Никчемная жена. Хозяйка своей судьбы

Глава 4. Новая обитель

Графиня, разумеется, не утерпела и платье примерила.

Швея и Герти помогли ей облачиться, аккуратно застегнули все пуговки и крючки, расправили юбки, поправили кружева.

И оказалось, что платье село идеально. А наши ухищрения с насборенным лифом и воротником добавили плоской груди графини дополнительного объема.

Графиня даже похорошела. И суровый Тиль сменил гнев на милость.

Увидев сестрицу в новом платье, он от неожиданности крякнул. Его единственный глаз смотрел теперь теплее, и улыбка сделалась мягче.

А графиня была просто вне себя о счастья.

— Это невероятно, невероятно! — щебетала она, разглядывая себя в зеркале.

Она то распускала эти пуговки, любуясь на свои обнажающиеся плечи, то снова их застегивала, принимая вид царственный и величавый.

— Тебе очень к лицу этот цвет, — буркнул и капитан, наблюдая за сестрой.

В конце концов, накрутившись всласть перед зеркалом, она от щедрот дала швее увесистый кошель, намного больше, чем обещала, и пошла переодеваться.

— Упакуйте мое новое платье! — велела она из-за ширмы. — Чтоб ни одно пятнышко, ни одна капля дождя его не попортила!

— Как прикажете! — часто-часто кланялась швея.

Одноглазый капитан Тиль тоже остался доволен.

Он изволил милостиво на нас глянуть и… неожиданно звонким щелчком кинул мне серебряный!

Я машинально поймала его на лету и зажала меж ладоней.

А Тиль глянул мне прямо в глаза, снова улыбнулся.

Его явно забавляло то, что он играет со мой, как кот с мышью.

— Удачи тебе, бродяжка, — сказал он напоследок, прежде чем вышел из лавки.

После того, как дверь за ним закрылась, у всех вырвался вздох облегчения.

— Дурной он человек, — произнесла швея вполголоса. — Жестокое у него сердце, если вообще оно есть. Ты, девица, смотри, не попадайся ему лишний раз на глаза. Он, знаешь, улыбается-улыбается, а потом раз! И ты уже дрыгаешь ногами на виселице.

Я крепко зажала в ладони серебро, что дал мне Тиль.

Оно все еще хранило тепло его рук…

— Да откуда там добру взяться-то, — проворчала из угла Герти. — Все семейство еще те звери… От бешеного волк не родится кроткий агнец!

— Отчего он слеп на один глаз? — вдруг спросила я.

— Да папаша же его, Дурной Граф, — неохотно ответила хозяйка ателье вполголоса, собирая лоскутки и обрезки ниток, — с какого-то перепуга решил, что это не его сын. Хотя порода-то видна, в карман ее не спрячешь!

— Это верно, — согласилась я. — И что же?

— Он велел юному Тилю пройти какое-то испытание, сколь рискованное, столь и глупое. Мол, только моему сыну по плечу такое. Старый тщеславный гордец… или просто хладнокровный убийца, пославший на смерть родного сына.

— Но зачем? — изумилась я.

— Боялся подрастающего отпрыска, — подсказала Герти из своего угла.

— Не желал передавать ему корону графа! — выкрикнула девчонка. Оказывается, она тоже подслушивает наш разговор. — Тиль в двадцать один год должен был стать главой семьи, а старый граф хотел сам возглавлять клан!

На нее все зашикали — тише, тише! Чего орешь?!

И она примолкла и спряталась за стол, заваленный свертками тканей.

— А что это было за испытание? — поинтересовалась я.

— В народе много чего болтают, — нехотя ответила швея. — Только ничего конкретного никто не знает. Может, его бросили с уголовниками-головорезами в одну яму. Или посадили в пещеру с дикими зверями. Но это было жестоко… и совсем ненужно.

— И что же? Тиль его прошел, это испытание?

— Разумеется, — вздохнула швея. — Вероятно, в словах старого черта-батюшки была доля правды. Только его отпрыск мог зубами выгрызть свою жизнь у опасных и жестоких существ.

