у него. Хотя тому бы гусей лучше пасти, по причине врождённой бестолковости, – отвечает генералу его ночной собеседник.

– Значит, Раухам стряпчий служит в делах законных, а в делах незаконных они своих родственников Гейзенбергов используют?

– Ну да. Но Гейзенбергов и просить не нужно. Семейство злое, оголодавшее, шесть братьев всё-таки, пятеро без земли, и у всех шестерых – семнадцать сыновей, а у некоторых из этих уже и свои сыновья народились, так что им только пообещай чего-нибудь, они уже и так стараться будут. А Раухи титул жаждут, вот вы им и мешаете.

– Ну а как же вы? – вдруг спрашивает генерал.

– Я? – сенатор не сразу отвечает.

– Да, вы… Сидите и всё мне тут рассказываете, разве о том вас Валентайн Гейзенберг просил?

– Нет, не о том, – соглашается Гумхильд, – Валентайн Вильгельм Гейзенберг просил меня стать ближе с сенатором Виллегундом, чтобы знать, что Эшбахты замышляют, а уж к вам приблизиться я сам решил. Поэтому и просил Виллегунда.

– И зачем же вам со мной сближаться?

– Так мне лучше будет. Не хочу остаться на проигрывающей стороне.

– Думаете, что Раухи – проигрывающая сторона?

Тут сенатор молчит некоторое время. И лишь потом произносит:

– Они замшелые… Не чувствуют, что новые ветры веют. Не чувствуют. Как будто слепые, не видят ничего, ничему не учатся. Не хотят знать и слышать. А времена пошли другие, времена храбрецов и больших денег. А Раухи и Ульберты всё про свою древнюю кровь талдычат, про свои права, про наделы… А в городе некоторые купцы уже богаче всей их высокородной оравы будут. Опять же хоть Кёршнеров ваших бери, хоть Фейлингов. Малены – прошлое, а такие, как вы, – будущее.

– Такие, как я? – уточняет генерал.

– Такие, как вы, – подтверждает сенатор. – То есть люди дела. Вы да Дитмар Кёршнер как раз новые люди и есть, он в делах кожевенных, вы в деле военном. Поэтому вы будете принца встречать, а не Валентайн Гейзенберг и не Карл Раух. Поэтому к вам благоволят герцоги и архиепископы.

«А он хитёр! Вон как красиво говорит, и слова его за лесть не всякий примет. Уж очень складно слагает, очень…».

– А что же, Валентайн сейчас в городе? – продолжает интересоваться Волков.

– Нет, чего ему тут быть, когда вы приезжаете. Среди них впрямую схватиться с вами желающих вы не найдёте… Хотя… Вы не пренебрегайте охраною, у Маленов много молодых людей, что злы на вас, злы до ненависти, они могут что-то устроить, да только исподтишка, но этих молодцов старшие отговаривают от того, чтобы взяться за кинжалы и аркебузы. Да и то лишь потому, что боятся вашей мести в случае конфуза. Такого конфуза, который вышел с графом и графиней.

Это генералу было и так ясно, и так как ему кажется, что Гумхильд не хочет говорить, где находится Валентайн Гейзенберг, он настаивает и снова спрашивает:

– Так где же сейчас Валентайн?

– Наверное знать не могу, – отвечает ему сенатор, – но велено ему писать в их замок, в Гейзен, что будет в трёх часах пути, если верхом от города, как раз на север.

Тех мест Волков не знал, дорога на Вильбург шла чуть западнее.

Но он запомнил и кивнул: хорошо.

– И что же вы собираетесь ему теперь писать?

– Ну, раз уж нас видела половина судейских нашего города, то напишу, что завтракал с вами. Говорили о приезде принца и о субсидиях на ремонт дворца, – тут Гумхильд усмехается, – ну, за это Малены вам даже благодарны будут. Они же всё думают, что сгинете вы на какой-нибудь войне, а наследник ваш молод, граф молод, так всё ваше им пойдёт, – и тут он говорит фразу, от которой у генерала закипает злость, как вода в походном котле: – Они и на ваш Эшбахт облизываются.

