Расказачиванию не бывать! Откат

— Говори.

— Мы не пройдём через станцию как обоз. Но часть твоих может уйти отсюда по рельсу. Не с чужим составом — со своим.

— У нас нет состава.

— Состава нет, — согласился он. — Есть части. Вон там, на пятом, стоит паровоз без бригады, у него котёл тёплый, я щупал. Там, на шестом, четыре теплушки, брошенные, с нарами, — из них уже вынули всё, что можно вынуть. На запасном стоит платформа. Если это собрать в одну связку и перевести три стрелки, у тебя будет поезд на сто человек лежачими и на полсотни сидя.

— А бригада?

— Бригаду найду. Тут по путям четвёртый день ходят люди, которым некуда деться; среди них есть деповские.

— А путь?

— Путь на юг откроется, когда те два состава впереди уйдут. Они уйдут, потому что им тоже некуда деваться. — Матвей поглядел на меня. — Может, к вечеру. Может, завтра ночью.

— А подводы?

— А подводы, Беркутов, пойдут кругом. Полем, стороной от рельса, двадцать вёрст, как я тебе и говорил, что не надо. Теперь надо.

Вот так за одно утро мой единственный план стал двумя половинными.

Я не люблю делить силы. Всякий, кого этому учили, знает: две части, идущие врозь, редко приходят в условленную точку вместе, а иногда одна не приходит вовсе.

И всё же считать было нечего.

Сто два неходячих полем, двадцать вёрст стороной от рельса, по разъезженной глине, на тридцати пяти упряжных и с фуражом до вечера — это не переход, это способ похоронить их по дороге. А по рельсу они пройдут эти двадцать вёрст быстрее и не почувствуют каждой колеи.

— Точка встречи?

Матвей присел и начертил молоточком на земле.

— Разъезд. Двадцать три версты по рельсу, вот тут. Одна платформа, водокачка, две стрелки. Подводам туда полем — вёрст двадцать восемь. Ты придёшь позже, чем поезд, но не намного.

— Кто ведёт поезд?

— Я.

— А подводы?

— А подводы ведёшь ты, — сказал Матвей. — Потому что железо я знаю, а людей ты.

* * *

Собирали связку весь день девятого и всю ночь.

Матвей нашёл бригаду за два часа: машинист, помощник и кочегар отыскались среди тех, кто третьи сутки жил в брошенном классном вагоне и ждал, чтоб им сказали, что делать. Он сказал. Они пошли.

Стрелки переводили втроём: он, помощник и Архип.

Архип к этому времени уже понимал короткие команды Матвея у стрелки и не лез под колёса. После двух дежурств он относился к переводу как к механизму, который нельзя упускать из рук.

Теплушки подтягивали паровозом по одной.

К ста двум лежачим Игнат добавлял тех из ходячих, кто двадцать восемь вёрст полем не выдержал бы.

Игнат отбирал.

Он делал это на насыпи, у сходней, и делал быстро, потому что времени не было совсем.

— Этого. Этого. Этого нет — он в седле дойдёт.

— Я не дойду!

— Дойдёшь.

— Игнат Фомич!

— Дойдёшь, я сказал.

Матвей стоял тут же и считал вслух:

— Сто двадцать. Сто двадцать пять. Хватит.

Игнат не двинулся от сходней.

— Не хватит.

— Больше не влезет.

— Влезет ещё десять.

— Влезет. — Матвей повернулся к нему. — Влезет, и на подъёме за разъездом мы станем. Паровоз слабый, мы его с машинистом пробовали. Он тянет четыре теплушки и платформу и больше не тянет ничего.

— У меня десять человек, которые полем не дойдут.

— У меня одна тяга, — сказал Матвей. — Я тебе её не наращу разговором.

Они стояли друг против друга у самых сходней, и мимо них носили людей.

— Сколько весит десять человек? — спросил Игнат.

— Не в весе дело. В подъёме.

— А в чём тогда?

— В том, что если мы станем на подъёме, то не дойдут все сто двадцать пять, а не десять.

Игнат помолчал.

— Тогда снимите платформу.

Матвей открыл рот и закрыл.

— На платформе овёс, — выговорил он потом.

— Овёс без людей поедет, а люди без овса дойдут.

— Люди дойдут, а кони нет. А без коней подводы встанут в поле.

— Значит, десять моих не поедут.

— Значит, не поедут.

Я не вмешивался: Матвей считал тягу, Игнат — тех, кто полем не дойдёт.

— Матвей Елисеич. Сколько весит платформа с овсом?

— Достаточно, чтобы на подъёме не вытянуть.

— А если часть овса ссыпать на подводы?

Матвей подумал.

— Сколько подводы возьмут — перегрузите. Платформу тогда можно не брать вовсе. И у меня останется тяга на четыре теплушки: возьму не сто двадцать пять, а сто тридцать пять.

— Игнат Фомич. Сколько у вас останется?

— Ни одного.

Овёс перегружали до темноты, вручную, цепочкой, и Пахомов стоял у платформы с фонарём и считал мешки вслух, и голос у него к ночи сел. То, чего подводы не взяли, осталось на платформе.

Кони чуть не погубили нам всё дело.

Их пригнали к насыпи слишком близко — некуда было деть, — и когда паровоз стал подавать назад и дал пар, табун понесло.

Семь голов разом. Через пути, в темноте, между составов.

Савва пошёл им наперерез.

Он не кричал и не махал. Он вышел на их сторону, поднял обе руки и пошёл прямо на них шагом, и я, глядя со стороны, был уверен, что его сомнут.

Не смяли. Передние стали, за ними задние, вся масса села, забила ногами, повернула — и он повёл их обратно, боком, отжимая от путей, и завёл в тупик между пакгаузом и забором, где им некуда было деваться.

Двоих не досчитались до утра. Одного нашли на четвёртом пути с перебитой ногой.

Савва пристрелил его сам, не зовя никого.

Потом он полчаса сидел на рельсе и не разговаривал, а после встал и пошёл проверять оставшихся по одному, ощупывая ноги. Оба прежних хромых после скачки берегли ноги и на завтра в упряжь не годились.

— Пять. — Он присел на корточки. — Было семь. Считай, что за один паровозный гудок мы отдали двух коней и полдня.

— Кто виноват?

— Я. Их нельзя было ставить в тридцати шагах от путей.

— Я велел ставить.

— Ты велел ставить коней. Куда ставить, знаю я. — Он поправил уздечку на плече. — Я тебе это говорю не для того, чтоб ты меня утешал. Я говорю, чтоб ты завтра не ставил.

Гаврила пропал на четыре часа десятого утром.

Я хватился его к полудню. Тимофей сказал, что видел, как он шёл вдоль путей на север, к депо, с пустым мешком.

Вернулся он с мешком не пустым.

— Где был?

— Там.

— Где «там»?

— Где горело.

На северной стороне узла с ночи жгли склады — не все, а те, что не успевали вывезти, и жгли бестолково, потому что жечь бестолково легче, чем разбирать. Гаврила пошёл туда, дождался, пока прогорит, и полез.

Он вытряхнул мешок на шинель.

Два диска. Один в масле, целый. Второй в копоти, с погнутым краем крышки.

— Два.

— Ты за двумя дисками ходил в горящий склад.

— Я ходил в негорящий. Он уже прогорел. — Гаврила взял целый и стал обтирать. — Там у наружной стены ящик стоял, английский, с клеймом. Середину завалило, а эти два с краю уцелели.

— А если б не прогорел?

— Тогда б я не полез.

Тимофей стоял рядом и молчал так, что было слышно.

— Скажи, — велел ему Гаврила.

— Я скажу командиру.

— Скажи мне.

— Тебе скажу коротко, — сказал Тимофей. — Ты ушёл на четыре часа и никому не доложил. Ты один. У нас нету второго тебя.

— У нас нету и второго льюиса, — сказал Гаврила. — А теперь у него есть два диска.

— Сколько там? — спросил я.

— Целый диск полный. В гнутом тоже патроны есть, а сколько подаст — не скажу.

— Значит, считаем один полный.

— Считай оба, — сказал Гаврила. — Только второй я тебе не обещаю.

Он вычистил их к вечеру оба. Погнутый он выправил молотком на рельсе и потом полдня заряжал и разряжал, проверяя подачу, и остался недоволен, но сказал, что пойдёт.

Два диска. Вот и весь запас его пулемёта, и за трое суток предстояло решить, где без него уже не обойтись.

Мишка всю ночь сверял списки.

Он завёл два листа вместо одного — «рельс» и «поле» — и переписывал в них людей по номерам, и всякий раз, как Игнат кого-нибудь перекладывал, приходил и правил в обоих. К утру он охрип, как две ночи назад, и ходил с закрытым ртом, объясняясь пальцами и листом.

— Сколько на рельсе? — спросил я его на рассвете.

Он показал лист.

Сто тридцать пять мест заняты. Восемнадцать при них — Игнат, два санитара, смотритель, фельдшерский ученик и тринадцать ходячих, которых Игнат оставил себе на руки.

— А в поле?

Он перевернул лист.

Тридцать семь подвод, теперь порожних наполовину; ходячие и приставшие; люди поручика; Пахомов с урезанным обозом; тридцать пять коней в упряжи и пять сменных.

И четверо своих. И я.

* * *

Тенишев нашёл меня одиннадцатого, в полдень, за час до того, как я собирался выводить подводы в поле.

Он приехал верхом, с двумя конными, в чистой шинели, и был совершенно такой же, каким я видел его последний раз в низкой избе под Воронежем, — как будто эти две недели прошли мимо него, не задев ни одной складки.

— Степан Тихонович.

— Ваше благородие.

— Я вас искал. — Он снял перчатку и подышал на пальцы. — Не по службе. По службе я вас нашёл ещё третьего дня, а искал — сегодня.

Мы отошли к пакгаузу, где было тише.

Он раскрыл папку, но читать не стал: просто держал её раскрытой, как держат ту вещь, которую собеседник должен видеть.

— Скажите мне, что это. — Он показал подбородком на подводы. — Только своими словами, не по бумаге. Бумаги у вас всё равно нет.

— Колонна.

— Чья?

— Ничья.

— Вот и я так думаю, — сказал Тенишев с удовольствием. — Она ничья. В штате её нет. В расписании нет. Довольствия она не получает — впрочем, довольствие она себе добыла, я видел квитанции, и квитанции, надо отдать вам должное, написаны верно. Приказа о её сведении не существует. Начальник у неё есть, но начальник этот — младший урядник, командир разведывательной команды, состоящий при части далеко отсюда.

— Всё так.

— Всё так. — Он закрыл папку. — И теперь я задам вам вопрос, а вы, будьте добры, ответьте на него не мне, а себе. Чем ваша колонна отличается от шайки?

Я не стал отвечать сразу.

Мимо нас двое несли на плаще человека к сходням. У сходней стоял Игнат и говорил им, куда.

— Тем, что её можно проверить, — сказал я.

— То есть?

— У неё есть списки. Поимённые. Кто в ней, откуда, с какой подводы, что у кого взято и по какой квитанции. Хотите — я вам их сейчас отдам все. Шайка списков не ведёт, ваше благородие. Шайке они ни к чему.

Тенишев поглядел на меня.

Он глядел долго, и в лице у него не было ни злости, ни торжества, а было то ровное, спокойное внимание, с каким смотрят на чужую работу, чтобы понять, как она сделана.

— Хороший ответ, — сказал он наконец. — Я его запишу.

— Запишите.

— Он вас, между прочим, не оправдывает. Он вас объясняет. Это разные вещи, и вторая для меня полезнее. — Он опять раскрыл папку. — Списки покажите. Не отдавайте — покажите. Я не хочу их иметь, я хочу их видеть.

— А если я вам их не покажу?

— Тогда я их затребую через коменданта, — сказал Тенишев без всякого нажима. — Комендант затребует к вечеру, вы подадите к утру, и вы потеряете ночь. Мне это ничего не стоит, а вам стоит ночи. Я вам это говорю прямо, чтобы вы не считали, будто у вас есть выбор, которого нет.

— Вы всегда так делаете?

— Почти всегда. Иногда людям кажется, что они уступили из вежливости, и им от этого легче. Вам, я вижу, легче не станет, так что не будем.

Мишку я звал долго, потому что он спал первый раз за двое суток.

Тенишев читал его листы сорок минут.

Сорок минут — это было ровно то, чего у меня не было, и он это знал, и я знал, что он знает. Он читал внимательно и без спешки, водил пальцем по столбцам, один раз спросил, отчего у двадцать девятой подводы в графе стоит «дверь зелёная створчатая», и, выслушав, кивнул.

Потом он вынул из папки чистый бланк и стал писать, придерживая его о колено.

— Вот, — сказал он, дуя на строчку. — Пропуск на следование сводной команды в составе, поименованном в приложенных списках, по маршруту на юг, с правом требовать содействия от комендантов и начальников станций. Подпись моя. Печать поставим на станции, тут комендант знакомый.

Я взял бумагу и прочёл её всю, включая последнюю строку.

Последняя строка была: «Действителен до изменения обстановки».

— Что это значит?

— Это значит ровно то, что написано, — сказал Тенишев. — Обстановка изменится — и он перестанет быть действительным. Кто определяет, изменилась ли обстановка? Тот, кто у вас его спросит. Или я.

— Тогда зачем он?

