- -
- 100%
- +
Отец плакал; а мамаша, напротив, была оживлена и очень деятельна.
После бабушки оставалась квартира, и у Елены Петровны на нее были огромные планы. Прихлебывая поминальный кисель, она размышляла, продать ли «двушку» — район-то престижный, да и квартира чистенькая, приличная, — или сдавать ее.
— Вот и отмучилась бабушка, — насквозь фальшивым, очень добрым голоском повторяла Елена Петровна, делая вид монахини, узревшей светлое чудо господне. — Ничего, она недолго маялась, недолго страдала.
За эти неуместные веселенькие слова Марине очень хотелось сказать матери что-то резкое, злое, чтобы та закрыла рот и не смела его больше открывать.
Но бабушка сама умудрилась дать Елене Петровне по губам, да так, что зубы лязгнули.
Вступая в права наследства, Елена Петровна с мужем обнаружили одну принеприятнейшую вещь: завещание.
Нотариус, поправляя на носу очки, ехидным, как показалось Марине, голоском зачел последнюю волю бабушки, по которой право на квартиру переходи Марине, а вовсе не ее отцу.
— Вот таким вот, собственно, образом, — в повисшей неловкой тишине произнес нотариус очень мягко, словно напугался эффекта, произведенного произнесенными им словами, и Елена Петровна уничтожающе глянула на дочь, да так, что Марина тотчас захотела провалиться сквозь землю.
— Ну, учудила бабушка, — сглаживая неловкую паузу, произнесла Елена Петровна излишне весело, все так же яростно глядя на Марину, чтобы та чувствовала себя провинившейся, никчемным говном, которое опять все испортило. — Вот зачем такие сложности, одна же семья…
Старушка-соседка и сослуживица Елены Петровны меж тем спешно ставили свои подписи в документе, подтверждающем, что завещание было оглашено.
Елена Петровна и на свидетелей, приглашенных ею и одним своим росчерком уничтоживших ее мечту на денежки, смотрела лютым зверем.
— Семья одна, — нотариус был непреклонен, — но по закону именно барышня, — он кивнул на Марину, — является наследницей и может всецело распоряжаться завещанным имуществом. Так-то.
— Ну, ничего, — оптимистично продолжила Елена Петровна, кое-как пережив этот подлый удар, который, по ее мнению, она от старухи ну никак не заслужила. — Сдавать будем, да, Марин?
Самое забавное, что отец, который и являлся наследником первой очереди, и, разумеется, при всем этом цирке присутствовал, не произнес ни слова.
Марина посмотрела на него почти с жалостью; отец давно смирился с мыслью, что за него все решено и распланировано.
Он даже не пытался оспорить наследство у Марины, в его безразличных глазах рисовалась абсолютная уверенность в том, что все свершится именно так, как придумала его жена…
— Нет, — резко ответила Марина, вскинув взгляд на мать. — Не будем мы ничего сдавать.
— Думаешь, продать будет лучше? — оживилась Елена Петровна.
Ее серые глаза стали как будто теплее, в них вместо уничтожающей ярости промелькнула радость, и мать всем своим видом изобразила заботливость и покровительство так, как она умела это делать.
Весь ее вид — расслабленный, торжествующий, — словно говорил: «Ну, вот и умница. Я тебя прощаю за то, что ты существуешь, так и быть. Ну, иди сюда, дай я тебя обниму, не бойся!»
А Марина просто обмерла от страха, представляя себе, какая буря поднимется после ее следующих слов.
После материной расслабленности; после того, как она почти вкусила победу и поверила в то, что получила желаемое на блюдечке.
В ее голову даже мысли не пришло, что Марина взбунтуется, ведь рабы не имеют права бунтовать…
— Нет, — так же резко и решительно ответила Марина, глядя в ошарашенные глаза матери. — И продавать мы ее не будем. Я сама там буду жить. Это мое жилье.
Кажется, Марина догадалась, зачем мать хотела продать жилье.
Поняла. Вспомнила.
Машина — она хотела дорогую, новую машину, не скромную старенькую «Мазду», а такую, чтобы… ух!
Чтобы все соседи попадали с лавочек и балконов от зависти, когда Елена Петровна, торжествуя, садилась бы в нее!