– На мой Эшбахт?

– Ну а как же! Папаша Хуберт, не вспомню точно когда, кажется на празднике урожая, прямо тут, во дворце графском, пару лет назад то было, так и говорил за столом, за вином, при мне это было и при других людях городских, поднимал кубок и говорил: Эшбахт – вотчина Маленов, испокон веков ею была и вскоре снова будет, то, мол, ему сам герцог обещал. Значит, пока Эшбахт барбарисом зарастал, он никому из них надобен не был, а как у него дорога да пристань появились, да замок в округе лучший, так сразу и вотчина их. Говорю же, замшелые они, сами ничего создать не могут, вот на ваше и зарятся.

Едва сдержался барон, чтобы не сорваться. Уж теперь точно ему не было ясно, кто кого в эту ночь решил смущать. Но он смог сдержаться и лишь кивнул на это: да, я понял. А сенатор и продолжает:

– Он хвалился, что курфюрст ему эти земли вернёт, когда в вас нужды у него не будет, – и кажется Гумхильду, что барон то ли не слышит его, то ли не верит, то ли не берёт сих слов в расчёт. И посему он продолжал, так как будто хотел собеседника убедить: – Не я один это слыхал, это и меняла Остен слыхал, и Брум-младший, тот, что Иоахим Брум, который держит мукомольни за городом. Все были тогда на том застолье. Все тогда тем словам подивились. Но я думаю, что это всё бахвальство, хвастался старик. Но, если нужно, вы про эти слова у того же Остена спросите.

– Зачем же у каких-то Остенов спрашивать? – спокойно вопрошает генерал. Теперь он свой гнев усмирил и был до неприятного холоден. – Я сначала у самого герцога про это спрошу, послушаю его, а потом и у Хуберта поинтересуюсь.

И так он это сказал, что у говорливого сенатора слов больше не нашлось. Притих он в углу кареты.

Когда они попрощались, Волков ехал и думал, что слова сенатора лучше на веру не брать, что надобно всё за ним проверять. Ведь сколько они ни разговаривали, генерал так и не понял:

«Перебежчик или шпион?».

А вот едва он вспоминал про Эшбахт, про то, что его любимый и оживший за последние годы Эшбахт, выстроенный им из ничего на безлюдных глиняных холмах, поросших кустарником, может попасть в лапы этой жадной и спесивой своры… Тут в нём начинала клокотать ярость. Да такая, что круги плыли перед глазами. И это он ещё не вспоминал про своего наследника, молодого барона фон Рабенбурга, и графа Малена, про их судьбу в том случае, если с ним что-то произойдёт. И тогда лишь одно помогало ему, и это была фраза, которую генерал повторял уже как молитву, запомнившуюся с детства:

«Надо достраивать замок».

И, конечно же, это его состояние ещё аукнулось ему вернувшейся в эту ночь бессонницей. Генерал после полуночи будил слугу, и тот выдал ему сонные капли. Но он предполагал, что они не помогут, так как их желательно употребить заранее, а ещё они не помогут, потому что, выпив их, нужно успокоиться. А как тут успокоиться, после таких-то ночных разговоров? Лишь одно в голове крутилось:

«Банда, жадная банда, что тянет руки к чужому! Прав сенатор, ничего сами не могут, только лишь отнимать!».

Какое тут спокойствие? Волков пытался читать. Но и это у него не получалось. Мысли всё время возвращались к тому будущему, в котором его уже нет, а сын и «племянник» остаются против его могущественных врагов. Два ребёнка против целой кучи злобных врагов. В общем, он выпил почти целый кувшин вина и принял несколько важных решений, прежде чем смог уснуть. Но сон пришёл едва ли не под утро.