— Затем, что до ближайшего коменданта он вам сбережёт часа три, а до следующего — ещё три. — Он застегнул папку. — Я вам его дал не из приязни, Степан Тихонович. Я вам его дал потому, что вы везёте сто тридцать пять лежачих и потому что списки у вас в порядке. И ещё потому, что мне удобнее, чтобы вы шли по бумаге, а не помимо неё.

— Удобнее следить.

— Удобнее следить, — согласился он без всякой заминки. — Вы, я вижу, за две недели ни разу не соврали ни мне, ни о себе. Это редкость, и я это отмечаю. Это не значит, что вы говорите всё.

Он надел перчатку.

— Кстати. Полковник Шумилин о вас справлялся дважды. Я ответил, что вы живы и заняты.

— Благодарю.

— Не за что. Это правда. — Тенишев пошёл к коню и, уже вставив ногу в стремя, обернулся. — Южная ветка освободится сегодня к одиннадцати, я узнавал; те два состава уходят в десять. Это вам не по службе, это так.

И уехал.

Матвей выслушал про одиннадцать часов, ничего не сказал и пошёл на пути.

Вернулся он в шестом часу вечера, и я по лицу увидел, что он принёс не только хорошее.

— Ветка освободится, — сказал он. — Это верно. Только я прошёл её всю до разъезда пешком, все двадцать три версты, и назад меня довезли дрезиной.

— И?

— И на девятнадцатой версте развилка. Основная идёт дальше, на юг, а с неё вбок отходит ветка на элеватор, тупиковая. Стрелка стоит на тупик.

— Переведи.

— Перевёл. Она не держится.

Он положил молоточек на колено и стал вертеть его в пальцах, чего за ним раньше не водилось.

— Замок сорван, тяга люфтит. Я перевёл остряки на главный путь и прижал один путевым костылём. Для проверки хватило, а после прохода составов надо делать заново.

— Значит, поставить человека.

— Значит, поставить человека, — сказал Матвей. — С той стороны. После последнего чужого состава он снова переведёт остряки, проверит прилегание, закрепит прижатый костылём и даст нашему машинисту сигнал. А потом останется там, на девятнадцатой версте, один, в поле, у чужой стрелки.

Мы помолчали.

— Сколько ему нужно?

— Минуты три на перевод и проверку. Потом четыре теплушки и паровоз пройдут ходом.

— Три минуты, — повторил я.

— Три минуты, — сказал Матвей. — И двадцать три версты обратно пешком. Или четыре версты до вашего поля, если он пойдёт не назад, а поперёк.

Он поднял глаза.

— Я тебе это говорю сегодня, а не завтра ночью на путях. Как мы с Саввой Данилычем условились: вечером — то, что видно вечером.

Я развернул карту и стал искать, где девятнадцатая верста рельса подходит ближе всего к тому полю, которым пойдут подводы.

Выходило — версты четыре с небольшим. Если идти прямо, через балку и мимо трёх бугров, и если знать, куда идти.

— Архип. Пройдёшь завтра эти четыре версты и обратно?

— Пройду.

— Мне нужны приметы. Такие, чтоб человек нашёл их ночью и один.

— Ночью и один, — повторил Архип и посмотрел на Матвея.

Матвей на него не посмотрел.

— Ты не гляди на меня так, Архип Самойлыч, — сказал он потом. — Я твоего ремесла не знаю и в поле ночью заблужусь у первого куста. Оттого и прошу приметы.

— Я тебе дам приметы.

— Дай такие, чтоб я их запомнил с одного разу.

— Дам с одного разу.

Выход назначили на ночь с двенадцатого на тринадцатое.

Раньше было нельзя: овёс перегружали до вечера одиннадцатого, теплушки сцепили и проверили только к утру двенадцатого, а Игнат разрешил грузить лежачих лишь в последние четыре часа, чтобы не держать их в неподвижной теплушке дольше необходимого.

Двенадцатого днём оба потока стояли готовые.

Поезд — на шестом пути, четыре теплушки и паровоз, с бригадой, со ста тридцатью пятью неходячими, с Игнатом, смотрителем и восемнадцатью при них.

Подводы — за пакгаузами, тридцать семь, порожние наполовину, с ходячими и приставшими, с людьми поручика, с Пахомовым и его урезанным обозом, с тридцатью пятью конями в упряжи и пятью сменными; двое из сменных хромали.

Точка встречи — разъезд на двадцать третьей версте.

Пропуск Тенишева лежал у меня за пазухой рядом с поручением Шумилина. Матвей положил возле карты молоточек и два путевых костыля; Архип ещё раз провёл ему пальцем путь от девятнадцатой версты к полю.