— Ну, зубы-то как раз у него все целые, — заметила я, припоминая улыбку Тиля.

Чарующую и опасную одновременно. Гипнотизирующую до дурноты, до тумана перед глазами.

— Это потому, что они крепче всех прочих! — снова не выдержала девчонка. — Драконы зубной болью не страдают!

— Лили! Несносная девчонка! — выругалась швея. — Тише, тише! Ни к чему так орать! Ты хочешь, чтоб кто-нибудь пронюхал, о чем мы тут болтаем?!

Лили снова притихла, а швея вернулась к своему рассказу.

— В общем, мастер Тиль там потерял глаз. Говорят, тому, кто повредил ему лицо, Тиль вырезал сердце, — женщина зябко передернула плечами.

А я-то думала, он недавно ослеплен!

— И что ж отец? Признал его?

— Этот старый злобный черт? — усмехнулась швея. — Нет, конечно. Не для того он посылал сынка на верную смерть. Когда тот вернулся с черной повязкой на глазу, папаша тотчас объявил, что у его детей не должно быть изъянов. И калеки ему в доме не нужны.

— Ну и скотина же он! — возмутилась Герти.

Эту историю она наверняка слышала не раз.

Но, наверное, каждый раз слушала ее, раскрыв рот.

— Какая жестокость, — поразилась я. — И что же Тиль? Он мог бы пойти к королю и оспорить отцовское решение.

Все трое моих собеседниц расхохотались.

— Кого и когда защитил король, — отсмеявшись, произнесла швея. Что странно — о короле она говорила смелее и с пренебрежением. Чего говорить в адрес Тиля она себе не позволяла. — Жаловаться-то можно, но где гарантия, что у короля не найдется еще более глубокой ямы с человеческими отребьями, чем у папаши Тиля?

— Запросто нашлась бы, — поддакнула Герти, намекая на очередное бессмысленное и смертельно опасное испытание на потеху публике.

— И что же?.. И как он?.. — пролепетала я.

Вот почему Тиль мне посоветовал не жаловаться.

Ему-то было виднее, как ведут себя сильные мирра сего, когда у них о чем-либо просишь!

— Да никак, — грубо ответила Герти. — Взял папашу, да и намотал его кишки на шпиле башни.

Я только ахнула в ужасе.

— Жестокость порождает жестокость, — заметила швея. В отличие от меня, она была привычна к невероятной жестокости этой истории.

— Но Тилю это не сошло с рук! — подхватила Герти. Видно, история подходила к самому любимому ее месту.

— Не сошло?! — удивилась я.

— Его посадили за убийство старого графа в тюрьму, в самую высокую башню, — весело ответила Герти. — Три года он ждал виселицы. Но госпожа графиня — ты видела ее вот только что, — вызволила непутевого братца. Конечно, титула ему не оставили. Но пусть скажет спасибо за жизнь! Но, кажется, его рот не умеет говорить слов благодарности. Только изрыгать ругательства. А за свирепость и мерзкий нрав его взяли в охранники города. Никто ведь, кроме него, лучше не умеет усмирять всякий сброд!

— Какая грустная история, — пробормотала я.

— А чего грустить, чего жалеть, — пропыхтела швея. Она насобирала целую корзину мусора, и теперь собиралась сжечь это в печи. — Он занимается теперь тем, что лучше всего умеет. Всяк на своем месте хорош. Ну, поднимайся! Пойдем, приведем в порядок твою комнату. Надо ж тебе где-то жить.

***

Хозяйка дурой явно не была.

Это я поняла сразу, как та получила денежки и спровадила заказчицу. Она сразу обрела уверенность. Отчаяние, которое я вчера видела в ее глазах, испарилось. В ней не было и намека на страх. В чертах ее лица появилась какая-то надменная самоуверенность.

И мне стало стыдно и смешно за свою наивность.

Я-то ее пожалела, когда взялась исправлять испорченное платье.

