Семнадцать минут тишины. Том II

Двенадцать фамилий

У списка нет голоса.

Но иногда молчание двенадцати человек звучит громче

признания.

Список лежал на столе Елизаветы под прозрачной плёнкой пакета для вещественных доказательств.

Два листа пожелтевшей бумаги, двенадцать строк, несколько столбцов, подписи и красные отметки на полях. На первый взгляд — обычный медицинский документ из давно закрытого учреждения. Но чем дольше Елизавета смотрела на него, тем сильнее чувствовала, что перед ней не таблица.

Перед ней были люди.

Двенадцать молодых спортсменов, которых когда-то собрали в одну группу, присвоили им номера и начали проверять, сколько выдержат их сердца.

За окнами центра медленно падал снег. В зимнем саду уже погасили большую часть света, и лишь аварийные лампы оставляли на стеклянных стенах бледные отражения. Сухой фонтан снова выглядел безобидным. Никто из проходивших мимо пациентов не догадался бы, что ещё час назад в его основании нашли металлический контейнер, пролежавший там больше двадцати лет.

Софья сидела в кресле у двери кабинета, обхватив себя руками.

— Вы теперь найдёте Ирину? — спросила она.

— Постараемся, — ответила Елизавета.

— Она была очень напугана.

— Поэтому ты никому не должна рассказывать, что она передала тебе.

— Даже медсёстрам?

— Особенно тем, кого ты плохо знаешь.

Софья кивнула, но не ушла.

— Елизавета Дмитриевна…

— Да?

— Она ведь не хотела причинить мне вред?

— Нет. Думаю, она пыталась защитить тебя. И нас тоже.

Девушка опустила взгляд.

— Тогда найдите её раньше, чем они.

Слово «они» прозвучало слишком взрослым для восемнадцатилетней девушки.

Елизавета подошла к ней, поправила край больничного халата и коснулась её плеча.

— Иди в палату. Дверь на ночь не запирай, но никому не открывай, пока не услышишь голос дежурной медсестры. Я попрошу поставить возле коридора охрану.

— Вашу охрану или Карелина?

Елизавета замерла.

— Нашу, — твёрдо сказала она. — Только нашу.

Когда дверь за Софьей закрылась, Андрей повернул ключ в замке.

Его трость стояла у стены. Сам он сидел рядом со столом, вытянув травмированную ногу. После погони боль усилилась, но он ни разу не пожаловался. Только движения стали медленнее, а лицо — бледнее.

— Она права, — сказал он. — Если Белова ранена и прячется, времени у нас немного.

Елизавета вернулась к столу.

— Сначала фамилии.

— Сначала копии.

Он достал телефон, сфотографировал каждый лист, затем отправил изображения в защищённое хранилище.

— Если оригиналы исчезнут, у нас останутся цифровые версии. Максим тоже получит копию, но без адресов и личных данных.

— Ты всё ещё думаешь, что кто-то может войти сюда?

Андрей перевёл взгляд на дверь.

— Тарасов уже вошёл в центр во время отключения света. Нашёл технический коридор. Добрался до зимнего сада. И появился здесь раньше полиции после срабатывания сигнализации.

— Тогда почему он не забрал контейнер?

— Потому что не знал, где именно он спрятан. Или не знал, что ключ находится у Софьи.

Елизавета провела пальцем над первой строкой, не касаясь плёнки.

В верхней части листа было напечатано:

ПРОГРАММА «ИМПУЛЬС». ЗАКРЫТАЯ ГРУППА. ДЕКАБРЬ 2004 ГОДА.

Ниже шли номера участников.

Не имена.

Имена были вписаны от руки позже — аккуратным женским почерком.

Вероятно, рукой Ирины Беловой.

Андрей открыл ноутбук.

— Читай.

Елизавета начала с первой строки:

— И-06. Антон Руденко. Девятнадцать лет. Самбо.

Андрей ввёл имя в поисковую систему закрытой полицейской базы.

— В официальной карточке программы: «Добровольный отказ от дальнейшего участия». Через три года погиб в автомобильной аварии.

— Настоящая авария?

— Пока не знаю.

Следующая строка:

— И-07. Мария Левина. Семнадцать лет. Художественная гимнастика.

— По документам уехала с родителями в Германию в феврале две тысячи пятого.

— Можно проверить?

— Уже проверяю.

Он нахмурился, просматривая записи.

— Заграничный паспорт был оформлен. Но отметки о пересечении границы нет.

— То есть она никуда не уезжала?

— По крайней мере, под этим именем.

Елизавета почувствовала холод, хотя в кабинете было тепло.

— Дальше. И-08. Денис Карпов. Двадцать лет. Конькобежный спорт.

— Отчислен за нарушение режима. После две тысячи шестого следов нет.

— И-09. Светлана Юрьева. Восемнадцать лет. Биатлон.