Глава 6

Утром встал много позже завтрака. Состояние – ну, как после любой бессонной ночи: разбит и зол, голова мутная. Гюнтер, зная своего господина не первый год, всё делал без просьб и напоминаний, почти без слов. Вода, одежда, спросил лишь о пожеланиях к завтраку. Сам развёл порошок из тех, что были приготовлены ему доктором Брандтом, в прошлом монахом Ипполитом, подал господину. И лишь потом сказал:

– Вас дожидаются. Господин Ёж. Ещё вчера вечером к вам заходил, но вас не было, а ещё я вам говорил, что здесь соискатель на место второго слуги.

– Слуги? – переспросил генерал.

– Вы просили найти второго слугу, – напомнил ему Гюнтер. – Я нашёл, но в прошлый раз мы уехали, он пришёл снова, с утра вас дожидается.

– И как он тебе? – нехотя интересуется барон.

– Из городских. Его рекомендовала госпожа Клара. Образован, молод, работал в аптеке. Разбирается в травах, кажется добрым парнем. Вот всё, что я могу о нем сказать.

– Ладно, я поговорю с ним.

– Завтрак прикажете подавать сюда или в столовую? – спросил слуга, прежде чем унести таз и воду.

Волков подумал секунду. Он собирался поговорить с Ежом и поглядеть на нового слугу; всё это делать в большей гостиной, где скорее всего будет присутствовать хозяйка дома, он не хотел:

– Сюда подавай. Первым делом кофе неси.

– Уже сварил, – Гюнтер знал привычки своего господина. – Кого прикажете позвать первым?

– Подавай кофе и зови ко мне этого образованного и городского. Хочу на него взглянуть.

Гюнтер привёл соискателя. Встал у него за спиной. Что первое бросилось Волкову в глаза, так это опрятность шестнадцатилетнего юноши. Одежда и обувь чистые, сразу видно, что отец привил мальчишке склонность к порядку. В глазах генерала то был большой плюс.

– Меня зовут Питер Вольф, господин, – кланялся юноша. Он встал недалеко от стола и держал в руках шапку.

– Твой отец работает у Кёршнеров? – Волков разламывает жёлтую и жирную от сливочного масла сдобу и кладёт на неё варенье из слив, в его большой чашке тает в кофе немалая порция белоснежных взбитых сливок.

– Именно так, господин.

– И ты понимаешь, каков должен быть порядок и чистота и в вещах, и в доме?

– Именно так, господин.

– Мне сказали, что ты знаешь травы, что ты работал в аптеке.

– Да, господин, мой дядя – приказчик у аптекаря Фойзерта, я состоял при нём с одиннадцати лет, мы собирали, сортировали и сушили травы, я сам делал сборы для питья от разных болезней. Знаю, как делать мази от распухших суставов. Я записывал заказчиков и адреса, разносил заказы, вел книгу продаж и расходов трав.

– Значит, ты грамотен, – он покивал юноше. Это генералу подходило, иной раз вечером хотелось как-то отвлечься от дел и полистать книгу, но глаза уставали уже через час чтения. Но у него были и другие вопросы. – А ездишь ли ты верхом?

– М-м… Скорее нет, господин, – замялся Петер. Но тут же нашёлся, что добавить: – Но я справляюсь с повозкой, знаю, как обходиться с мерином или мулом, господин. Много раз выезжал за город один.

– Какое-нибудь белое оружие? Аркебуза? Арбалет?

– Боюсь, что нет, господин.

– Ладно… Хорошо, – генералу парень понравился. – Я возьму тебя к себе – если ты не боишься переездов, конечно.

– Я не боюсь дорог, господин, – заверил барона молодой человек, – наоборот, я никогда не уезжал из Малена и хочу повидать другие места и города.

– Повидаешь, – обещает Волков. – Гюнтер, возьми денег из тех, что на расходы. Купи ему приличную одежду, пусть она будет синих цветов. А ты, – теперь генерал обращался к Петеру, – будешь учиться у старшего, полгода твоё жалование будет два талера в месяц. А там будет видно.