А она, стоило отступить беде, никого жалеть не спешила.

Несмотря на мою помощь в спасении платья и радушие, с которым хозяйка ателье меня приняла в свой дружный коллектив, раскошеливаться она не спешила.

Графиня дала ей кошелек более чем увесистый. Полный серебра, не меди.

Из этого кошелька Герти получила два серебряных, Лили — один.

Мне досталось три.

Более чем скромное вознаграждение за срочность и сложность работы.

А как рыдала, что не хочет висеть вниз головой на площади!..

Остальное хозяйка забрала себе. И вид у нее был предовольный.

— Ну, за работу! — прикрикнула она на своих помощниц. — Одежда сама собой не пошьется!

Она очень спешила к себе, припрятать денежки.

Жила швея наверху, на втором этаже, над мастерской.

Герти и Лили спали в каморке, рядом с ателье.

И такую же каморку, заваленную всяким хламом, хозяйка отвела и мне.

— Приберёшься тут, — пыхтела она, с трудом проворачивая ключ в заржавевшей замочной скважине, — а потом поможешь шить…

Но легко сказать — приберешься!

Очутившись на пороге своей новой обители, я поняла, что работы тут мне до самого вечера.

— Немного пыльно, — болтала хозяйка, — ну, и кое-что лишнее… Ты ведь сможешь вынести этот хлам, ведь так?

— Думаю, что смогу, — нерешительно пробормотала я. А что мне оставалось делать?

— Вот и чудно! — обрадованно воскликнула хозяйка, передавая мне ключ от замка. — Тут даже печь есть. Тепло тебе будет! Но если вздумаешь топить — уголь и дрова сама себе покупай. И у меня брать не смей.

Отлично… Я должна еще и обогревать ее мастерскую за свой счет? А хозяйка не так проста, как мне показалось изначально!

— Ну давай, управляйся скорее! — нетерпеливо велела швея.

И поспешила к себе — спрятать деньги.

Герти подскочила, хотела было мне помочь. Но хозяйка ее строго, даже зло, одернула.

— Поболтать вздумала, кумушка? А работать кто будет? Хлеб сам в рот не прыгнет! — крикнула она. Герти поникла и вернулась на свое место. Взялась за иглу.

— Чтоб пять передников было готово к завтрашнему дню, и пара юбок! Лили — твое дело пуговицы пришить ко всему готовому платью! И попробуй только перепутать, куда какую! Если вам удалось выкрутиться, это не значит, что я простила вашу оплошность и позволю вам бездельничать! По-хорошему, тебе, Герти, полагается палка, а не жалование! Это я, глупая добрая душа, совесть имею, и не штрафую тебя, чтоб ты ноги с голода не протянула!

Глупая и добрая душа!

Герти, конечно, виновата крепко, с этим платьем она натворила дел.

Но ведь она же сшила великолепную юбку, и рукава…

И получила от огромной выручки сущие гроши!

Гхм, а тут не рай… Но на первое время хоть что-то.

…В комнате, помимо ненужных обломков, была небольшая, узкая постель, дощатая, грубо сколоченная лежанка. Какие-то старые корзинки со сломанными ручками, худые ведра.

Под окном колченогий рабочий стол и пара сломанных табуретов.

Крохотная печка в уголке и… старый манекен, заваленный каким-то мусором, обрывками тканей, гнилыми досками. Манекен был почему-то мужской, с солидным животиком.

С кого снимали мерки, и почему хозяйка хранила его — непонятно.

— Метлу возьми за дверью! — крикнула мне Герти. — И ведро с совком там же. Я бы помогла тебе, но мадам больно не любит, если я даром время трачу…

— Пока мадам считает деньги, — вкрадчиво проговорила Лили, — ты б сходила на рынок, Оливия. Купила бы себе поесть! Когда спустится, она покоя тебе не даст. Будет стоять над душой, подгонять, чтоб ты работала скорее! Да и потом поесть тебе удастся разве что глубокой ночью. С ног свалишься от усталости и голода!

