- -
- 100%
- +
– Прошу вас, госпожа, остановитесь!
– Чего? – она, конечно же, замерла и даже обернулась к нему. – Чего ты?
– Там, за забором, зомби! Их трое, и, скажу вам, это много. Так много никогда я не видал! Опасно даже существо одно, а тут их сразу трое у забора. И я прошу вас удалиться срочно! – юноша спешно скинул торбу. Он не отрывал глаз от опасных гадов и уже поигрывал копьём, разминая кисти и предплечья. Он понимал, что раз других мужчин на ферме нет, сразиться с зомби придётся ему. А тут ещё он подметил, что перед ним не тот вид зомби, с котором он хорошо знаком. Эти существа отличались от тех, что он знал, бледностью кожных покровов и сухой конституцией, но взгляд… Бессмысленный взгляд их нечеловеческих глаз ничем не отличался от того, что он уже видел. Юноша уже стал думать, с чего начать поединок. Ну, первое дело, надо постараться не пускать этих заразных на двор за изгородь. Шиноби уже натянул на нос маску – не приведи Господь поймать пару капель их жидкостей на слизистую – и сделал шаг к забору, но тут женщина и говорит:
– Так где зомби-то?
К тому же она вертит головой так, как будто не видит тех опасных тварей, что стоят перед нею в паре десятков метров от забора. И это удивляет молодого человека. И тут он начинает думать, что у этой здоровенной женщины не всё в порядке с глазами, и поэтому он, стараясь быть тактичным, чтобы не напугать её, говорит:
– Там, за забором из прекрасных палок, фигуры три в лохмотьях самых грязных, они стоят в болоте по колено и мёртвыми глазами без эмоций разглядывают нас и вашу ферму, раздумывают, как начать атаку…
– Ой! Атаку? – вскрикнула она. И вдруг засмеялась и, указав на три фигуры, произнесла: – Так ты про этих…
– Про этих? – тут Свиньин немного удивился: значит, она их видит? – Вот эти трое… Вам они знакомы?
– Ой, перепугал, – смеётся женщина; чувствуется, что напряжение её отпустило, и она, качая головой, продолжает: – Да уж знакомы, знакомы…
– То пытмарки, что так нужны в хозяйстве? – это было единственное, что пришло ему в голову.
– Да ну… Ну какие пытмарки, – она опять машет на него рукой, – им нужно колонию организовывать, про демократию рассказывать, латте варить цистернами, а у нас на то ни денег, ни времени нет, мы же не богатеи какие-нибудь… А это, – она кивает за забор. – Это чухонцы. Они из-за озера из Ахьи сюда как-то приплывают и бродят тут… В мусорках копошатся да по полям не собранных мидий выкапывают… Как их только бобры всех не пожали, не понимаю. Говорят, там, за озером, у них вообще еды нет, вот сюда и приходят отъедаться. Но ты их не бойся, они, пока тощие, абсолютно безобидные. Пугливые… А как отожрутся… Вот тогда да… Но мы им тут разжиреть не даём…
– Чухонцы? Вот как интересно! А вы к работам их не привлекаете случайно? – интересуется юноша, и надо признаться, то, что это не зомби, его, конечно, порадовало.
– К работам? Кого, их? – она в который раз за знакомство машет на него рукой. – Ой, ты, видно, про них ничего не слыхал. Это же дурни несусветные, что они, что их соседи латы, те тоже сюда добираются как-то… Так все они ни к какой работе не способны, такая у них когнитивная организация: что им ни дай, так всё сломают или потеряют, а работу никогда не сделают, даже стой над ними с палкой; заставь собирать мидий из грязи, так они всё одно корзину обратно в грязь опрокинут и потом, пока будут их снова собирать, половину перетопчут-раздавят, – тут она поднимает какой-то камень с земли и кричит чухонцам: – А ну пошли отсюда, а то вот сейчас враз бошки порасшибаю!.. – и грозит им камнем.
