- -
- 100%
- +
— Как же долго я этого ждала… Как долго ненавидела тебя! Ты даже не представляешь себе, с каким удовольствием я сейчас прострелю тебе голову!
— Вы с ума сошли, леди Милдред?!
Я стараюсь, чтоб мой голос звучал твердо, ровно и гордо, а ужас так и подкатывает к горлу тошнотой.
Качка кареты, мчащейся в осеннюю туманную ночь, только усугубляет дурноту.
На руках у меня — пара спящих младенцев.
Рожденных только сегодня утром.
Мной рожденных.
Мне все еще дурно после родов.
Все тело ломит.
Меня знобит. Голова то и дело кружится.
Отправиться в путь в таком состоянии было чистым безумием.
Но леди Милдред твердила — срочно! Ваш муж ждет вас! Он приказал не медлить!
И ее нетерпеливое волнение передавалось и мне.
Исполнительная, холодная, внимательная и точная, как часы.
Смелая до безрассудства, почти до безумия. При этом характере не удивительно, что она выбрала карьеру военного.
Она была личным адъютантом моего мужа-генерала, его правой рукой.
И его устами — когда сам он был слишком далеко, чтобы отдать приказ лично.
На этот раз его приказом было немедленно ехать к нему. Милдред это произнесла сразу, как только я прекратила вопить от родовой боли.
— Час на отдых и снова в путь, — железным голосом произнесла она. — Генерал не привык ждать. Мы и так потеряли сутки с этой вашей кровавой возней! Вы же уверяли, что роды предстоят только через пару недель?
— Вероятно, это дорога поспособствовала их началу, — слабо ответила я. — Растрясло…
— Это не важно. Рожаете вы, а отчитываться мне! Черт подери… Генерал ненавидит оправдания!
— Уймитесь, — повысила голос я. — Со своим мужем и его недовольством я разберусь сама. Мои роды — не ваше дело.
— Разберетесь, — насмешливо фыркнула Милдред.
Иногда мне казалось, что леди Милдред знает моего мужа намного лучше, чем я.
Что, кстати, неудивительно.
Я за ним замужем второй год, а она с ним с начала войны. Уже шесть лет. Все вокруг воспринимали ее как тень моего мужа…
И я подчинилась. Я была слишком слаба после родов и не отдавала себе отчета, что происходит и к чему на самом деле эта спешка.
Я позволила обмыть себя, переодеть белье.
Кое-как мое несчастное тело втиснули в дорожное платье.
Сыновей прислуга завернула в батистовые пеленки с монограммой с инициалами мужа.
Потом их уложили в большую корзину, на меховое покрывало, и укрыли теплым одеялом.
Сделали все, чтобы они не простудились. Не пострадали. И доехали до отца в целости и сохранности.
А теперь эта ненормальная Милдред целится в нас из пистолета и скалит белые ровные зубы, выбирая, в кого из нас троих стрельнуть первым.
И от понимания того, что эти крохотные комочки, мои мальчики, могут сегодня же и умереть, у меня темнеет в глазах.
Леди Милдред похохатывает. Пистолет прыгает в ее пальцах, словно она пьяна. Да она и пьяна — жажда крови делает ее ненормальной.
У нее небесно-голубые глаза, фарфорово-прозрачная кожа и пшеничного цвета волосы, тщательно завитые и надушенные. Они веселыми пружинками рассыпались по плечам женщины, блестят как золото на темной ткани ее дорожного костюма.
Я с удивлением смотрю на нее и понимаю, что она не солдафон, каким всегда казалась, а красивая женщина.
Слишком молодая и слишком красивая… И как это я раньше этого не видела?!
И как допустила, чтоб эта хищница терлась рядом с моим мужем?
Ну, теперь-то поздно на это пенять. Все встало на свои места.
— Вы не посмеете, — ледяным голосом чеканю я, крепче прижимая корзинку с сыновьями к себе. — Мой муж вас уничтожит. Достанет из ада и уничтожит еще раз.
Милдред смеется, негромко. Но очень страшно.
— Ваш муж и приказал мне сделать это! — торжествуя, говорит она.