— Хорошо, — пробормотала я.

— Накинь мой плащ, — разрешила великодушная Герти. — Твой-то уж больно хлипкий. И дверью смотри, не стучи. Тихо иди.

В общем, я выбрала более-менее целую корзинку и тихонько выбралась из мастерской.

Очутившись на улице, я со всех ног кинулась искать себе обед.

Перекусила быстро, пирогом с рыбой. Но это сейчас. А потом что есть буду? А завтра поутру? Я все еще слаба и больна. Мне бы не пироги трескать, а попить крепкого наваристого бульона.

Припомнив о печке в своей комнате, решительно направилась к торговкам овощами.

От них уже отошла с тяжелой корзинкой, полной картофеля, моркови, зелени и капусты.

В другом торговом ряду купила новенький небольшой котелок, соль и кусочек мяса.

Совсем крохотный, небольшую мозговую косточку.

Но все же это было теперь мое.

Глубоким вечером, когда хозяйка отправится на покой, я сварю себе похлебки и поем как следует. Силы мне нужны.

Обернуться я успела как раз до хозяйкиного прихода.

Только я припрятала свои запасы и взялась за веник, как та явилась и сразу скорчила недовольную физиономию.

— Однако, работаешь ты не слишком быстро! — произнесла она. — Работница так себе…

— Я нанималась шить, а не полы мыть, — как можно спокойнее, но твердо, произнесла я.

Герти и Лили так и замерли над своим шитьем с открытыми ртами.

Такой смелости они сроду не видывали!

— Еще и с гонором, — недовольно протянула хозяйка ателье. — Я ведь могу и передумать. И выгнать тебя. Я не люблю строптивых.

— Что ж, ваше право, — спокойно ответила я и отставила веник. — Пойду тогда устроюсь в другую мастерскую. К вашим конкурентам, через площадь. Интересно, много ль найдется швей, которые так же, как и я, могут исправить самое непоправимое платье?..

Хозяйка нервно покрутила носом.

— Стой! — резко выкрикнула она. — Не уходи!

Она заглянула в захламленную комнату и снова недовольно поморщилась.

— Ладно, — проворчала она. — Разгребай тут все… Только завтра чтоб к шитью приступила!

— Очень постараюсь, — ответила я спокойно.

Итак, у меня был целый день, чтоб привести в порядок комнату, и никто меня не беспокоил.

Для начала я разобрала мусор.

Все негодные, гнилые обрывки, обломки, битую посуду я сгребла мешок и вынесла его прочь, на свалку.

Переломанные, высушенные до невесомости доски я оставила.

Перебрала, выдернула из них ржавые, гнилые гвозди и поставила в уголок. К вечеру становится сыро и холодно. Значит, доски можно пустить на растопку.

Сегодня мне будет тепло!

Из пары сломанных табуретов кое-как сколотила один. Прибила к крепкому сидению недостающие ножки. Остальное — рассохшееся сидение и одну ножку, — в топку.

Я долго сметала пыль отовсюду. Вытряхивала ее из дома, пожалуй, с десяток раз.

Затем, когда весь крупный мусор был собран, приступила к мытью.

Отдраила серое мутное окно над столом, и в комнатке сразу стало светлее.

Отмыла рабочий стол. Оттерла его кривые, разной длины ножки, и он заблестел.

Оказался старинным, лакированным, из темного благородного дерева. Одна ножка только была неудачно заменена на палку. Что ж, подложим под нее что-нибудь, и стол перестанет хромать!

Я драила, драила и драила комнату. Смывала серые пыльные разводы со стен и пола. Оттирала побелку.

Выносила и выливала грязную воду.

Терла тряпкой с песком половицы. Снова лила воду и смывала грязь, пока дерево не заиграло природным цветом.

И скоро душный пыльный ад стал пахнуть свежестью, водой и мокрым деревом.

Стены и пол посветлели, темнота перестала давить на плечи.

На полу не осталось ни соринки. А я стала счастливой обладательницей самой чистенькой и уютной комнатки на свете.

Ох, ох, как я устала сегодня!

В изнеможении опустилась на свою узкую деревянную кровать.

По вискам у меня тек пот, от слабости все плыло перед глазами. Но я была почти счастлива.

Все-таки, первую битву у злодейки-судьбы я выиграла! Есть и работа, и жилье. И от голода я тоже не умру.

***

За работой не заметила, как стемнело. Кажется, задремала ненадолго, умаявшись.

А разбудил меня звук колокольчика над дверями, до зазвучавшие бодрее голоса Герти и Лили.

Хозяйка наконец-то ушла отдыхать.

А ее помощницы, весь день просидевшие над шитьем, теперь отодвигали работу и разминали затекшие ноги, потирали уставшие поясницы.

— Ну, как ты там, обустроилась? — спросила Герти, заглядывая ко мне. — А то шебаршила весь день, как мышь, а теперь затихла.

— Ух ты! — воскликнула Лили, протиснувшись у нее под рукой и восторженно разглядывая мою чистенькую комнатку. — Как бы хозяйка не захотела ее сдавать! Тут так чисто и здорово!

— Не захочет, — отрезала я. — Есть хотите?

— Да, было б неплохо, — солидно ответила Герти, с готовностью поглаживая живот.

— Принесите воды, да побольше, — велела я ей, вручив новенький котелок, — и я угощу вас мясной похлебкой. Ложки-то тут есть?

Герти лишь кивнула.

А Лили даже взвизгнула от радости.

— Прям мясной?!

Я красноречиво продемонстрировала ей мозговую косточку.

— Живее!

Пока они бегали за водой, я растопила печку старыми досками. Они были такие сухие, что вспыхнули как бумага.

Печка была исправна, к тому же я хорошо ее вычистила. Так что от нее скоро пошло тепло.

Я распахнула свою дверь, чтоб тепло выходило из крохотного помещения. И скоро в мастерской стало не так зябко.

Прибежали Герти и Лили с водой. И почти сразу же ливанул холодный и злой октябрьский дождь, забарабанив в стекла.

Девушки вернулись, закрыли витрину и заперли двери. Дождь накрыл их и промочил чуть не насквозь. Но они не больно-то расстроились.

У нас было очень тепло и уютно, как только может быть уютно в крохотном помещении. Дверца печки была обведена золотой каемкой, в трубе гудело.

Девушки уселись чистить картошку прямо на пол, перед печкой. Они сушили свои намокшие юбки и болтали, тихонько смеялись и то и дело толкали друг друга плечами.

А я приступила к готовке.

Мясо я как следует промыла в котелке, после чего налила туда свежей и поставила косточку вариться.

Герти варварски разломала останки табурета и подкинула еще дровишек.

— Хоть согреемся сегодня, — проворчала она, протягивая к огню мокрые ладони. — А то с каждым днем в мастерской все более сыро и холодно.

— И согреемся, и поедим, — сказала я, нарезая капустные листья крупными квадратами. — Давно вы тут работаете?

— Да уж давненько, — ответила Герти, нарезая картошку кусками.

Из котелка брызнула на огонь пена, и я сняла я него крышку.

— О, как вкусно пахнет! — вскричала Лили.

В кипящий бульон, к мозговой косточке, я кинула нарезанную капусту, покрошенную соломкой морковь.

Туда же отправились душистые травы, щепотка соли.

— Готова у тебя картошка, Герти? — деловито спросила я.

— Да уж, — ответила Герти.

— Тогда давай ее в суп. Она свежая, долго ей вариться не надо!

Ссыпав картофель в варево, я хорошенько помешала суп и большой деревянной ложкой Герти зачерпнула на пробу на соль.

— Мне, мне! — крикнула Лили. — Я страсть как люблю пробовать!

Она пригубила пахнущий обварившейся капустой бульон и расплылась в улыбке:

— Вкусно!

Пока суп варился, мы собрали на стол.