Ну что же, этого объяснения юноше хватило, и он стянул маску с лица и поднял с земли свою торбу, а накинув её на плечи, заметил хозяйке:
– Мне кажется, они вас не боятся, стоят не шелохнувшись, ждут чего-то, угроз, возможно, ваших не расслышав.
– Говорю же тебе, у них, судя по всему, генетическая, скорее всего врождённая, обширная сосудистая деменция, – нехотя поясняет ему женщина, бросая камень в грязь. – Нехватка кислорода в лобных долях мозга и подкорке. Как следствие – заторможенность в восприятии, реакциях, выражении эмоций и логике. Ничего, сейчас до них всё дойдёт, – обещает она и продолжает: – Ладно, пошли уже к папаше.
Свиньин соглашается и идёт за нею к большому дому, но сам всё-таки не удерживается и бросает взгляд на тех, кого он поначалу принял за зомби. Да, женщина была права. До них дошло. Все трое людей, ещё недавно стоящих у забора, неуклюже раскачиваясь и спотыкаясь в грязи, теперь бежали прочь от фермы, оборачиваясь иной раз назад. Он даже остановился и поглядел им вслед. А хозяйка, уже поставив свой таз у входа и распахнув входную дверь, зовёт его:
– Ну чего ты там встал? Пошли уже!
И когда он поднял ногу, чтобы переступить порог дома, она снова к нему обращается, указывая на его копьё:
– А ты этот дрын свой в дом, что ли, потащишь? Может, тут его оставишь? – и когда Ратибор не ответил ей сразу, хозяйка решила успокоить его: – Да ты не бойся, не украдут его, кому красть-то? Тут нет никого.
И вот как раз в этом месте, первый раз за всё их общение, у Свиньина не осталось сомнений, что женщина ему врёт. Да-да… Она немного волновалась, самую малость, но Свиньину этого хватило. Юноша разглядел и услышал едва заметную фальшь. До сих пор её враньё было очень органично, и вот она прокололась:
«Как прокричал великий режиссёр актёру, что с утра играл с похмелья: всё ложь! Со сцены прочь! Не верю! Вон подите. Хотя… Кубинскому, с его актёрской школой, у этой бабы самому б учиться», – подумал юноша и ответил: – Копьё я здесь оставить не могу. Об этом даже речи быть не может. Оно не помешает нам, поверьте. Я буду аккуратен – обещаю.
Ну что же, может, и не был дом Бораша богат, не ломился от серебряной посуды, но пара ковров на стенах или хрусталь в серванте в доме имелись. Хотя сервант и был заперт на висячий замок. Также имелась в его доме пара печей, что спасали всякий дом от плесени и вездесущих мокриц. Нет, ну извести кусачих мокриц полностью в домах, что стоят у хлябей, конечно, невозможно, но в разы сократить количество этих гадов домашние печи могли вполне себе реально.
Глава 9
– Руфь! Это ты? – донёсся из спальни голос, уже и не молодой, но ещё сохраняющий в себе бездну сил.
– Я, ави (папенька), – ответила большая женщина и добавила: – К тебе тут гой припёрся от мамаши. Говорит, по делу, – сама она остановилась, так как идти к отцу не собиралась, и даже уселась за стол, указав Ратибору на дверь: иди туда. Свиньин кивнул ей: благодарю, и вошёл в спальню вместе со своим копьём.
Седовласый, с лысой макушкой и волосами до плеч носатый патриарх лет семидесяти, или что-то около того, возлежал на кровати в тюфяках и подушках, разложенных чьей-то заботливой рукой. В комнате было душновато после дождя и пахло сернистыми соединениями, но Бораш Бумберг был облачён в видавший виды и весьма потёртый на рукавах жупан на голое тело, а сверху старик был накрытый рогожкой, а из-под её края торчали его самотканые нитяные носки в полоску. Больше никого в комнате не было, если, конечно, никто не прятался под кроватью или в грубо состроганном комоде у стены.