В ее радостных глазах горит огонь, и я чувствую, как в моей груди разрывается невероятная боль.
— Что? — шепчу я. А голоса своего не слышу. — Это ложь! Это невероятная, мерзкая ложь! Семья для моего мужа — это святое и драгоценное!
— Фейергар не дорожил тобой ни секунды, — зло выплевывает леди Милдред. — Он не велел бы беременной жене отправиться в путь, если б боялся за нее. Он велел везти тебя не ради встречи с ним. Он хотел, чтобы ты… нечаянно потерялась вместе с ребенком. Потому что все это время он любил только меня! А ты мешала нашему счастью, беременная корова!
— Вы лжете, — выдыхаю я гневно.
А воздух вокруг меня словно отравлен ядом предательства и горькой правды.
— Он велел освободить место для меня! — рычит Милдред, с щелчком взводя курок и направляя дуло пистолета на меня. — Он велел изничтожить тебя, и саму память о тебе, чтобы я больше не страдала от того, что ты прикасалась к нему! Сука!
Ее рука, затянутая в черную узкую кожаную перчатку, дрожит. Лицо перекошено от злобы, рот неприятно оскален.
— Он и тобой не дорожит, — выдохнула я яростно. — Любимым женщинам не доверяют работы палача! Ведь если тебя поймают…
— Не поймают, — усмехается Милдред, издевательски прищуривая один глаз. — Я все продумала. Мы отъехали довольно далеко от города, тут не услышат выстрела. К тому же, для меня это радость — прикончить тебя, ненавистная, мешающая, раздражающая и досадная помеха!
В страхе я закрываю глаза.
Черно.
Абсолютно черно вокруг меня.
И в душе моей тоже черно.
Сегодня я узнала о чудовищном предательстве. И знание это стоит мне жизни.
Но это не самое страшное.
Самое страшное — это то, что мои сыновья последуют в небытие за мной.
По приказу их отца…
— Последнее желание? — усмехается Милдред.
— Пощади сыновей, — шепчу я помертвевшими от страха губами. — Они ни в чем не виноваты. Они невинны! Фейергар не мог желать смерти своему ребенку! Он не мог просить и его убить вместе со мной!
Леди Милдред с ухмылкой слушает мои горячие мольбы и скалится еще безумнее и веселее.
— Они так похожи на него! — продолжаю молить я. — Посмотри! У них его глаза! Ты сможешь стрелять в лица, так похожие на любимого?!
— Я стрельну в сердце, — огрызнулась Милдред.
— Сможешь выстрелить в ребенка?! — рыдаю я. — Да что ты за чудовище такое?! Это ведь моя последняя просьба!
Мне страшно смотреть на эту женщину.
Как, за что, почему мой муж полюбил этого монстра без души и сердца?!
— В этой милости тебе отказано, — цинично цедит она. — Я вас всех ненавижу. Что хотел Фейергар, сейчас неважно. Он не знает о новорожденных. И никогда не узнает. Прощай, стерва. Ненавижу тебя. Катись в ад, и там мучайся вечно!
Грянул выстрел — это последнее, что я услышала в своей жизни.
Глава 2. Побег
С нечеловеческой силой я кинулась вперед.
Наверное, в последний миг перед выстрелом, когда Милдред уже нажимала на спусковой крючок.
Вцепилась в ее руку и откинула страшное дуло от своего лица.
Направила его куда-то вниз, повиснув всем телом на руке убийцы, впотьмах не разобралась куда.
Грянул выстрел, звонкий, такой, что уши заложило.
Рот Милдред некрасиво распялился в беззвучном крике.
Точнее, кричала-то она более чем громко, но я не слышала. В ушах звенело.
Запах пороха жег ноздри. Пороха и… чего-то еще, слишком знакомого и пугающего.
Запах крови.
Кто ранен? Милдред, я?
В шоке я не почувствовала бы и боли, наверное. Все мое тело горело, я была легка, и даже не чувствовала сопротивления напавшей на меня женщины.
Но, кажется, миловало. Милдред сидела, скособочившись, сжавшись в тугой узел страдающей плоти, сжимая ногу чуть выше колена обеими руками.