Поэтому и отец не возражал; в глубине души он был вовсе не против такого приобретения, и прекрасно понимал, что большую часть времени именно он будет поражать умы всего района новым автомобилем.
Отказ Марины подчиниться произвел эффект разорвавшегося снаряда.
И мать, и равнодушно молчавший до сих пор отец подскочили на ноги и принялись кричать, да так, что Марина малодушно подумала сдаться и уступить.
— Квартиру ей! — сердито выкрикивал отец. Марина почти позабыла, какой у него голос; с отцом она не разговаривала вообще — о чем? Он был вечно занят, вечно чем-то озабочен, да и времени побеседовать с дочерью у него не было… А теперь, слушая его, Марина с удивлением отмечала, что интонации голоса у него точь-в-точь, как у матери. Словно Елена Петровна одновременно говорит и за себя, и за него. Смешно… — Не заслужила еще! Ишь ты, сопля зеленая! Ни дня еще не работала, а ей квартиру! Ты иди, заработай ее! Узнала бы сначала, как они, деньги, достаются!
Отец сердито сверкал темными глазами под сердито нависшими на них седыми бровями, и Марина с удивлением поняла, что он говорит так, словно она у него что-то в очередной раз просит, а он ей отказывает ввиду якобы непомерной дороговизны ее запроса.
— Зачем тебе квартира? — зло, с напором, вещала мать. — У тебя что, семья, дети? Ну, зачем?
Говоря все это, мать как-то совсем выпускала из виду свои многочисленные охи на тему «когда же ты от нас съедешь и будешь жить своей жизнью».
«Квартиру продадут, денежки фукнут, — с кривой ухмылкой думала Марина, выслушивая вопли родных, — и заведут старую песню по новой. Когда же ты уберешься… и ни тени мысли помочь мне устроить мою жизнь. Ни капли желания помочь. Сама. Все должна сама! Так они учили? Вот я и делаю… сама».
А еще ей вдруг вспомнился Игорь.
Ее Игорь, с которым она вынуждена была встречаться либо на улице, либо в своей комнате в квартире родителей.
И это бы неловко и стыдно.
А ведь можно, наконец, устроить свою жизнь с ним. Будет жилье — и он уже не станет ломать голову над тем, куда привести свою невесту.
«Да, Игорь. Мой любимый, мой хороший, мой единственный Игорь. Он не должен испытывать чувства неловкости и таиться, как вор, тоже не должен. Я для него это сделаю. Не только для себя — для него!»
Мысли о любимом человеке придали ей сил, Марина поняла, что не уступит матери с отцом даже если ей придется драться.
— Квартира бабушки теперь моя, — так же зло, как мать, рявкнула Марина, краснея от подкатывающих к глазам слез. — Вы же хотели, чтоб я жила отдельно? Вот! Ваша мечта сбылась!
— Ох ты, какая умная! — язвительно и насмешливо протянула мать, уперев руки в боки. — За наш счет!..
— Это бабушкина квартира, — произнесла Марина твердо, перекрывая все крики и визги своим внезапно ставшим таким твердым и звучным голосом. — А не ваша. И завещала она ее мне, а не вам. Вселюсь сегодня же и замки поменяю. Всего хорошего!
Глава 3. Куда делся Игорь?
На прощание, наматывая шарф на шею и кое-как, набекрень, нацепив шапку, мать ехидно, даже трясясь от злобной радости, произнесла:
— Ничего-о-о-о… Ничего. Сама приползешь!
Марина посмотрела в ее злобно-радостное лицо, на ее трясущиеся щеки, покрасневшие от стыда и гнева, и горько усмехнулась.
Это мать? Это — ее мать?..
Вот это злорадствующее, предвкушающее Маринины трудности существо — это мать?..
Девушка чувствовала себя оплеванной, униженной, все тело от стыда ломило, словно родители ей надавали пинков. Марина знала, на что рассчитывала мать, и от этого становилось еще унизительнее и горше.
Марина работала уборщицей в одной маленькой конторе и получала гроши.
«Молодого специалиста», только выпустившегося из университета, со знанием языков и красным дипломом брать на работу не спешили.
Девушка оббивала пороги всех подряд заведений, чтобы хоть как-то устроиться получше, но всюду ей отвечали «мы перезвоним», и на этом собеседование заканчивалось.
Мать, глядя на уставшую, промерзшую дочь, возвращающуюся поздно вечером с очередного собеседования, всегда задавала один и тот же вопрос гадким, масляным голосом:
— Что, и там тебя не оценили?
Голодная и измученная, Марина лишь торопливо кивала головой и торопилась как можно незаметнее прошмыгнуть в свою комнату, а мать устало всплескивала руками, заводила к потолку глаза, тяжко вздыхала…
Как будто безо всей этой пантомимы нельзя было обойтись!
Как будто без ее страдальческого вида Марине не было трудно и нестерпимо больно!
Но, похоже, мать не знала, что такое сочувствие и поддержка; спешно закрывшись на щеколду, Марина с отчаянием слышала материны причитания, ее долгие выговоры, которые на говорила вроде как в никуда, но адресуя их дочери.
— Учили, учили — выучили, — с горькими вздохами говорила мать. — И еще десять лет на нашей шее просидит…
Тот факт, что Марина работает и сама себя обеспечивает, хоть плохонько, но все же, мать из виду упускала.
Она презрительно морщила губы, глядя на обновки, которые приносила домой девушка, потому что вещи были очень простые и дешевые, и Марина в очередной раз испытывала причитающуюся ей порцию стыда — за то, что работает кем попало, за то, что не смогла устроиться тотчас же после выпуска, как ее подружки, и получает копейки, за то, что «на старости лет не помогает матери»…
Бабушкину квартиру на ее крохотную зарплату содержать было дорого.
Очень дорого.
Это девушка прочла в веселых глазках злорадно посмеивающейся матери. Это означало питаться одним «дошираком» — фактически голодать.
Сколько протянет Марина? Месяц, два?
Измученная, замерзшая в не самой теплой куртке, уставшая, натягавшаяся на работе ведер с водой, сколько она протянет на пластиковой лапше?
Как скоро она приползет к матери за помощью, и сама отдаст ключи от квартиры, которую так яростно сегодня отстаивала?
Сколько слез прольет и проглотит от унижения, когда мать раз за разом ее станет спускать с лестницы и гнать туда, в пустой дом, где девушке придется провести очередную голодную ночь?
Все эти бесхитростные мерзкие радости были словно написаны на лице Елены Петровны.
Глядя в бледное лицо дочери, та, раскрасневшаяся от возбуждения, поигрывала бровями, словно ожидая, что Марина одумается тотчас, уступит, но Марина смолчала.
Отчего-то именно сейчас ей отчаянно захотелось не уступать матери!
Зная, как трудно и невыносимо будет впереди, она не хотела доставлять матери этой пошлой радости и ушла первой, с высоко поднятой головой, не дожидаясь, когда соберутся негодующие родители.
***
Бабушкина квартира встретила ее тишиной, блаженным теплом и приветливым уютным желтоватым светом лампочки в прихожей.
Марина, аккуратно разувшись в прихожей, прислушиваясь к чему-то, сделала несколько шагов в сторону комнаты, чуть касаясь стены — и вдруг разрыдалась, чувствуя невероятное облегчение и тоску одновременно.
Все, что ее окружало, было до боли родным, уютным, хорошо знакомым.
Воздух все еще звучал ласковым голосом бабушки, но самой ее уже не было.
Все было на своих местах, пол поблескивал, намытый и натертый, на окне на кухне были белоснежные крахмальные занавески — бабушка прекрасно шила и вышила их сама, создала зимнюю красоту в технике «ришелье», — а ее самой — не было.
Но это тепло и уют, доставшиеся Марине — это было словно последнее прикосновение любящих теплых рук.
Забота и искреннее переживание за ее судьбу; и Марина, сидя на полу в прихожей, заливаясь в три ручья, плакала в голос, впервые в жизни не сдерживаясь, не закусывая губ и не глуша рыдания, выла.
Она всецело ощутила свое одиночество и свою абсолютную ненужность никому в этом мире, и от этого стало только хуже.
Вещи, бытовые мелочи, белье — все осталось у родителей, и идти туда не хотелось категорически, а сами они вряд ли принесут.