На полях напротив имени стояла первая красная отметка.

Елизавета наклонилась ближе.

— «Девятое декабря. Обморок после введения. Пульс сто восемьдесят. Восстановление четыре минуты».

Андрей перестал печатать.

— Это произошло за восемь дней до тебя.

— Они знали.

— Да.

— Уже тогда знали, что препарат влияет на сердце.

Он не ответил.

Ответ находился перед ними — в строке, выведенной красными чернилами.

Елизавета продолжила:

— И-10. Павел Лукин. Восемнадцать лет. Плавание. «Тремор, нарушение зрения, резкое падение давления».

— В официальной версии — пищевая интоксикация, — прочитал Андрей. — Госпитализация не зарегистрирована.

— Потому что внешние обращения запрещались.

Она вспомнила резолюцию Карелина на другом документе:

Продолжить наблюдение. Внешние обращения не регистрировать.

Строка, написанная человеком, который решал, чья боль будет считаться реальной, а чья — останется внутри стен «Авроры».

— И-11. Оксана Терехова. Девятнадцать лет. Лёгкая атлетика. Реакция не указана.

— По сведениям федерации, завершила карьеру из-за травмы колена. Жива. Сейчас пятьдесят… Нет, сорок один год. Зарегистрирована в Твери.

— Значит, её можно найти.

— Если адрес настоящий.

— И если она согласится говорить.

Андрей взглянул на неё.

— После двадцати лет молчания люди редко соглашаются сразу.

— Но хотя бы одна фамилия должна привести нас к исходной плёнке.

— Так написала Белова.

Елизавета перевела взгляд на следующую строку.

— И-12. Кирилл Зорин. Восемнадцать лет. Хоккей.

Красная отметка занимала почти всё поле.

Она прочитала вслух:

— «Двенадцатое декабря. Судороги. Желудочковая аритмия. Потеря сознания. Реанимационные мероприятия две минуты».

В кабинете стало тихо.

Даже шум вентиляции словно отдалился.

— За пять дней до моей остановки сердца, — сказала Елизавета.

Андрей поднялся, опираясь ладонью на край стола.

— И после этого они продолжили введения.

— Не просто продолжили. Они увеличивали номера доз.

Она посмотрела на обозначение препарата в третьем столбце. Почти у каждого участника стоял свой индекс: И-06, И-07, И-08…

Не номера людей.

Номера ампул или последовательных модификаций состава.

Елизавете досталась семнадцатая.

Последняя.

— Кирилл Зорин жив? — спросила она.

Андрей ввёл дату рождения.

Его лицо изменилось.

— Официально умер в две тысячи седьмом году.

— Причина?

— Внезапная остановка сердца во время любительского матча.

Елизавета закрыла глаза.

Восемнадцатилетний хоккеист пережил приступ в «Авроре». Его вернули в спорт, будто ничего не произошло. Через три года сердце остановилось окончательно.

— Они знали, — повторила она.

Теперь эти слова означали больше.

Они знали не только до неё.

Они знали после каждого введения.

Андрей медленно сел.

— Нам потребуются медицинские документы по всем умершим участникам. Свидетельства, протоколы вскрытия, вызовы скорой помощи.

— Если их не переписали.

— Даже поддельный документ оставляет след. Иногда именно подделка говорит больше всего.

Елизавета продолжила читать:

— И-13. Марина Волкова. Лыжные гонки. Двадцать лет. «Аритмия не подтверждена».

Рядом красным карандашом стояла маленькая буква «Л».

— Что это может значить? — спросил Андрей.

— Лаборатория. Или ложь.

— У Беловой могла быть своя система пометок.

— Марина жива?

Через несколько секунд он ответил:

— По официальным сведениям погибла в две тысячи десятом при пожаре в частном доме.

— Есть подтверждение личности?

— В карточке указано, что опознание проводилось по личным вещам. Генетической экспертизы не было.

— Ирина написала: «Не верьте отметкам о смерти».

— Значит, кто-то из официально погибших может быть жив.

Следующей строкой был И-14 — Сергей Антонов, девятнадцатилетний прыгун с трамплина. Его исключили из сборной за «нестабильное психоэмоциональное состояние». В базе не нашлось ни адреса, ни номера телефона, ни подтверждённой даты смерти.

И-15 — Виктор Беляев, велоспорт. После программы якобы добровольно уехал на лечение в Израиль.

Но Андрей снова не нашёл пересечения границы.

— Слишком много уехавших, — заметил он.

— И слишком мало тех, кого действительно видели после отъезда.

Он развернул ноутбук к Елизавете. На экране была таблица, которую он составлял по мере проверки:

Двенадцать участников.

Две подтверждённые смерти.

Одна неподтверждённая.

Три отъезда без пересечения границы.

Два исчезновения.

Один отказ от контактов.