– Шалом вам, благородный господин, почтенный патриарх почтенного семейства. Пусть длятся ваши дни и ваше семя, – произнёс юноша, отведя копьё в сторону и низко кланяясь Бумбергу.
А тот в ответ уставился на юношу, и его взгляд не выражал ни удивления, ни недоумения… Даже самого завалящего вопроса в его глазах не читалось. Как будто к этому старику ежедневно являлись разнообразные шиноби от Эндельманов и прямо с копьями, торбами и вакидзаси брели к нему в спальню перекинуться парой пустых слов. Уже это показалось юноше необычным, всё-таки он привык, что окружающий его люд относится к нему, ну, как минимум, с любопытством. А тут вон какая невозмутимость. И наконец Бораш коротко интересуется голосом, не выражающим ни грамма страдания:
– Чего надо-то?
А юноша, быстро обведя взглядом комнату, не без удивления отметил, что на столике рядом с кроватью болезного не было ни мазей, полезных при болях в спине, ни каких-либо обезболивающих микстур, принимаемых внутрь. А была там большая и уже почти пустая чаша с грибным отваром… Сомнительное средство от болей в спине… Пепельница с половинкой деревенской сигары из чёрной никотиновой осоки и древний журнал, уже изрядно потрёпанный, что называется, читанный-перечитанный, с изображениями молодых женщин в самом полном их естестве.
«Нет, это явно не набор больного, что скрючен острой болью в пояснице. Тут всё не так, как быть должно на деле, – на ферме этой все играют роли. При некотором даже снисхождении скажу, что роли им неплохо удаются, вот только… декорации подводят. А декорация есть мизансцены суть, которая доверие рождает к словам, что нам читают лицедеи. А здесь же всё как раз наоборот… Мне говорят одно, но вижу я другое. И моментально вспоминаю фразу, что выбита в анналах театральных: «Не верю! Нет!». Но сей спектакль продолжу, пусть даже самому играть придётся роль незавидную, что в представленье этом судил сыграть мне местный драматург!».
И он лезет к себе под армяк и достаёт оттуда аккуратно сложенный кусочек бумаги. И сделав шаг к постели Бумберга, юноша разворачивает бумажку и протягивает больному:
– Дом Эндельманов передал вам вексель. И лично Бляхер, управдом всесильный, вас ко двору поставить просит мёд, что тараканы ваши отложили. В продукте том насущная потребность вдруг в Кобринском у них образовалась. Там в векселе указана цена, объём, условия поставки. А от себя я сообщить готов, что в Кобринском ждут мёд с огромным нетерпеньем.
Молодой человек замолкает, он ждёт, пока Бораш Бумберг рассмотрит вексель. Свиньин готовится продолжить и употребить всё своё красноречие, если у фермера возникнут какие-то вопросы. Но Бумберг удивляет его:
– Тут денег на пять баклажек и доставку до имения, – и он глядит на дверь. – Руфь! Руфь!
– Чего вам, ави? – дочь Бумберга появляется в дверях.
Бораш протягивает ей вексель.
– Эти жулики Эндельманы снова прислали расписку. Вот… Ты отвези им в Кобринское мёд, пять баклажек, зайди в банк к Шульману, расписку ему продай, но не больше чем с пятнадцатипроцентной скидкой; он будет выкруживать и скулить, клясться, что его дети голодают, – ты не уступай, скажи, что отнесёшь её Абраму Квасовскому. В общем, всё как всегда.
– У-у… – кажется, Руфь недовольна, она разглядывает вексель… В общем-то, её можно понять, тащиться двое суток женщине через эти неспокойные места…
– Что ты там воешь, как беременная козлолосиха? – интересуется её отец с раздражением. – Чего тебе не ясно?