На темной ткани ее платья расползалось темное пятно, поблескивающее в темноте влагой. Слишком быстро расползалось.
Милдред была смертельно бледна, ее светлые глаза казались черными провалами на обескровленном лице. Перчатки на руках, которыми Милдред зажимала рану, казались скользкими.
Кажется, выстрелом ей раздробило бедро.
Так-то, милый! Даже если я погибну, ты получишь хромую, а то и безногую любовницу!
Я почувствовала острый вкус торжества, от которого в голове образовалась острая, пугающая ясность.
Кучер, наверное, услыхал звук выстрела.
Да его невозможно было не услышать, как и шум борьбы. Карета, до того мчавшаяся по дороге, стала замедляться.
— Тебе все равно не жить, мерзавка!
Милдред снова потянулась к пистолету.
Хищное злобное животное…
Она обронила его на сидение. Но, даже будучи серьезно раненной, она хотела довести дело до конца.
Безо всякой жалости я ударила кулаком по ее кровоточащей ране, нарочно стараясь причинить ей как можно больше боли.
И она взвыла, заорала, вскинулась…
И осела изломанной куклой, верно, потеряв сознание от шока.
Медлить было нельзя.
Карета ехала все медленней.
Подхватив корзину с младенцами, я лишь мельком глянула в личики малышей. Они, разумеется, плакали, разбуженные нашей с Милдред дракой.
Но на них не было ни капли крови. Они были целы и невредимы, не ранены, хвала небесам!
Открыв дверцу кареты, прижав к груди корзинку, я отчаянно толкнулась всем телом и пулей вылетела наружу, в ночь.
Выпрыгнула удачно.
Пробежав по инерции с десяток шагов, я спрыгнула с дороги в колючие кусты.
И, оставляя на них клочки своей одежды, помчалась вниз по тропинке, скрываясь в темноте и тумане.
Зачем я бежала?
Почему-то мне казалось, что кучер заодно с Милдред.
Его голос испуганно звал ее, не меня.
Спрашивал, все ли хорошо с ней, не со мной. И останься я на месте, он наверняка довел бы дело Милдред до конца.
— Вы целы? Вы цели, миледи?
Милдред отвечала ругательствами, сдавленными рыданиями и стонами.
— Где леди Торгарн?!
— Убежала! — стонала Милдред, мечась на окровавленных сидениях и не находя себе ни места, ни покоя, ни облегчения.
— Прикажете догнать? — кучер обернулся к месту, где я скрылась в кустах. Осветил факелом разрозненные ветви, разогнав мрак и туман.
— Да черт с ней! — взвыла в слезах Милдред. — Я ранена, и серьезно! Бедро раздроблено! О, как печет… Мне нужно к лекарю!
— Доедем так быстро, как смогут нести кони! — поспешно откликнулся кучер.
— Идиот! Мне больно! — вскричала Милдред, роняя злые слезы. — Вези бережно!
— Милели, если мы не поспешим, вы рискуете истечь кровью. Так что вам придется сжать зубы и потерпеть.
— О, как больно!.. — рыдала она бессильно. — И ни обезболивающей пилюли, ни кровоостанавливающего!..
— У леди Торгарн с собой не было? Она же только что родила. Ей должно было быть тяжко путешествовать.
— Мы ничего не взяли с собой… Смысл-то был лечить эту корову, если я везла ее на убой! Ну, помоги мне лечь!
Но я ничего этого не слышала. Я бежала вперед, не разбирая дороги.
Где-то близко пахло дымом, углем — значит, жилье людей было близко.
Добежать, добежать и попросить приюта и помощи! Для себя и детей…
Я не понимала, почему мои преследователи не пошли за мной.
Найти и поймать меня не составило бы большого труда. Дети заливались плачем во все горло.
Скоро и ответ на этот вопрос последовал: под ногами захлюпало. Ноги мои по щиколотки начали проваливаться во влажный податливый грунт.
Болото.
Я помчалась искать спасения через болото.
Не зная дороги. Обессилевшая, больная, с ношей на руках, которая и здоровой женщине была б тяжела.
Что должны были думать мои преследователи?
Что я пропаду, затянутая трясиной, на десятом же шаге.
Но и тут мне повезло. Несказанно повезло.
Первый серьезный осенний холод сковал трясину.
Прихватил морозцем кочки, сплел траву в колеблющуюся сетку, под которой — вода и смерть.
И я неслась по этим кочкам, перепрыгивая вспыхивающие под ногами впадинки с водой.
Неслась, не обращая внимания на то, как горят от усталости и непомерной тяжести мышцы.
И лишь когда блестящие лужицы и подернутая инеем зыбкая болотная сеть из трав кончились, а мои ноги ступили на твердую каменистую дорогу, силы меня покинули.
О, боги, как я была измучена!
Я с трудом волочила ноги, а дети, мои крохотные дети, которых я вынесла, спасла от неминуемой гибели, кричали и звали меня, чтобы я утешила и накормила их.
Но сделать этого я уже не могла.
Кое-как я добрела до дерева и свалилась у его корней.
На колени себе поставила корзинку и накрыла ее полами своего плаща от порывов злого ветра. Положила руку на возящихся малышей, чуть похлопала, успокаивая.
— Ну, все, все, — пробормотала я, откидываясь на шершавый древесный ствол. — Мы победили. Мы спаслись!
И это была первая и последняя моя победа в этой жизни.
А дальше на меня навалились пустота и мрак. И сознание выскользнуло из моей головы.
Глава 3. Память
— Вставай! Вставай! Померла, что ли?
Точнее и не скажешь.
Померла.
Мысли и образы толкались в моей раскалывающейся от боли голове.
Я помнила, как стреляла в Милдред, помнила, как бежала через болото.
Но эти воспоминания были как кадры из захватывающего фильма, или из дурного цветного сна. Будто не со мной.
А те, другие воспоминания…
Я даже заплакала, увидев их. Заметалась от душевной боли, стараясь отвернуться.
Не вышло.
Я слишком хорошо их видела, эти дурные, пахнущие кровью картинки.
Я помнила, как мы с матерью шли вдоль дороги.
Пылала пыльная нещадная жара. Я тащила тяжелую сумку с продуктами.
Мать мне выговаривала — как обычно, — за то, какая я никчемная неудачница, сидящая вечно без денег. В поношенных джинсах. Некрасивая. И никто замуж не возьмет.
Я уныло молчала и мечтала провалиться сквозь землю.
— Ну, ничего, — выговорившись, выдохнула мать. — Хорошо же, что у тебя есть такой умный брат. С ним не пропадешь! Пожалуй, он найдет тебе применение. Да вот же, кстати. На днях он говорил, что одной старушке требуется сиделка. Подзаработаешь.
— Ну ма-ам, — протянула я, холодея.
Старушке.
Сиделка.
Наверняка старушка больна.
Неходячая.
С соответствующим наборов болячек в виде пролежней и набором потребностей типа памперсов…
Просто мечта, а не подработка!
— На лето, — вдохновленная моим молчанием, продолжила мать, — поедешь к ней. В деревню. Проживание, питание… Там колонка с колодезной водой у дома. Свежий воздух! И заплатят тысяч шестьдесят.
Я чуть не подавилась воздухом.
Шестьдесят за лето?! За уход за старушкой?!
Ага, свежий воздух…
Миазмы ее горшков вместо свежего воздуха.
— За квартиру не беспокойся, — продолжала воодушевленно щебетать мать. — Брат за ней присмотрит! Уже и квартиранты нашлись, кстати.
— Квартиранты?!
Квартиру я купила сама. Выстрадала, вытянула. Пять лет без отдыха.
«Дошик», пельмени и старые джинсы. Ничего лишнего, никаких сладостей, никакой роскоши.
Это было огромное дело, которое я вывезла сама, без чьей-либо помощи. По-взрослому. Не прося ни у кого помощи.
Торжествуя, я объявила об этом матери, рассчитывая хотя б на похвалу.
Я смогла! Я сделала! Обеспечила себя жильем и будущим, что ли.
Но мать предпочла видеть мою старую, поношенную и застиранную одежду.
Моя квартира, мой дом, моя крепость, отбитая в тяжелом бою с жизнью, была обозвана неряшливым курятником.
— В нее еще вложить надо столько же, чтоб там можно было жить, — ворчала мать. — Чему ты радуешься, дуреха? Сдохнешь теперь в бесконечных ремонтах.
И эта тяжелая, но славная победа вдруг потускнела и посерела и для меня.
Я словно окаменела. Сжалась в пульсирующий ком боли и обиды.
И с тех пор жила в нем, как в старом футбольном мяче, который время от времени попинывала моя семейка.
— Ну, а как платить квартплату?! — взвилась мать. — Ты же не думаешь, что кто-то за тебя это делать будет, пока ты работаешь и дома не живешь! Кто на себя взвалит эту ношу? Заботу о твоей собственности?! Ишь ты, ушлая какая! Вот, из денег квартирантов будет оплата света, газа… Тебе, кстати, надо зайти к Олежику и подписать бумаги.
У меня во рту стало горько и холодно. Словно я лизнула железяку на морозе и теперь давлюсь кровью.
Мне показалось, что мать хитроумно отнимает у меня мое жилье, чтобы и без того не бедствующий Олежек мог за мой счет еще немного обогатиться.
Примерно на сотню в месяц.
Сдавая мою квартиру каким-то квартирантам и складывая прибыль себе в карман.
Пока я буду дышать миазмами помирающей старушки и слушать ее хрипы…
— Я не хочу, — вдруг упрямо произнесла я. Неожиданно для сея самой, не то, что для матери, привыкшей к моему молчаливому, тоскливому согласию.
— Что?! — удивилась мать, будто не расслышала.
— Я никуда не поеду, — вдруг твердо произнесла я. — Ни к каким бабушкам. Ни на лето, ни на осень. И квартиру свою квартирантам я не сдам.
Это был первый мой в жизни демарш!
Революция, бой, труднее и важнее, чем приобретение жилья!
Я ощутила невероятный подъем, отчаянную смелость, будто не с матерью родной говорю, а с драконом сражаюсь.
— Что значит не сдашь, — беспечно ответила мать. — Людям уже обещано. Иди тогда и скажи им, что заселения не будет! Ишь, какая умная! Хозяйкой себя возомнила?! Да ты шагу без нас ступить не можешь! Чуть что — «мам, мам»! А как к тебе за помощью обратились, так «нет»?
Мать знала, чем меня подцепить.
Я до ужаса боялась объясняться с людьми.
Объяснять им причину.
Я же всем и всегда должна. Меня так учили — быть удобной.
Не заставлять себя ждать, не возражать. Оправдывать ожидания. Исполнять обещания. Молчать. И делать то, что велят.
Выйти из этих рамок очень трудно.
Даже если ты уже пяток лет живешь самостоятельно и независимо.
Потому что ты просто не знаешь, как надо. Как можно…
И не понимаешь, что ты имеешь право на все то же, на что претендуют другие нормальные люди.
Кажется, даже кошку в своей новой квартире я не смогла завести потому, что мать завизжала в телефонную трубку:
— Что? Кот?! Ни в коем случае! Через мой труп! Ты с ума сошла — вонь, шерсть, грязь в доме?! Кто это будет убирать, я? Ну уж нет!
Но сдача моей квартиры, минуя меня — это последняя капля!
Я себя почувствовала мусорным мешком, который ногой задвигают за дверь.
Какой затхлый запах ненужности…
— Сами с ними объясняйтесь! — со слезами выкрикнула я. — Почему вы меня не спросили? Почему все решили за моей спиной?
— Как не спросили? — заквохтала мать, чуя неладное. — Я же сейчас спрашиваю.
— Так вот я не согласна!
— Да как ты можешь!.. Как можешь! — вскипела мать. — У Олежика скоро ребеночек будет. Ему деньги нужны, как никогда! Ну, а тебе зачем? Что тебе, трудно годик-другой пожить с бабушкой?
— Годик-другой?! — истерично вскрикиваю я.
Обнажаю свое слабое место…
— Ну, полгода! Год — это максимум. Может, два, пока не умрет. Ты на себя-то посмотри. Вечно в рванине ходишь, неряха. Ни мужа, ни семьи. Какая тебе разница, где жить. А Олежек — мальчик из приличной семьи, у него жена умница. Ему ронять планку нельзя…
Я-то тоже из той же самой приличной семьи, разве нет?!