И только несколько действующих адресов, которые ещё предстояло проверить.

— Они не просто меняли медицинские карты, — сказала Елизавета. — Они стирали людей.

— Или разбрасывали их по новым биографиям, чтобы никто не смог собрать группу обратно.

— Но Ирина собрала.

— Поэтому за ней охотятся.

Елизавета посмотрела на предпоследнюю строку.

Почерк там был знакомым.

Не потому, что она видела эти буквы раньше. Потому что имя, сложенное из них, принадлежало её прошлому.

— И-16, — тихо произнесла она. — Юлия Воронова. Восемнадцать лет. Фигурное катание.

Перед глазами возникла девушка с короткими светлыми волосами и неизменно красными варежками. Юлия смеялась громче всех в раздевалке, умела пародировать тренеров и всегда выходила на лёд последней, потому что боялась первой нарушить его идеальную поверхность.

В декабре 2004 года они делили один шкафчик.

И одну мечту попасть на чемпионат Европы.

— Ты её знала, — сказал Андрей.

— Мы тренировались вместе.

На полях напротив имени Юлии стояла красная запись:

«Тахикардия. Боль за грудиной. От введения следующей дозы отказалась».

Ниже другим почерком было дописано:

«Отстранить. Изолировать от группы».

— Я не помню, чтобы она участвовала в какой-то программе, — сказала Елизавета.

— А ты знала, что сама в ней участвуешь?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

В памяти появились мелочи, прежде не связанные друг с другом.

Юлия, сидящая после тренировки на полу раздевалки.

Бледное лицо.

Красные варежки, прижатые к груди.

Стакан воды, который дрожал в её руке.

И слова тренера Ольги Леонидовны:

Перенервничала. Через день будет как новая.

— У неё был приступ, — прошептала Елизавета. — Я видела её после него. Но мне сказали, что она переутомилась.

— Когда это было?

— За несколько дней до моей остановки сердца. Может быть, четырнадцатого или пятнадцатого декабря.

Она заставила себя вспомнить дальше.

— Потом Юлия перестала приходить на тренировки. Ольга Леонидовна сказала, что родители срочно увезли её в Чехию. Позже мне передали, что она написала заявление об уходе из спорта.

— Передали кто?

— Не помню. Возможно, отец.

Андрей начал искать.

Юлия Воронова значилась выбывшей из сборной двадцатого декабря 2004 года — через два дня после остановки сердца Елизаветы.

Причина: переезд семьи за границу.

Однако ни Юлия, ни её родители в тот год Россию не покидали.

Ещё через девять месяцев Юлия сменила фамилию.

— Мельникова, — прочитал Андрей. — Юлия Сергеевна Мельникова. Смена фамилии зарегистрирована в сентябре две тысячи пятого.

— Она вышла замуж в девятнадцать лет?

— Нет. В графе основания — «по личному заявлению».

— Значит, она пыталась исчезнуть.

— Или ей помогли.

Андрей открыл ещё одну запись.

— В две тысячи восьмом получила новый паспорт в Вологодской области. Потом снова сменила место регистрации. Сейчас…

Он замолчал.

— Что?

— Сейчас Юлия Мельникова живёт в двухстах километрах отсюда. Работает преподавателем музыки в районной школе искусств.

Елизавета недоверчиво посмотрела на экран.

— Музыки?

— После две тысячи четвёртого никаких упоминаний о фигурном катании.

— Есть фотография?

Андрей открыл страницу школы.

На маленьком снимке стояла женщина в тёмно-синем платье. Светлые волосы стали длиннее, лицо — строже. Но взгляд остался прежним.

Елизавета узнала её сразу.

Юлия.

Живая.

Никуда не уехавшая.

Двадцать один год находившаяся всего в нескольких часах езды.

Андрей нашёл служебный номер школы и второй телефон, зарегистрированный на Юлию Мельникову.

— Звонить будем утром, — сказал он.

— Нет.

— Лиза, почти полночь.

— Если Тарасов понял, что мы открыли тайник, утром её может уже не быть.

Андрей не стал спорить.

Он набрал номер и включил громкую связь.

Гудки звучали долго.

На пятом вызов приняли.

— Да? — раздался женский голос.

Елизавета не смогла заговорить сразу.

Она помнила этот голос звонким и быстрым. Теперь он стал ниже, осторожнее, но в нём всё ещё оставалась та особенная хрипотца, появлявшаяся после долгих тренировок на холодном катке.

— Юлия Сергеевна? — спросил Андрей.

— Кто это?

— Меня зовут Андрей Лавров. Мне нужно поговорить с вами о программе «Импульс».

На другом конце воцарилась тишина.

Затем вызов оборвался.

— Она знает, — сказала Елизавета.

— Это ещё ничего не доказывает.

— Она не спросила, что это за программа.