– Да всё мне с вами ясно, ави, – не менее раздражённо отвечает ему дочь. – Будете тут лежать-брюзжать, а я буду баклажки в телегу укладывать, а они по три пуда каждая, а меня и так никто замуж не берёт… Даже батраки, и те не согласны.
– Ой, ну что ты… Опять завела эту песню. Ну при чём тут баклажки и твоё замужество? – Бумберг морщится. – Ненавижу это бабье занудство.
– А при том, что я работаю-работаю, а вы за меня приданое не даёте, вот меня никто и не зовёт! – продолжала Руфь с голосом, полным упрёка. Упрёка застарелого, как понял Свиньин.
Но фермер с нетерпением указывает на Ратибора:
– Вот, вот… Ты не грузи их сама, этот гой тебе поможет, он на вид крепкий. Он справится, – и теперь Бумберг машет рукой. – Всё, всё… Идите, занимайтесь делом.
– Я погружу, о том не беспокойтесь! – обещал молодой человек даме с радостью. Он-то думал, что всё это дело растянется на часы или даже дни, а тут вон как всё удачно складывалось. Фермеры готовы были уже начать погрузку товара.
А Руфь, взглянув на него с презрением – фу, погрузит он! – потом вздохнула и произнесла:
– Ладно, пошли.
Шиноби кланяется на прощание патриарху, втайне надеясь, что больше его не увидит, и выходит следом за женщиной. А та, выйдя из дома, кивнула ему: иди за мной, и сама пошла за угол, где они нашли телегу.
– Берись! – произнесла Руфь и первая взялась за оглоблю.
Свиньин повиновался, но спросил:
– Куда мы движемся с телегой этой?
– Вон, – она указала вперед, – к амбару. Там мёд, поставим телегу; пока я буду козлолосей впрягать, ты уже накидаешь в телегу баклажек. Сразу и поедем.
Такой расклад устраивал юного шиноби. Свиньин даже позабыл, что ещё совсем недавно он видел тут всякие следы и непонятные несоответствия слов и вещей, и всё это его настораживало. Но здесь, непосредственно у амбара, ни одного лишнего следа он не нашёл, как ни искал. Теперь, когда они с Руфью подтащили телегу к огромному амбару, он радовался, когда она отворила большим ключом большой замок и распахнула перед ним крепкие двери.
– Вон мёд… У стены, в тех баклажках… Видишь?
– Да, я его увидел, – произнёс он. И стал оглядывать тёмный амбар.
А там были бочки, кадушки, баклажки, корзины, банки с белоснежным, чисто вытопленным барсуленьим жиром и ящики с сушёными травами-приправами. А баклажки с мёдом стояли у противоположной от дверей стены. А ещё в крыше виднелась труба дымохода – видно, в сезон дождей этот амбар с ценными продуктами прогревали, чтобы они не зарастали плесенью. Также, в дверях амбара, в самом низу, у земли, были прорублены квадратные отверстия для игуан, чтобы эти полезные и вкусные животные могли проникать в амбар и истреблять противных и вредных мокриц. В общем, всё было продумано и грамотно расставлено, видно, что фермер к делу тут относится со всей тщательностью.
«Хозяйственный народец тут живёт! Но надо быть внимательным при этом».
– Увидел, так таскай! – сурово заметила ему женщина. – Я за тебя таскать не буду. Довезти – довезу, но таскай ты их сам.
– Тянуть не будем, начинаю дело, – он пошёл в амбар.
Но Руфь его окликнула:
– Так ты дрын свой оставь тут, куда ты с ним попёрся? – это она имела в виду его копьё. – Как ты с ним будешь носить баклажки?
– Вы о копье моём не беспокойтесь, – ответил ей юноша, – я всё, что нужно, принесу в телегу.
– Пять баклажек! – напомнила ему женщина.
