- -
- 100%
- +
Глава первая. Письмо без подписи
Зима в Доме Голоса началась с драки за последнюю булку.
Дрались, к счастью, не кулаками. Двое учеников, Бранн и Ожена, одновременно потянулись к блюду, и от их спора над столом закружилась метель: у Ожены Отзвук был ледяной, у Бранна огненный, и до пола долетала уже тёплая слякоть. Я подошла, молча забрала булку и разломила пополам. Обоим стало неловко, и на этом всё кончилось.
— Вот это и называется педагогикой, — сказал Тарен, сидевший в углу с кружкой. — Разломить булку и сделать лицо мудрой женщины.
— Это называется «я не завтракала».
— Тем более.
Я села рядом. За окном лежал синий снег, а на склоне, вопреки всем законам природы, ещё держались голубые цветы Мирин. Они пережили три метели. Мирин сказала, что цветы просто упрямые, как мы.
Кайрен вошёл без стука. Я узнала его раньше, чем увидела: наша связь за зиму стала такой тонкой, что я чувствовала его настроение, как погоду за стеклом. Сегодня это был не дождь и не солнце. Это был туман.
— Ты плохо спал, — сказала я.
— Я совсем не спал.
— Опять шёпот?
Он не ответил, только положил на стол сложенный лист. Бумага была простая, серая, без печатей. Одной строкой, неровными буквами, словно писала рука, которая учится держать перо, там стояло:
Кайрен. Приди. Дверь открыта, но ей одиноко.
Подписи не было.
— Кто принёс? — спросил Тарен.
— Никто. Лежало на моей подушке. Окно закрыто, дверь заперта. — Кайрен сел. — Я знаю этот почерк. Так писали дети с северной заставы. Только теперь буквы увереннее.
— Значит, Беззвучные учатся писать, — сказала я. — Это же хорошо.
— Если пишут они.
Я взяла его руку. Кольцо из серебряной нити на моём пальце тихо звякнуло, как всегда, когда мы были рядом, и в этом звоне мне послышалось что-то тревожное.
— Мы пойдём, — сказала я.
— Я не просил.
— Ты и не должен был. Мы пойдём все.
— Все не поместятся в одну дорогу, — раздался голос Мирин.
Она вошла, стряхивая снег с плеч, и за ней, как хвост, тянулась Лис в двух шарфах. Мирин положила на стол пучок сухих корешков. Все они указывали в одну сторону.
— Они растут к северу с самого утра, даже срезанные. Земля тянет их. Нии, там что-то просыпается. Не злое. Но очень большое.
Лис смотрела на письмо. Потом тихо, чужим голосом, мягким и очень детским, произнесла:
— «Ей одиноко».
— Чей это голос? — спросила я.
Лис вздрогнула.
— Не знаю. Я его уже слышала. Ночью. Он повторяет это, пока я не засыпаю. Нии, я не могу понять, чей он. Раньше я всегда понимала.
Это было первое, что меня по-настоящему испугало. Лис, которая повторяла любой голос, будто носила его в кармане, впервые не знала, кому он принадлежит.
Совет мы провели в тот же вечер. Дальхейм приехал из Лиорена верхом, с пакетом бумаг и тенями под глазами. Он целыми днями занимался тем, что называл «уборкой после праздника»: выпускал людей, снимал браслеты, объяснял купцам, что песня не нарушает торговую монополию.
— Совет Короны ничего вам не запретит, — сказал он. — Но многие вздохнут с облегчением, если вы уйдёте на север надолго. Вы слишком громкие для их спокойной жизни.
— Звучит как комплимент, — сказал Тарен.
— Так и задумано.
— Нам нужен проводник, — сказал Кайрен. — Дальше заставы никто не ходил.
Дверь распахнулась, и вместе с клубом холодного воздуха в комнату вошёл мул. Следом, с куском сыра и полным самообладанием, вошла Мара.
— Слышала, вам нужен проводник. Цену скажу на месте. Пароль знаете.
— Сыр, — хором сказали мы.
— Принято. Выходим на рассвете. Бургомистр идёт тоже, у него контракт.
Мул посмотрел на меня долгим взглядом, и я поняла: контракт у него действительно есть.
Глава вторая. Дорога, которой нет на карте
Мамину карту я знала наизусть, но дальше красного круга она заканчивалась.
Не обрывалась, а как будто выдыхалась: линии становились тоньше, подписи мельче, и на самом краю мама оставила пометку, которую я раньше принимала за пятно. Сейчас, при свете костра, я рассмотрела её. Это была крошечная нотная строчка из трёх знаков, а под ней слово: слушай.
— Здесь нет дороги, — сказала Мара, ковыряя соломинкой в зубах. — Но она есть. Просто видна только тем, кто не мешает ей быть.
— Это философия или маршрут? — спросил Тарен.
— Маршрут. Философия платная.
Мы шли шестеро и один мул. Кайрен впереди, потому что лучше всех слышал дорогу. Я рядом, потому что слышала его. Тарен с Мирин замыкали, споря, считается ли замёрзший ручей рекой. Лис шла между ними и молчала. Она всё чаще молчала. Раньше её рот никогда не отдыхал.
Дорога открывалась странно. Мы шли по снежной равнине, и вдруг под ногами проступала цепочка тёмных камней, словно кто-то давно выложил их по порядку. Стоило пройти камни, и они исчезали под снегом. Мара называла это «тропой молчащих», а Кайрен слышал в камнях ритм: три шага, пауза, ещё три.
— Это нота, — сказал он. — Мы идём по мелодии.
— Чья мелодия?
— Не знаю. Но она ведёт.
К вечеру третьего дня ветер стих совсем. Я заметила это не сразу: просто перестала слышать собственное дыхание, и сердце застучало в ушах громче, чем нужно. Лёд на запястьях потянулся вверх, но неуверенно, будто спрашивал разрешения.
— Мы за границей, — сказала Мара. — Дальше я не хожу. Помню, обещала? Врала.
Она впервые за всё время нашего знакомства не улыбнулась.
— Но до следующей стоянки дойду. Там пещера, где люди оставляли еду. Давно. Может, ещё кто-то оставляет.
Пещера нашлась. Внутри, у стены, лежали аккуратные свёртки: лепёшки, сушёные яблоки, головка сыра. На одном была записка, крупными буквами, рукой ребёнка:
Для тех, кто придёт. Мы ждали.
Я села на камень. Мирин присела рядом и вынула из мешка росток в обрезке трубки, на котором уже раскрылся один голубой цветок.
— Нии, они нас ждали. Не враги. Просто ждали. Но почему тогда мне так страшно?
— Потому что мы идём туда, где нам рады, — сказала я. — А это всегда страшнее, чем туда, где нас ненавидят. Ненависть хотя бы понятна.
— Ты стала говорить, как мама.
— Это пугает?
— Это успокаивает.
Ночью я не спала. Вышла к устью пещеры и увидела Кайрена. Он смотрел на север, где небо было чёрным, без единой звезды.
— Будто кто-то накрыл мир платком, — сказал он. — Ниара, я хочу сказать, чего боюсь. Не того, что оно меня заберёт. Я боюсь, что пойму его слишком хорошо. Что окажусь там, где мне проще остаться, чем вернуться.
Внутри меня, в нашем общем месте, лежал его страх, тяжёлый и тёплый, как камень, нагретый солнцем.
— Тогда я буду твоим якорем, — сказала я. — Не стеной и не клеткой. Верёвкой, за которую можно потянуть.
— Это больно, когда тянут.
— Знаю. Но ты вернёшься живым.
Он коснулся моего лица уверенно, не как раньше, осторожно: за зиму он наконец выучил, что я не рассыплюсь.
— Договорились.
И тут из темноты, где не было звёзд, донёсся звук. Тонкий, чистый, детский. Кто-то пел три ноты, паузу, ещё три. Ту самую колыбельную «Кто спит у реки». Только пел её целый хор, тихо, как шепчут за стеной.
— Они нас зовут, — сказала я.
И мы пошли им навстречу.
Глава третья. Те, кто ждал
Заставу мы увидели на рассвете.
Это была не крепость, а деревня, выросшая вокруг старой сторожевой башни: низкие дома из чёрного камня, дымки над крышами, верёвки с сохнущим бельём. Бывшие Беззвучные, вернувшие себе имена, жили здесь полгода и успели обзавестись козами, грядками и страстью к лоскутным одеялам.
— Хранительница! — закричал кто-то.
Из домов повыбегали люди: бородатые, в шерстяных платках, в заплатанных куртках. Они смеялись, плакали и перебивали друг друга. Какая-то женщина бросилась Мирин на шею. Мальчишка лет десяти вцепился в рукав Кайрена и не отпускал.
— Это мой отец! — выпалил он. — Вы же его вернули!
— Я придумаю, что сказать, потом, — произнёс высокий сутулый мужчина, подходя. Я узнала его: тот, что стоял у золотого света в подземном зале и смотрел на свои ладони. — Пока скажу просто: спасибо. Меня зовут Хартвиг. Имя вернули на третью неделю. До этого я был просто «тот, кто стоит».
Нас накормили похлёбкой, усадили у очага. Я смотрела на эти лица и думала, что они не просто выздоровели, а стали кем-то новым: яркие, неловкие, живые, как первые весенние листья.
— Расскажите, что происходит, — попросил Кайрен.
— Сначала было тихо, — сказал Хартвиг. — Мы учились чувствовать. Это больно: утром вспоминаешь, что любил, вечером что потерял. Но недели три назад мы начали слышать не голоса, а просьбу. Как будто кто-то огромный стоит за стеной и очень тихо стучит. А потом дети стали видеть одни и те же сны.
Мальчишка, смутившись, шагнул вперёд.
— Я видел дверь, большую, из чёрного льда. За ней кто-то сидит один. Он очень хочет, чтобы к нему пришли, но боится, что испугаются.
— Ты не боишься? — спросил Тарен.
— Во сне было страшно, — честно ответил мальчик. — Но он плакал. Тихо. Тогда я перестал.
Лис сидела, обхватив колени, и странно глядела на него.
— Он говорит как я, — прошептала она. — Не повторяет. Просто его слова на моём языке.
— Может быть, ты начинаешь слышать не чужой голос, а чужое, — сказала я.
— Это хуже. Это значит, что мне придётся выбирать, чей он.
Позже я нашла Хартвига на краю заставы. Он смотрел на север, где над горизонтом висела полоса густого тумана.
— Мы называем это Пологом. За ним уже не наши земли. Я ходил туда один раз и не хотел говорить при детях: там живёт кто-то ещё. Беззвучные не умеют ждать, а он умеет. Стоит у двери и ждёт, пока кто-нибудь придёт. Я хотел заговорить, но он поднял руку, и я понял: «не сейчас».
— Как он выглядел?
Хартвиг долго не отвечал.
— Как человек, который помнит слишком много. И не хочет, чтобы вы тоже помнили.
Глава четвёртая. Полог
Утром мы вышли к Пологу.
Это была стена тумана, плотная, как вата, и совершенно неподвижная. На границе земля обрывалась ровным кругом: по эту сторону росла трава, по ту лежал чёрный лёд.
— Дальше без меня, — сказала Мара. — Честно. На этот раз правда. У Бургомистра нервы.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.