Нет, конечно; мама поморщит губы и с видом оскорблённой добродетели скажет:
— Ей надо — пусть идет и забирает. К тому же, это не мои вещи. Что я буду рыться в чужом белье?
Впрочем, Марина не жалела о своих потерях.
Пусть там останется ее халатик и пара платьиц. Зато — и это она знала точно, — в шкафу у бабушки было много постельного белья, которое теперь принадлежало только ей!
— Переживу как-нибудь, — прошептала Марина, отирая мокрые щеки.
Впервые за последнее время она вспомнила об Игоре; куда он вообще пропал?!
Как сейчас была бы кстати его поддержка — даже не материальная, а всего лишь участие, доброе слово!
Но телефон его был недоступен; который день подряд недоступен, словно Игорь решил прервать всякое общение.
Марина от этих мыслей разревелась еще больше, и, чтоб не раскиснуть окончательно, набрала своей подруге, Аньке.
Анька была старинной подружкой Марины, еще со школьных лет; в отличие от остальных одноклассниц, она никогда над Мариной не издевалась и не считала ее не кривлякой, ни дурочкой.
— Ну чего, чего, — ворковала Алька в трубку своим хрипловатым голосом наседки, слушая Маринин вой, — чего ревешь? Все, все, успокаивайся! Ну жалко, но что поделать?
— Приходи-и-и, — провыла, как пароходный гудок, Марина.
— Прямо сейчас? — усомнилась Анька. — А твои битюги орать не будут? Они же вечером тебя порвут на ветошь.
Что за люди Маринины родители, Анька тоже знала.
Видела, как те относятся к дочери; слышала, как они ее распекают. Поэтому то, что санкции последуют обязательно, не вызывало у нее никаких сомнений.
Услышав сомнение в голосе подруги, Марина вдруг перестала плакать, и совершенно спокойно и даже с гордостью ответила:
— Ань, а я не дома… Точнее, нет, я как раз дома. Я у бабушки; эта квартира теперь моя. Завещание.
На миг Анька даже захлебнулась восторгом от этих новостей.
— Крас-сава бабуля! — выдохнула она, наконец, когда способность говорить членораздельно вернулась к ней. — Сделала-таки битюгам козью морду! Слушай, ну эту бабулю помянуть стоит! Она прям сделала мой вечер! Жди меня, и я приду!
***
К приходу Аньки на столике на кухне уже стояло нехитрое угощение и недорогое вино.
Анька тоже явилась не с пустыми руками; стаскивая сапоги, она с порога помахала бутылкой мартини и пакетом с фруктами:
— Такую бабулю поминать только мартини! — безапелляционно произнесла она, стряхивая с плеч шубку. — Ну, рассказывай, чего там у тебя? Как битюги пережили, что квартирка теперь твоя?
То ли от алкоголя, толи от усталости, или наоборот — от сброшенного с души груза, — но Марина ничего не стала скрывать, рассказала, как есть, как повела себя у нотариуса. И о противной злобе матери, которая была уверена, что Марина не справится — тоже рассказала.
В глубине души ей было стыдно и противно от этой победы, но Анька, заедая мартини куском дешевого сыра, отсалютовала ей кружкой, в которой был налит алкоголь.
— Во-о-о! — одобрительно выкрикнула она. — Вот! Ведь можешь же! Ай, маладца! Раньше надо было битюгов строить. С ними только так, гавканьем и покусами! И не ссы, справишься ты, это все временные трудности, с работой-то. Почему, кстати, битюг, — подразумевая отца Марины, спросила Анька, — не помог тебе с трудоустройством? Он же с администрацией города на короткой ноге? Попросил бы кого…
Марина, пригубив свою чашку с мартини, устало поморщилась:
— Ты же знаешь его позицию. «Всего добивайся сама». Вот и весь его ответ.
— Вот козлина, — ругнулась Анька. — Ну, работала б ты сама, не он же! Карьеру строила б сама! Да им просто нравилось, что в доме есть человек, на которого можно лайку спустить. Знаю я таких; им просто живется лучше, если гадость сделали. Слу-ушай, — протянула Анька вдруг, — а у тебя как с испанским?
Марина пожала плечами.
— Как у меня с испанским, — протянула она. — Диплом защитила, говорю, перевожу…
— Сервантеса в оригинале, да, — язвительно поддержала Анька. — И полы моешь!
— А что делать, — слабо возразила Марина, — работать где-то надо.
— Где-то! — передразнила Анька. — Ну не туалеты же скрести! А вот я щас папке позвоню, — Анька выудила из кармана штанов телефон, принялась тыкать пальцем в яркий экран. — Что-то он такое говорил о переводчике, знаешь, как в том фильме: «Был у нас толмач. Ему переводить, а он лыка не вяжет. Ну, мы его в кипятке и сварили».
Отец Аньки работал в какой-то солидной фирме.
Марине было нестерпимо завидно, когда она смотрела на Аньку.
Нельзя было сказать, что родители ее чрезмерно баловали, но… да, баловали.
Анька, как Марина, не мечтала о новом пальто и не дырявых сапогах.
Она просто шла и покупала, а отец оплачивал все хотелки.
Жила Анька тоже, как и Марина, с родителями, и не потому, что жить ей было негде, а потому, что ее квартиру, купленную ей родителями давным-давно, кажется, на окончание девятого класса, она сдавала — ну, а что?
Пока семьи нет, можно и сдавать.
И из дома ее не гнали.
Не было нудных и тоскливых разговоров о замужестве и о шее, на которой дочь сидит, не было атмосферы ненужности и униженности… Была просто жизнь.
За Аньку отец был готов в огонь и в воду.
Он же подсуетился, чтобы ее по окончании ВУЗа взяли в какую-то контору, потом в другую — поприличнее, — потом в свою, на хороший оклад, и Анька к своим двадцати трем годам была вполне обеспеченной, уверенной в себе барышней.
— Ало, пап? — защебетала Анька по телефону, услышав ответ. — Ну, долг платежом красен, нашла я вам классного переводчика! Не, ты что, не пьет, конечно! — от этих слов Марина зафыркала, уткнувшись в свою кружку с мартини. — Да я тебе говорю, классно владеет языком! Да почему аферист, это Маринка, подружка моя!
Невнятное бормотание в трубке, как показалось Марине, смягчилось, кажется, мужчина передал привет Анькиной подружке, которую толком и не помнил, и осторожно задал наводящий вопрос.
— Ну, откуда она была в вашей фирме, — продолжала Анька. — А может, и была, когда у вас еще чудо-толмач работал, да… Да ты представляешь — полы моет! — Анька прикрыла ладонью трубку и вполголоса спросила: — Загранпаспорт у тебя есть? Придется сделать. Обязательно и быстро! Могут послать в командировку! — она вернулась к разговору с отцом. — Да! Конечно, ничего не теряет, кроме швабры! Ну, наверное, подойдет! Все, чмоки! Тогда я ее направлю в вашу степь! Давай!
Марина все это время сидела молча, не веря ушам своим. В душе ее расцветало чувство, которого она доселе и не знала — ликование и надежда.
Невероятно! Вот так просто — раз, и все?!
С другой стороны командировка… это неприятно удивило Марину.
Во-первых, она панически боялась незнакомых городов, чужой обстановки.
Она мало где бывала, и потому плохо ориентировалась в новых местах…
Или думала, что плохо ориентируется, боялась — запаниковав от перспективы оказаться в незнакомой стране, боясь потеряться, Марина вдруг вспомнила, что свой университет-то в большом и незнакомом ей городе она искала сама. И нашла.
Просто…
Марина еще задумалась, анализируя причину, по которой ей внезапно не так уж сильно захотелось работать в этой конторе, и поняла, что сам факт того, что она окажется еще дальше от… Игоря, и возможно, очень долго…
Быть от него еще дальше, в другой стране, казалось Марине очень болезненным, неудобным.
Что, если он придет, позвонит, а ее не окажется на месте?!
Что если из-за ее командировки ее счастье рассыплется в пыль? Кто будет виноват в том, что не дождался?
Она, разумеется!
Нужно было все-то немного подождать, и Игорь, наконец, вспомнил бы о ней…
— Ну, — переводя дух, протянула Анька, чуть уснувшись своей кружкой с мартини кружки Марины, — давай! За то, чтоб все получилось! Начальница у них та еще выдра, но ей толмач толковый нужен, так что, думаю, дельце наше выгорит. За тебя!
— И за тебя! — поддержала тост Марина, совершенно ошалев от неожиданности, от счастья и от терзающих ее сомнений. — Только… как же я пойду… а вдруг…
Анька, услышав это блеяние, свирепо уставилась на Марину и сделала страшные глаза.
— Никаких «как я пойду»! — прорычала она. — Никаких «вдруг»! Маринка, задуши свою Полозкову! Это она в тебе говорит! Крутись, думай, как все обстряпать, как все получится, а не о том, что у тебя чего-то не хватает! И запомни: потеряешь это место — еще долго искать будешь приличное! Нравится тебе полы мыть? Вот то-то!
— Да я ж из дому сбежала, — рассмеялась Марина, разводя руки, выдумывая себе оправдание. — Все вещи у родителей…
Она развела руки, демонстрируя свой скромный наряд, и Анька поморщилась:
— Да и черт с ними, — ответила она, наконец. — Пусть подавятся битюги твоими трусишками. На первое время дам я тебе платьице и пару штанишек, перетопчешься. А потом сама себе прикупишь чего надо. Не ной только. Отвыкай от того, что ты неудачница! Если не отвыкнешь — так ею и проживешь всю жизнь! Кстати, — Анька вдруг неприятно, как-то холодно прищурилась, — а что этот… Игорь твой? Подает признаки жизни?
Эти слова после практически сказочной, праздничной эйфории обрушились на голову Марины как ледяной душ, еще больше селя в ее душе сомнения.
Она вмиг погасла, стушевалась, спрятала глаза от внимательного взгляда Аньки.
Игорь… вот истинная причина того, отчего Марина сейчас торговалась и не решалась сказать твердое «да».
— Не появлялся, — подвела итог подруга. — Марина, души Полозкову! Ты тут абсолютно не причем! Уж за поступки посторонних людей ты точно не должна отвечать. Просто… странно это как-то…
Анька замолчала, нахмурилась, и Марина почуяла, что вопрос этот задан ей не просто так.
— Ты что, видела его? — спросила Марина. Ей показалось, что она проваливается в какую-то яму, и падает, падает, падает, летит, как снег в ночи, вниз, в темноту, с огромной высоты. Все стало неважным и мелким, ничтожным в сравнении с тем, что Игорь нашелся! Она услышала его имя; она снова ощутила его в этом огромном мире, он не исчез, не превратился в плод ее воображения, он был где-то рядом!
— Да видела, конечно, — небрежно ответила Анька. — Прошел мимо, сделал вид, что не узнал… ну, может, и правда не узнал. Короче; он в центре работает. Кредиты выдает нуждающемуся населению. Весь такой при галстучке, наутюженный…
Странно; вот это действительно было очень странно.
Марина даже остолбенела на мгновение, чувствуя какой-то подвох.
Нет, в том, что Игорь работает, выдавая кредиты, ничего такого не было.
С его любовью к деньгам — а эта его черта очень сильно бросалась в глаза, — это было даже вполне ожидаемо.
Странным было другое; он работал, каждый день ходил туда, в свою контору, как ни в чем ни бывало, все такой же гладкий, аккуратный и красивый, а ей, Марине, не удосуживался и слова сказать по телефону!
Ни позвонить, ни прийти у него времени не было, получается…
— Да, ему трамваем не переехало ноги, и на войну он не пошел, — произнесла Анька, угадав нехитрые мысли Марины, тем более что все они выписывались у нее на лице. — Он просто послал тебя, и все. Вот что за говнюк!
— Может, у него на это есть какие-то причины, — тоскливо произнесла Марина.
Ее глаза наполнились слезами, и Анька тотчас пожалела о том, что затронула эту тему.
— Да и фиг с ним, — поспешно ответила она. — Фиг с ним! Ты сейчас занята будешь, тебе некогда будет романы крутить. Пока освоишься на новом месте, пока втянешься в работу… А там, глядишь и в Испанию полетишь! В командировку! Классно же? Мир повидаешь!
Анька принялась рисовать Марине радужные перспективы, но мысли Марины уже были там, с ним, с Игорем.
Неужели все было зря?!
Ведь она для них двоих сражалась, выбивая у своих родителей эту несчастную квартиру!