Андрей снова набрал номер.

Телефон был выключен.

— Теперь она может уйти, — сказала Елизавета.

— Или уничтожить то, что хранила.

Елизавета отвернулась к окну.

В стекле отражались стол, список и их лица. За отражением падал снег, медленно скрывая следы на дорожках центра.

— Я должна поехать к ней.

— Ночью ты никуда не поедешь.

— Ты не можешь меня остановить.

— Могу сесть в твою машину. С моей ногой вытащить меня будет непросто.

Она обернулась.

На мгновение в его взгляде появилось почти незаметное тепло, но тут же исчезло. Андрей поднял телефон.

— Я предупрежу местное отделение. Пусть проверят дом, не приближаясь к нему.

— Если там люди Карелина?

— Тогда мы узнаем об этом раньше, чем войдём.

Телефон Елизаветы завибрировал.

Номер не определился.

Она посмотрела на Андрея и приняла вызов.

— Алло?

Сначала слышалось только дыхание.

Затем тот же женский голос спросил:

— Это правда вы?

У Елизаветы пересохло во рту.

— Кто?

— Лиза Морозова.

Никто не называл её так с юности.

— Да, Юля. Это я.

Женщина на другом конце всхлипнула, но сразу взяла себя в руки.

— Я видела вас по телевизору. Когда вы открыли центр. Хотела написать, но не смогла.

— Почему ты исчезла?

— Потому что мне сказали: если останусь рядом с вами, погибнет ещё кто-нибудь.

— Кто сказал?

— Ольга Леонидовна. Потом пришёл мужчина из службы безопасности. Молодой, с обожжённой рукой.

Тарасов.

В 2004 году ему было двадцать четыре. Достаточно, чтобы запугать девятнадцатилетнюю спортсменку и её родителей.

— Что произошло перед моим приступом? — спросила Елизавета.

— Тебе нельзя было выходить на лёд.

— Почему?

— У тебя была плохая кардиограмма.

Елизавета сжала телефон.

— Мне сказали, что кардиограмма была нормальной.

— Тебе показали другую.

Андрей придвинулся ближе.

— Откуда вы это знаете? — спросил он.

— Я видела обе. Сначала настоящую, потом ту, которую положили в карту.

— Где?

— В тренерской. Ольга Леонидовна спорила с доктором Рудиным. Я пришла за ключами от шкафчика и услышала их. Рудин сказал, что изменения незначительные. Что Морозова всё равно должна получить препарат, потому что её показатели нужны для завершения серии.

Елизавета почувствовала, как стены кабинета отдаляются.

— Что сделала Ольга Леонидовна?

— Попыталась забрать плёнку. Они поругались. Потом она отдала её мне.

— Тренер отдала тебе мою кардиограмму?

— Сказала спрятать до вечера. Она собиралась позвонить твоей матери и в федерацию.

— Но не позвонила.

— Не успела. После твоей остановки сердца её закрыли в кабинете. А меня увезли родители.

— Где плёнка сейчас?

Снова наступила тишина.

Елизавета услышала далёкий звук, похожий на проезжающую по мокрой дороге машину.

— Юля?

— Сегодня возле школы стоял чёрный автомобиль, — прошептала женщина. — Тот же, что приезжал к моему дому две недели назад.

Андрей быстро записал что-то на листе и уже набирал другой номер.

— Не выходите из дома, — сказал он. — Закройте двери. Не включайте свет у окон. Полиция будет у вас через несколько минут.

— Я не могу доверять полиции.

— Тогда доверьтесь Лизе.

Молчание длилось несколько секунд.

— Ты сохранила плёнку? — спросила Елизавета.

— Я долго думала, что из-за неё нас найдут. Несколько раз хотела сжечь. Но каждый раз вспоминала тебя на льду в то утро. Ты сказала, что после тренировки мы пойдём выбирать подарки к Новому году.

Елизавета закрыла глаза.

Она не помнила этого разговора.

Не помнила последнего утра до остановки сердца.

Но Юлия помнила за них обеих.

— Где она? — спросила Елизавета.

— Не дома. Я спрятала её там, куда человек Карелина не сможет войти без меня.

За окном центра снег стал гуще.

Андрей закончил короткий разговор с дежурным и показал Елизавете экран: наряд уже направлялся к дому Юлии.

— Мы приедем утром, — сказала Елизавета. — Ничего не предпринимай до нашего приезда.

— Лиза…

— Да?

Голос Юлии дрогнул.

— Они сказали, что ты умерла на семнадцать минут. А потом убедили всех, что это произошло случайно. Но это была не случайность.

Елизавета посмотрела на последнюю строку списка.

И-17. Елизавета Морозова. Фигурное катание.

Красным рядом было написано:

«Выраженная желудочковая аритмия. Остановка сердца. Внешний вызов произведён с нарушением протокола».