— Так это они у меня жить собираются? — в ужасе понимаю я. — Олег с женой!
И то верно. Семья «мальчика из хорошей семьи» живет в студии.
А у меня двушка. С улучшенной планировкой, большая. Кухня пятнадцать квадратов. Царские апартаменты, понимаю я, что бы ни говорила с презрением моя мать. У нее у самой квартирка меньше.
И если Олежек ко мне въедет, его потом никакой силой не выгонишь!
— Первое только время! — ворчит мать медведицей. — Ты и не заметишь!
Ясно.
Просто решили меня обобрать.
Отнять то, что им нужно.
Вырвать из моих слабых тощих ручонок.
— Нет!
Лицо матери становится каменным, злым.
Она ухватывает сумку и что есть силы дергает ее из моих рук.
Я веса невеликого.
Лечу вслед за этой сумкой прямо на проезжую часть, потому что руки мои намертво сжаты на ее ручке.
Мать смотрит прямо на меня взглядом лютого бульдога.
Рвет сумку еще и еще, пытаясь меня с нее стряхнуть.
— Пошла вон, дрянь неблагодарная, — шипит она с ненавистью.
Лишает меня своей благосклонности.
И я боюсь.
Безотчетным движением вцепляюсь в сумку, как в детстве цеплялась за ее юбку.
Мне кажется, что конец света наступил. Мать меня бросает, отрекается. И дальше я одна.
Какой-то иррациональный, детский страх.
— Мамочка, прости, — умоляюще шепчут мои губы. — Мамочка!..
— Дрянь, дрянь! — мать с ненавистью рычит сквозь сжатые зубы.
— Мамочка…
Дальше я слышу визг тормозов и чувствую страшный, оглушающий удар.
«Это ничего, — успеваю подумать я, открывая полные боли глаза. В ушах звенит, и выдержать боль нет никаких сил. — Это пройдет, главное — мама рядом!»
— Мамочка…
Глупая детская надежда на грани отчаяния, что суровая мать сменит гнев на милость и приласкает, скажет: «Да ничего. Я не сержусь, милая!».
Машиной меня отбросило метров на десять.
И последнее, что я видела — это как моя мать с остервенением разжимает мои сжатые на ручке сумки пальцы.
…Так что да, я благополучно умерла!
***
***
Прокат книги Хозяйка разорившейся таверны. Путь к счастью. 50% на 5 дней!
https://litnet.com/shrt/j0N_
Аннотация к книге "Хозяйка разорившейся таверны. Путь к счастью"
Умерев в своём мире, я попала в тело хозяйки таверны, юной Мари.
Теперь я не шеф-повар элитного ресторана, а опозоренная на весь город девушка. Таверна почти не приносит дохода. Жених соблазнил, надругался и бросил. Да еще и хочет отнять последнее, что у меня осталось!
Я на грани нищеты и голода. И мне одна только дорога: в публичный дом.
Как избежать ужасной участи? Как не отчаяться и выжить? И как обрести свое счастье, когда все вокруг против тебя?
Глава 4. Спасение
— Это твои дети?
Мое лицо освещает тусклый фонарь.
Из сумерек на меня смотрят два лица.
«Крестьяне», — почему-то подумала я.
Это словцо хорошо подходит к этим низким, но широким и крепким людям в простой, но добротной темной одежде.
На женщине, кажется, белеет фартук. Голова ее покрыта островерхим шапочкой-чепцом с длинными завязками. На луковицу похожа. И цвета такого же.
Я, кое-как придя в себя, смотрю в корзину. На пищащих младенцев.
И, оглушенная, понимаю — мои.
Мамочка…
Я только что родила?! Сейчас?! Сегодня?!
Тело согласно отзывается болью.
Я не готова к этому!
Я даже беременная не была! Никогда! Да и до акта зачатия как-то не довелось дойти!
А-а-а, какие дети, блин?! Я не готова, не готова!
— Конечно, ее, — отвечает ворчливый мужской голос. — Смотри — у нее все платье в крови.