– Да-да, я помню, ровно пять баклажек, – говорит Свиньин и заходит в амбар, подходит к баклажкам, приставляет своё копьё к огромной кадушке с толчёным каштаном, скидывает торбу и…
Тут вдруг за его спиной раздаётся грохот… И становится темно! Шиноби сразу выхватывает вакидзаси и делает два шага в сторону, чтобы избежать возможной атаки… Но никакой атаки не последовало, зато двери, он это слышит отчетливо, запираются на замок, а потом Руфь кричит раскатисто:
– Всё! Он тута, я его поймала!
«Поймала! Верно! С нею не поспоришь! Но как свою прекрасно роль сыграла. Как провела меня, заставила поверить, что нужно мёд в телегу принести. Здесь знаменитая Чулпанова Хамат, с её коровьим взглядом легендарным, и та бы лучше не смогла сыграть! А этой я поверил безрассудно! – шиноби стоит со своим коротким мечом в руке почти в полной темноте и удивляется сельской актрисе. Свет в амбар проникает лишь через два квадратных выреза для игуан, тех, что внизу у пола. И его глаза начинают привыкать к темноте. – И как проста была её ловушка! Да разве я не видел знаков? Не видел предостережений разных?».
Но от этих мыслей его отвлекли крики актрисы: – Эй, где вы там все, сюда идите, Ванька, Володька, чёртовы холопы, Ёосик, Игудин! Сюда, он уже под замком!
Но в том-то было и дело, что шок от неудачи продлился всего несколько секунд. Юношу всю его жизнь учили быстро приходить в себя даже после самых страшных ударов. Его глаза уже свыклись с темнотой, и он стал разбираться в сложившейся ситуации. И мозг его работал, как отличные часы:
«Позиция не так уж безысходна, амбар совсем не плох для обороны, они зайдут сюда со света в темноту, а я из темноты разить их буду, – он делает пару шагов и берёт своё копьё. – Все снадобья со мной, копьё моё со мной, и вакидзаси тоже. Осталось мне лишь наконечник смазать, да лезвие, да нанести на сюрикены яд, и я готов, жду негодяев в гости. Лишь бочки передвину чуть ко входу, проход противникам слегка загорожу».
Но первым делом ему нужно было развести огонь. Яды и острые предметы… Такими вещами в темноте лучше не заниматься. И ему нужен был свет. Соорудить себе светильник… это для Свиньина никакого труда не составляло, огниво и кресало у него были, а ещё тут была куча банок с жиром и сухими травами; в общем, план у него был, и теперь его интересовало лишь два вопроса: когда начнут и сколько их будет. И посему, занимаясь делом, он старался прислушиваться к тому, что происходило за мощными дверьми амбара. А там явно что-то намечалось, и всем этим действием, судя по всему, руководила Руфь, так как её голос слышался чаще других:
– Володька, тебе сказано лестницу тащить, ты несёшь?
– Уже несу, – бубнил кто-то басом.
– «Уже несу!» Дурень! – критикует его Руфь. – Она уже должна быть тут, а ты всё несёшь! – и она тут же продолжает. – Шауль, а Шауль… Ты где?
«Да тут их целый взвод! Как при количестве таком людей они следов на улице оставили так мало?».
– Тут я, сестрица, – а шиноби для себя отмечает: этот голос совсем молодой.
– Горелку сделал? – продолжает женщина.
– Ещё утром, – сообщает ей Шауль. – Только поджечь… И всё.
«Ещё утром? Они ждали меня с утра, что ли? Поджечь, и всё? Горелка? – это настораживает шиноби. Нет, конечно, поджигать такой отличный амбар с таким количеством качественных товаров прижимистые фермеры никогда не станут. – Так что же за горелка это?»
Тут он уже из банки с жиром и хорошего пучка сухого болотного лука соорудил конструкцию, что хоть как-то не давала огоньку погаснуть. И в амбаре стало чуточку светлее.