– Благодарю вас, господин, – парень кланялся генералу. – Благодарю вас.

– Ступай, – старший слуга хотел выйти с ним, но генерал его окликнул: – Гюнтер!

– Да, господин.

– Вот что… – Волков чуть подумал. Вчерашний ночной разговор только добавил ему подозрительности, а тут новый человек, – ты ещё купи себе ларь под мои лекарства, а то ты, как знахарка деревенская, держишь их в корзинке.

– Так. Купить ларь, – повторил слуга. – Полагаю, ларь вы хотите на ключе?

– Конечно же на ключе, зачем нам ларь без ключа? Хочу, чтобы к моим лекарствам ни у кого, кроме тебя, не было доступа, – подвёл итог генерал.

– Понял. Значит, мальчишке хорошую одежду синего цвета. А себе куплю ларец с замком под лекарства, – произнёс слуга; но прежде чем уйти, он уточнил: – Купить ему берет из бархата? – он специально это спросил. Бархатный берет синего цвета мог стоить дорого.

– Да, и хорошие башмаки, – закончил этот разговор генерал. – Позови сюда Ежа.

Ежа он пригласил за стол. И тот стал рассказывать ему про адвоката Бельдриха:

– Он не один, этот Бельдрих, зовут его Диоген, вокруг него их там целая банда, этих бумажных душ, а он у них главный; старик толстый, он глава гильдии, он утром из дому вышел, а его уже три человека ждут, у него одних секретарей две штуки, я только начал, экселенц, но уже понятно, утром встаёт рано и почти сразу в суд едет, у него карета своя. Он на ней и едет. Все остальные с ним. Я уходил, он там был.

Этого генералу было мало, хотя, в принципе, ещё из ночного разговора он сделал для себя выводы. Но то, что рассказал ему сенатор Гумхильд, ещё нужно было подтвердить. Проверить. Честно говоря, он не доверял этому ловкому сенатору, который так хорошо разбирается в веяниях времени и так своевременно меняет сторону. Но с другой стороны, Альмстад, сколько бы ни следил за толстым стариком, не смог бы подтвердить, что Бельдрих – ключевой человек Раухов или Гейзенбергов, их юридическая опора в Малене. Для этого барону нужны были иные способы.

«Тут мне потребуется Сыч».

Он всё ещё слушал Ежа, но уже прикидывал свои ближайшие шаги. И размышлял над тем, когда их нужно предпринять: сейчас, немедленно, или подождать, пока принц покинет город. После нелёгкой ночи, после бесконечной череды плохих мыслей и страхов за близких сердце требовало немедленных действий. Действий самых решительных. Но генерал всю жизнь старался держать свои чувства в кулаке и теперь не собирался изменять себе.

«Нет. Не буду торопиться. Несколько дней ничего не решат».

И он уже готов был сказать Ежу, чтобы тот продолжил, но тут двери в его покои распахнулись… И в них появился хозяин дома.

– Дорогой родственник! – Дитмар был мокр, лицо его покраснело от непривычных для него волнений и спешки, и уже одно то, что он ввалился в покои Волкова без доклада, говорило о необычности ситуации.

– Что такое?! – Волков встал. Вместе с ним встал и Альмстад.

А Кёршнер и вымолвил ему, почти выкрикнул:

– Принц. Принц едет!

– Да где же?

– Так утром со свитой был в Хуккинге!

Генерал знал это место, три часа езды на север в сторону Вильбурга. Он сам пару раз останавливался в том городишке, там был сносный трактир.

Волков потряс головой.

– Не может того быть! Он обещал мне писать! Я вчера был на почте, не было от него вестей!

Тут Кёршнер оборачивается к распахнутым дверям.

– Адольф! Адольф! – и сразу в покоях появляется человек, он кланяется генералу, а хозяин дома требует: – Адольф, расскажи господину барону, что видел.