- -
- 100%
- +
Раньше ее на руки поднимал только Игорь, и то один лишь раз, осторожно, примеряясь к нежному весу ее небольшого тельца.
У Марины был еще один комплекс; при своем небольшом росте она считала себя… толстой. Поводом к тому была роскошные грудь и бедра.
На анорексичных моделей Марина уж точно не была похожа.
Но даже заверения парней, которые за ней ухаживали, не могли убедить ее в том, что она вовсе не толстая, а весьма аппетитная девушка. Игорь тоже поднял ее осторожно, явно опасаясь ударить в грязь лицом. После этого он был в глазах Марины невероятным силачом.
Молодой человек, который теперь держал ее на руках, словно и не замечал ее веса вовсе.
Он нес ее легко, словно она была не взрослым человеком, а маленьким ребенком.
Его сильные руки обхватывали ее крепко, но бережно, и Марина, прижавшись к его груди, к яркой красной спортивной куртке, уловила свежую нотку в его чарующем горьковатом парфюме.
Марина и пискнуть не успела, как он весьма скоро донес ее до своей машины и бережно опустил на сидение, помог удобнее устроить ушибленную ногу.
Солнце светило ему прямо в лицо, высвечивало насквозь чуть растрепавшиеся черные волосы, и молодой человек, чуть склонившись, заглянул Марине прямо в глаза.
— Вы слышите меня? — произнес он медленно, явно для того, чтобы туристка поняла его. — Вы меня понимаете?
— Si, — еле слышно ответила Марина, потрясенная.
У испанца были невероятного цвета и красоты карие глаза, с какой-то типичной южной туманной ласковостью на самом дне.
Красновато-карие, прозрачные, как заварка самого дорого чая, в обрамлении густых, черных, словно лакированных ресниц.
Черные, тщательно уложенные волосы, черные брови.
Очень мужественное лицо, тонкий породистый нос, чувственные яркие губы.
Легкая небрежная небритость лишь шла ему; и Марина зависла, все еще ошеломленная столкновением и перемешавшимися в ее душе чувствами.
Ей казалось, что она где-то уже видела это лицо, это широкие плечи и красивые, сильные руки. Особенно ее поразили его кисти — идеальных пропорций, длиннопалые, и жесткие, как сталь. Очень красивые, сильные руки… явно привыкшие к тяжелой физической работе.
Странно; дорогая машина, прекрасный парфюм, породистое лицо — и физическая сила, которую можно объяснить только тяжелой работой.
«Ну вот, — мрачно подумала она, молча разглядывая своего визави, — вроде, удар пришелся по заднице, а повредилась голова. Еще немного, и я поверю, что встречала его в прошлой жизни, и это мой суженый… но какой же невозможно красивый мужик, Боже мой! Да, Испания стоила того, чтоб приехать и увидеть вот такого… и еще и на ручках поносил... Господи, о чем я думаю?! Почему я такая дура?! Так, все, возьми себя в руки! Никаких парней! Дурацкая ты Полозкова, ты же понимаешь, что этот случайный знакомый сейчас исчезнет из твоей жизни, и бегать по Андалусии, его разыскивать, у тебя не будет ни времени, ни возможности?»
— Зачем вы прыгнули под машину? — хмурясь, допытывался испанец. Даже когда он сердится, на щеках его играли обаятельные ямочки, и Марина ощутила себя Вероникой, плавящейся под взглядом де Авалоса.
Глава 5. Близкое знакомство
— Так зачем? — допытывался молодой человек. Солнце красиво сверкало в его темных глазах, и Марина подумала, что смотреть ему в лицо — это выше ее сил. — Вы точно не Гринпис? И я потом не увижу свое фото в газете с надписью «убийца»? Если это так, если я прав, то это самый глупый поступок, который я видел за всю свою жизнь.
Марина молчала, лишь отрицательно качая головой; она думала, что с Игорем у нее было что-то вроде любви с первого взгляда.
Они просто увидели руг друга в праздничной танцующей толпе и просто подошли друг к другу. Без объяснений, без стеснения и без лишних вопросов.
Теперь же… рядом с этим мужчиной, Марина вдруг ощутила себя так, словно не было многолетней борьбы с «Полозковой» — уродливым чудовищем, взлелеянным ее матерью.
Все то, что мешало ей жить, общаться с людьми, вдруг ожило, выбралось из самого дальнего, самого темного уголка ее души и завладело всем ее существом.
Марина чувствовала, что не может и слова произнести и просто молча краснела, потупив взор.
Не может поднять глаз, чтобы прямо глянуть в красивое лицо; не смеет и слова произнести, потому что горло ее перехвачено спазмом, и вместо слов наверняка будет какое-то жалкое мяукание.
«Да что со мной такое! — ругалась Марина, тая от прикосновения сильной ладони к своему плечу. — Ну, подумаешь — красивый, ну, подумаешь — совсем рядом со мной…»
Даже яростное рычание начальницы не сразу вернуло ее из мира грез на грешную землю, и родная речь показалась ей незнакомой и страной, а перед глазами все плясали яркие солнечные блики в темных красивых глазах.
— Полозкова! — рычала своим стервозным, замороженным голосом начальница, совершенно беззащитно разводя руками и понимая, что если сейчас Марину увезут в больницу, то она, Вероника Андреевна, останется одна и совершенно беспомощная в чужой стране без знания языка.
Этот страх отражался в ее взгляде и так красноречиво выписался на побледневшем лице, что де Авалос поспешил ее утешить и успокоить. Он говорил что-то, а Вероника беспомощно смотрела на него, повторяя хаотично отдельные слова.
— Но отель, — повторяла Вероника за испанцем. В голосе ее было отчаяние. — Коррида… господи, какая коррида?!
Марину трясло; кажется, пришло понимание того, что только что чуть не произошло — на ее счастье, у водителя оказалась отменная реакция! — и Марина с трудом сдерживала себя от того, чтобы не разрыдаться в голос тут же.
«Только не реветь! — думала она в отчаянии. — Только не ныть! Стыдоба какая… Как Полозкова не поступила бы ни за что на свете? Она бы разнылась, чтобы ее пожалели и оставили в покое — это точно. А вот сохранить достоинство ей не по зубам… как и признать свою ошибку».
— Простите меня, — неживым, лишенным всяких эмоций голосом произнесла она, обращаясь к сбившему ее водителю. — Я не заметила вас. Мне следовало бы быть осторожнее. Я вовсе не из Гринписа, я переводчик.
Затем она обернулась к ошеломленной Веронике, все еще пытающейся понять, что говорит ей Авалос.
— Он говорит, — механически произнесла она, не глядя ни на кого, — что Эду отвезет меня в больницу. Ничего страшного как будто не произошло; а чтобы загладить эту неприятность и свою вину, он приглашает нас с вами к ним в дом. Не в отель; бронь можно отменить. А в воскресенье он приглашает нас на великолепное зрелище, на корриду. Сеньор де Авалос клянется, что у нас будут самые лучшие места, чтобы мы смогли насладиться зрелищем.
От упоминания дома де Авалоса Веронику словно оторопь взяла; неуверенная улыбка расцвела на ее губах, она тряхнула белокурыми локонами, пытаясь вернуть себе женственный, небрежно-расслабленный вид.
— Полозкова, — произнесла она с плохо скрываемым торжеством, — что, серьезно? Он нас в гости к себе зовет?!
— Да, Вероника Андреевна, — ответила Марина, морщась от боли. Боль пришла только теперь, и молодой человек, который ее сбил, стоявший до того неподвижно, вдруг оживился.
— Отец, — произнес он, обращаясь к де Авалосу, — так мы поедем?
— Езжайте, Эдуардо, — ответил де Авалос. — Надеюсь, до ужина вы успеете вернуться? Нашим гостьям наверняка хотелось бы отдохнуть после перелета, а тут такая неприятность…
Эду! Отец!
Марина тайком глянула на разговаривающих испанцев, и ей стало понятно, отчего лицо молодого человека ей показалось знакомым.
Он очень походил на старшего Авалоса.
Та же красота, та же порода, стать…
Марина снова поймала на себе взгляд Эду, и поспешно отвела глаза, сделала лицо как можно более суровым и строгим, чтобы он не дай бог не подумал, что она разглядывает его, снова и снова, невольно любуясь грацией его сильного, гибкого тела, правильностью его черт и ласковой темнотой его глаз.
«Отец и сын, вон оно что! Ну, поздравляю тебя, Полозкова! Тебя чуть не сбил не абы кто — испанский гранд! Ради этого стоило лететь за тридевять земель, чтобы в первый же день попасть под колеса машины и проваляться в постели всю командировку!»
Она закрыла глаза, чтобы не зареветь во весь голос; нога наливалась пульсирующей болью, Марина себя чувствовала беспомощной, неуклюжей и глупой, но изо всех сил старалась сохранить на лице выражение достоинства и спокойствия, хотя со стороны было видно, как дрожат и кривятся от боли ее сжатые в узкую полоску губы.
Усаживаясь за руль, Эду внимательно посмотрел на Марину; было заметно, что он нарочно не скрывает своего любопытства, разглядывая ее склоненное лицо, и по губам его скользнула странная улыбка, словно ее нежелание плакать отчего-то позабавило его.
— Сhica muy terca, — пробормотал он. — Очень упрямая девушка…
На трассе Марине стало немого лучше; Эдуардо водил хорошо, уверенно, машина неслась вперед, город все надвигался, становился все ближе, прохладный ветер гладил пылающие щеки девушки, и она глотала холодный воздух, чтобы хоть как-то успокоиться, унять подступающие к глазам слезы.
— Уже можно плакать, — сказал Эдуардо, в очередной раз глянув на Маринин профиль. Девушка сидела ровно, словно окаменев, и он вдруг осенил себя крестом, напоследок поцеловав пальцы, которыми крестился. — Я никому не скажу о минутке слабости. Я — могила!
Марина покосилась на него, фыркнула — и неожиданно для самой себя разрыдалась, содрогаясь всем телом.
Слезы лились сами собой, но Марина ощутила вдруг такое облегчение, словно гора упала с плеч. Эдуардо снова мельком глянул на нее, тревожно, с жалостливой нежностью в ласковых глазах, и, выудив из кармана своей красной куртки ослепительно-белый платок, подал его девушке.
— Нужно подтереть нос, — очень серьезно произнес он, снова заглядывая ей в заплаканные глаза, — не то доктор подумает, что я привез вас лечить насморк.
От этого неуклюжего юмора Марина рассмеялась сквозь слезы, принимая его платок, тонко пахнущий все тем же парфюмом.
В уголке платка молочно-белым шелком были вышиты инициалы — ну, разумеется! Да и сам платок мог стоить дороже сапог Марины.
— Сейчас будет легче, — продолжал Эду, поглядывая на всхлипывающую девушку. — Шок уйдет со слезами. Плачьте еще! Слезы — это хорошо. Так и нужно!
От его слов, от его неуклюжих попыток насмешить ее у Марины потеплело на сердце; когда в последний раз молодые люди старались ей угодить? Она и вспомнить не могла. А тут…
«Не обольщайся, милочка, — сердито думала она, отирая щеки от слез, — он выплясывает перед тобой лишь оттого, что хорошо воспитан. Ну, еще и сбил меня, конечно, чувство вины никто не отменял. Если бы не это, он и не глянул бы на меня! Слишком уж хорош для меня; вон Вероника Андреевна — я ей и в подметки не гожусь, а старший Авалос на нее смотрит, как на говорящую мебель. Где же вероятность, что младший рассмотрит во мне человека? Его знаки внимания всего лишь дань приличиям… О господи, Полозкова, ты неисправима… Не ты ли клялась самой себе, что никаких больше парней, никакой больше романтики и влюбленности? И вот так вляпаться — с первых шагов по аэропорту! Нет, ну серьезно — втрескалась?! Он же не по голове тебя ударил, в конце концов!»
— Не хочется больше, — прошептала Марина, отирая предложенным ей платком лицо.
— Это все?! — притворно удивился молодой человек. — Откуда вы приехали?! В вашей стране не умеют плакать, даже если их собьет поездом?!
— Вы же не на поезде меня сбили, — буркнула Марина, поправляя растрепавшиеся волосы. — Я из России. Я переводчик партнера по бизнесу сеньора де Авалоса. Забыли?
— А, Россия! — произнес Эдуардо. — Там все люди такие холодные? Наверное, вы и не плакали? Это сердце русской снежной девочки, Doncella de nieve, изо льда немного растаяло под нашим горячим солнцем?
Марина строго поджала губы; вот теперь она точно не знала, как реагировать, то ли посмеяться вежливо, то ли обидеться.
Испанец тормошил ее, дразнил, вворачивал какие-то фразы, которые ставили Марину в тупик, и она молча сопела, перебирая в уме всевозможные варианты.
«О-о-о, это так романтично, прокатиться с ветерком с молодым де Авалосом! О-о-о-о, он говорил комплименты и утешал! О-о-о, это так мило!» — так, наверняка, отреагировали бы все, начиная от девчонок на фирме, и заканчивая Анькой. Анька так вообще крикнула бы, размахивая кружкой с мартини:
— Прыгай и хватай его, подруга! Такого мужика потрогать Боженька раз в жизни дает, не теряйся, ну?! Даже если всего один раз, он того стоит!
Только вот Марина не была уверена, что испанец сейчас расточает ей комплименты.
«Да он смеется надо мной!» — поняла вдруг Марина, гневно глянув на улыбающегося Эдуардо.
— М-м-м, помогло, — пробормотал он, сверкая озорными глазами, замечая, что девушка рассердилась. — Так и знал, что жалость вам не нужна. А вот если разозлить, то вы придете в себя намного скорее.
Марина вспыхнула до корней волос и… отвернулась, чтобы не наговорить гадостей этому испанскому хлыщу. Тот поцокал языком:
— Какой ужасный, очень ужасный характер, — так же весело произнес он. — Вы не умеете шутить. Совсем. Все русские такие суровые?
— Русские вовсе не суровые, — грубо буркнула Марина. — Просто вы смеетесь надо мной.
— Я? Смеюсь? Да вовсе нет!
****
Припарковавшись у приемного отделения больницы, Эдуардо без лишних слов и ненужных объяснений обошел автомобиль, открыл дверцу и снова поднял девушку на руки.
Когда он потревожил ее ушибленную ногу, Марина болезненно айкнула, и он поддержал ее, произнеся «ай-ай-ай» несколько раз, словно это ему было больно.
От этого неприкрытого озорства Марина рассмеялась, все еще охая от боли.
— Такая храбрая девушка, — произнес Эдуардо, бережно прижимая Марину к себе и чуть сильнее, чем того требовала ситуация, сжимая пальцы на ее бедре, — такая терпеливая… неужто еще немного не потерпит?
— Вы теперь все время будете носить меня на руках? — сварливо поинтересовалась Марина, краснея от неловкости и смущения, и Эдуардо, сделав очень серьезное лицо, ответил:
— Конечно, пока вы сами не сможете передвигаться. Ведь это моя вина — то, что вы ранены. Обнимите меня за шею, так будет удобнее. Да, так. Отлично!
На щеках его играли обаятельные ямочки, в глазах отражалось солнце, он озорно улыбался, внимательно разглядывая лицо девушки, и чуть покачивал ее на руках, словно не в больницу Марину привез, а на какой-то праздник.
От близости его сильного, горячего тела Марина буквально задохнулась от смущения, да еще и эти его бессовестные руки…
Марина могла поклясться, что он ее поглаживает и внимательно наблюдает за ее реакцией.
Его сильная ладонь, лежащая у нее на бедре, словно жгла ее, и Марина мысленно молилась всем богам, чтобы это путешествие у него на руках скорее кончилось — и чтобы оно никогда не кончалось!
«Полозкова, ради бога! Не обольщайся, Полозкова! — думала Марина, утыкаясь носом в плечо Эдуардо, старясь скрыть свою смущенную улыбку от людей, идущих навстречу. Она видела — медсестры, встречающиеся им на пути, застывали в удивлении, а потом, опомнившись, принимались так отчаянно строить глазки Эду, что Марине было просто неловко присутствовать при этих откровенных заигрываниях. — Он просто хвастается своей силой, испанский фанфарон! Повадился таскать меня на руках… Небось ждет, когда я начну им восхищаться и восторженно охать. Богатого папы сын, слащавый мажор… привык к тому, что все им восторгаются и хвалят его за один факт существования, — сердито думала Марина, позволив себе совсем немного расслабиться и прижаться к плечу мужчины, вдыхая аромат его парфюма, покуда он нес ее по больничным коридорам. — Вот и в моем лице он видит всего лишь еще одного зрителя, который должен восхищаться его великолепием… только б не показать ему этот восторг, которого он так упорно добивается! Только не обольщайся, Полозкова, не будь еще большей дурой, чем ты есть!»
В кабинете врача их встретил очень респектабельный, пожилой сеньор, кажется, очень хорошо знакомый с де Авалосом-младшим.
По тому, как он спешно поднялся со своего места из-за стола и поприветствовал Эдуардо, Марина подумала, что это как минимум семейный врач.
На Марину, постанывающую от боли, он посмотрел с некоторым удивлением, а затем перевел вопросительный взгляд на молодого человека.
— Это очень хороший врач, — доверительно втолковывал Эдуардо, снимая с Марины пальто, словно желая пожалеть и успокоить девушку, закусившую от боли губу. — Он мне много раз помогал, у него золотые руки. Так ведь, доктор?
— Конечно, сеньор Эдуардо, так и есть… О, какая прелестная сеньорита, — ворковал эскулап, покуда Эдуардо уложил Марину на кушетку и аккуратно — и весьма умело, — расстегивал на ее ногах сапоги. — Ну, что за слезы? Что случилось?
— Автомобильная катастрофа, сеньор Фернандес, — пояснил Эду. — Я сбил эту девушку.
Врач внимательно глянул на ногу Марины поверх очков — Эду весьма бесцеремонно, почти по-хозяйски приподнял ее юбку, демонстрируя врачу расползающийся по коже девушки синяк, — и удивленно крякнул.
— Вот как, — произнес он удивленно. — Эду, вы засмотрелись на эту красотку? Другой причины, по которой вы ее сбили, я не вижу.
— Это я виновата, доктор, — глотая слезы, произнесла Марина. Доктор снова удивленно крякнул:
— Тurista? — удивленно произнес он. — Ах, какая досада, наша страна вовсе не так должна была вас встретить, какая же досадная неприятность! Ну-ка, сеньор, оставьте нас с сеньоритой, я осмотрю ее. Клянусь небесами: я приложу все силы, чтобы уже завтра она танцевала!
Эду послушно вышел и прикрыл за собой двери, а доктор склонился над Мариной.
— Вы позволите? — он приподнял юбку, обнаружив кружевную резинку чулок. — Да, ушиб серьезный. Отек… Так больно? А так? Да, вероятно, перелома нет, просто ушиб… но надо, конечно, сделать рентген. Попытаетесь встать и пересесть в это кресло, пожалуйста? Или позвать Эду?
— Нет, нет, благодарю, — лихорадочно натягивая юбку на коленки, произнесла Марина, спуская ноги на пол. — Я сама… не нужно звать сеньора де Авалоса.
— Отлично, — похвалил врач. — Какая храбрая девушка… и терпеливая… Совсем как Эду. Обопритесь об меня, осторожнее!
«Неужто Эду отважно пьет микстурку из ложечки, — ядовито подумала Марина, усаживаясь в кресло. — Действительно, храбрый парень!»
— Ну, поехали?
Доктор раскрыл двери и вывез ее в коридор. Краем глаза Марина увидела Эду — тот стоял, окруженный молодыми — и не очень, — медсестрами, ослепительно улыбаясь и раздавая автографы. Девицы в восторге едва не визжали от счастья.
Эду не выглядел смущенным или растерянным, напротив — казалось, ему такое внимание не в первой, он привык к нему.
Это показалось Марине как минимум странно. Да, де Авалос, конечно, звучная фамилия, но Марина не слышала прежде, что у знатных сеньоров принято было брать автографы.
«Все равно, что у нашего чиновника какого-то крупного или у депутата», — с удивлением подумала она, разглядывая флиртующего Эду.
В ее душе вспыхнуло что-то этакое колкое, неприятное, неведомое раньше…
Даже по отношению к Игорю Марина ревности не испытывала — хотя бы потому, что никого рядом она не видела.
А вот Эду притягивал внимание как магнит; мало того — он, кажется, и о Марине позабыл, буквально-таки растаяв от всеобщего внимания и обожания. Он буквально купался во всеобщей любви, улыбался налево и направо, небрежно ставя черным фломастером автографы на… фотографиях?!
У его поклонниц что, есть его фото?!
— Вы хорошо знаете сеньора де Авалоса? — дрожащим от ей самой непонятной обиды голосом произнесла Марина. Отчего-то она чувствовала себя так, словно ее обокрали; словно имела какие-то права на Эду, а тот внезапно посмел уделить свое внимание другим.
«Полозкова, ты точно ненормальная!»
— О да, сеньорита, — произнес доктор. — Эду попадает к нам с травмами, похожими на вашу травму. Но чуть серьезнее. При его профессии это неизбежное зло. Но надо отметить, что он всегда держится достойно; очень терпеливый пациент, как бы сильно его не потрепало.
— Эду часто бьется?.. — безотчетно произнесла Марина, еще раз глянув через плечо назад, на молодого человека. Среди одетых в белые форменные платья медсестер он выглядел очень ярко, притягивал взор.
Гонщик? Спортсмен?
Это объяснило бы его силу, хм, действительно…
— Не очень, но бывает, — ответил доктор. — Он же тореро. А вы не знали?
— Кто?!
Марине показалось, что она ослышалась.
Это знакомое и очень колоритное слово ввергло ее в шок, наверное, такой же сильный, какой она испытала бы, если б ей сию минуту показали настоящего деда Мороза.
То есть, тореро?! Матадор*?!
Это тот безумец, что с мульетой* дразнит… быка?!
Красавчик Эду, сын потомственного гранда, выходит на арену в раззолоченном костюме* и… убивает быков?! Он не адвокат, не инженер, не врач и не беспечный прожигатель жизни, каких немало тусит по ночным клубам с выпивкой, он тореро?!
…Ах, так вот откуда эта сила, которая так поразила Марину, эти руки, крепкие ладони, очень красивые, с длинными пальцами, но такие жесткие, словно отлитые из металла!
Одним ударом пронзить эстоком* быка, вогнать меч на всю длину в мощное тело, коварно кольнув сердце зверя — наверное, требуется недюжинная сила и такое же немалое умение…
Марине всегда казалось, что эта профессия какая-то… ненастоящая. Что-то сродни цирку, представлению, и люди, что этим занимаются на потеху публике… наверное, простолюдины.
Но Эду?! Нет, нет, невозможно! Зачем, ради чего рисковать здоровьем и самой жизнью, когда ты молод, красив, знатен и богат?
— Тореро, — с ноткой гордости повторил доктор. — Вы знаете, что это такое?
— Чистое самоубийство, — пробормотала Марина, потрясенная. — Это же очень опасно!
— Ну, разумеется, — снисходительно ответил доктор, польщенный изумлением, вызванным у туристки. — В этом и есть смысл корриды. Опасность, игра с жизнью и смертью! Адреналин! Коррида — это душа Андалусии, ее кровь, ее суть!
— И сеньор де Авалос позволил сыну заниматься этим опасным делом?
— Позволил?! — доктор рассмеялся, позабавленный. — Да он гордится сыном! Гордится тем, что сумел воспитать такого храбреца, верного традициям Испании! Вы не находите, что это очень храбро и достойно уважения?
— Si, — еле слышно ответила потрясенная Марина. — Очень храбро…
…Вот откуда эти странные вопросы про Гринпис!
О том, что Гринпис пытается запретить корриду, Марина тоже слышала, и теперь картинка полностью сложилась.
Вероятно, ее рассеянность Эду принял за эксцентричную выходку одной из «зеленых», которая потом преследовала бы его на стадионе, где проходит бой быков, с криками, на костылях и с плакатом, на котором было бы написано «убийца».
Марина снова испытала удушливый стыд оттого, что выглядит в глазах Эду как-то нелепо.
«Полозкова, уймись! — сердито думала Марина, покуда доктор исследовал ее ногу. — Ну, серьезно — не все ли равно, как ты выглядишь в его глазах? Кто он тебе? Да никто. Между вами ничего нет и быть не может! Поэтому даже думать об этом смешно».
Перелома, как и ожидал врач, не было. Об этом он объявил Марине ликуя так, будто в этом была его личная заслуга.
— Немного обезболивающего и много-много покоя! — с важным видом сказал он. — День, два, три полежать. Да.
От обезболивающего Марина почувствовала, что глаза ее закрываются. Над ее головой доктор что-то бормотал, видимо, давал советы и назначал лечение, и Эду лишь поддакивал— si, si, si, — и это монотонное «да» еще больше убаюкивало девушку.
Марина не сопротивлялась, когда Эду, отказавшись от предложенной врачом коляски, снова поднял ее на руки — бережно, видя, что она засыпает. Она прижалась головой к его плечу и провалилась в сон.
Уже вечерело, когда Эду привез ее в поместье; вытряхнутая из сна, девушка заспанными глазами глянула на темнеющее небо, на растрепанные пальмы вокруг особняка, бьющие ветвями на ветру.