«Ну что ж, пусть так… Всё лучше, чем без света!». Теперь можно было заняться и ларцом. И он спешит достать его из торбы и открыть. Открыл, поднёс к свету, всё уточнил, всё понял. Осталось только решить, каким средством обработать всё своё оружие. Летально-моментальным или летально-мучительным? Дилеммка, однако. Но выбрать правильный токсин он не успел, так как на улице стало что-то происходить. Кажется, Володька-дурень притащил лестницу, приставил её к крыше амбара и интересуется:
– И кто полезет?
– Ёосик, Шауль, лезьте вы, а то эти дураки опять свалятся, опять потом за костоправа платить придётся, – распоряжается Руфь. И так она это делает, что никто из мужчин ей не возражает. Шиноби подбегает к двери, встаёт на колено, сдвигает назад свою сугэгасу, склоняется и заглядывает в одну из дыр для игуан; и видит перед дверью несколько ног в огромных сабо.
«А, хорошо стоят, однако, копьём достать их будет очень просто».
А ещё он слышит, как такие же огромные деревянные башмаки стучат негромко по ступенькам лестницы. Несомненно… кто-то сразу лезет на крышу. Ни вопросов, ни обсуждений… Во всём этом действии чувствовалась слаженность и осознание цели. Видимо, коллектив был уже опытен.
«А здешним фермерам не занимать сноровки! Их план продуман, в исполненье чёток».
Ему нужно срочно понять их замысел, и он возвращается к светильнику и торбе. И тут же слышит, как кто-то идёт по крыше. Шиноби хватает светильник и, прислушиваясь к шагам на крыше, движется по амбару на звук, а потом заскакивает на стоящие у стены бочки и там уже случайно видит… надпись на стене… немаленькое такое послание. Конечно, ему было сейчас не до надписей, так как шаги на крыше прекратились где-то в районе трубы, дымохода. Но что-то, непонятно что, заставило юношу протереть стену с надписью рукой, поднести свой огонь поближе и прочитать её…
«Здравствуйте, дорогие мои любители животных! Если вы по какой-то случайности или оплошности оказались в этом сарае, и вы заперты, то жизни вашей, скорее всего, угрожает серьёзная опасность. Имейте в виду, здешние хозяева – это натуральные скоты, в самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Дорогие мои друзья, будьте готовы к тому, что они будут вас травить дымом придорожного можжевельника, тем самым, которым ловкие крестьяне травят удивительных и самобытных бобров-людоедов в их необыкновенных болотных хатках. Не будьте бобрами, будьте внимательны и берегите природу. Ваш Николай Дроздов».
Глава 10
«Ах вот в чём эта хитрая задумка! Идти на штурм они не собирались! Зачем же утруждать себя атакой, когда противника возможно лишить сознанья просто горьким дымом, потом уже и умертвить неспешно, в комфортной и спокойной обстановке!».
И как они это собирались делать? Ну конечно же, через дымоход!
Если бы они забрасывали пучки чадящего можжевельника, например, через дыру для игуан, так он просто бросал бы те пучки в кадки с квашеным каштаном.
Свиньин бросается к своему копью и возвращается к дымоходу, поворачивает копьё и древком пытается проверить ход в трубе. Но копьё почти сразу на входе в трубу упирается в препятствие. Сетка! Конечно! Дымоходы запирают сеткой, чтобы туда не забирались игуаны и не дохли там или чтобы токсичные болотные ласточки не проникали через дымоходы в помещение и не строили там гнёзда. А вот дыму сетка не помеха. И в этом он убедился.
У-у-уфффф…
И едва ли ему не в лицо вывалился из трубы клуб едкого дыма с несколькими красными искрами. Да, несомненно, это был горький дым можжевельника. Дым, наполненный веществами одновременно и обезболивающими, и лишающими сознания. Экстрактом можжевельника пользуются анестезиологи, когда на мягкие препараты у пациента нет средств.
– Ну, что там у вас? – доносится из-за двери. Это Руфь продолжает руководить операцией.
– Качаем! – радостно сообщает молодой голос с крыши.
У-у-уфффф…
И ещё один клуб дыма вырывается из дымохода и пока что растворяется под потолком. Видимо, там на крыше у фермеров что-то типа мехов, и они собираются как следует накачать дыма в амбар.
Сколько нужно таких клубов, чтобы юноша потерял сознание? Ну, не так уж и много. Можжевельник очень ядовит. И поэтому Свиньин сразу бросается к торбе, достаёт оттуда, во-первых, маску, вскакивает и мочит её в ближайшей кадушке с квашеным каштаном. Кислая среда… ну, хоть какой-то абсорбент. После сразу надевает маску. Во-вторых, достаёт из торбы сменную рубаху и новые онучи. Юноша кидается к дымоходу, но достать до него, конечно, не может. Тогда он берёт большую двадцативёдерную бочку и начинает быстро её ворочать с таким расчётом, чтобы она встала как раз под трубу. А тут снова…
У-у-уфффф…
Но Свиньин уже установил бочку. Едкий дым режет глаза, но юноша забирается на бочку и, вытерев слёзы, добирается до дымохода и запихивает туда рубаху и онучи, затем спрыгивает с бочки и, взяв копьё, уплотняет свою одежду в трубе. Да, это решит вопрос на какое-то время. Но что ему делать дальше? Молодой шиноби быстро вернулся к своей шкатулке… Он поставил светильник рядом с нею и, глядя на свои заветные баночки с лекарствами и ядами, стал думать.
Но тут опять его от размышлений оторвали голоса снаружи. И на этот раз… Да, Ратибор узнал этот голос, и принадлежал он, несомненно, главному фермеру. Свиньин даже вскочил и подбежал к двери, чтобы расслышать всё, что Бумберг говорит, а тот как раз интересовался:
– Ну, что там у вас?
– Не идёт! – донеслось с крыши. И на этот раз в молодом голосе слышалось разочарование.
– Шауль, что там у вас, у идиотов, не идёт? – интересуется патриарх.
– Дым в амбар не идёт! – расстроенно сообщает Шауль.
– Как не идёт? – почти возмущён Бораш Бумберг. – Что значит не идёт? Почему? Все шел, а тут не идет!
– Кажись, он заткнул трубу… – доносится с крыши уже голос взрослый.
– Вот сволочь! – возмущается патриарх. – Ты погляди на него.
– А мне он сразу показался каким-то изворотливым, – говорит Руфь.
И тут у шиноби в голове созревает план. И он ему нравится:
«Да, да, да, да… Сработать это может!».
Он кидается к своему ларцу и достаёт оттуда одну широкую, чуть приплюснутую баночку. Отвинчивает крышку. Его копьё имеет узкий наконечник из калёной стали. Он хорошо заточен, а на нём множество ложбинок и углублений, как раз для того, чтобы в них укладывался яд при нанесении его на наконечник. И вот именно это сейчас юноша и делал. Экстракт жёлтой спорыньи, смешанный с вазелином, отлично ложился в углубления на наконечнике копья. И после того, как жало было смазано, юноша взял одну из банок с барсуленьим жиром, подошёл к двери и с размаху ударил банкой об пол. Хрясь… Грохот… Осколки стекла вперемешку с мягким жиром разлетаются в разные стороны. А голоса снаружи, обсуждавшие затруднения с дымоходом, вдруг, как по команде, стихли. Кажется, его услышали. И тогда шиноби берёт ещё одну банку и с размаха швыряет её в крепкую дверь амбара. Хрясь… И снова ошмётки жира со стеклом разлетаются по амбару.
– Эй ты…! – тут же доносится из-за двери. – А ты что там делаешь? – это, конечно же, интересуется сам Бораш.
И Свиньин ему сообщает, скорее деловито, чем злорадно: