Без права на помилование
- -
- 100%
- +
Иван невольно присвистнул:
– Э-э, вон ты куда гнешь!
Екатерина Матвеевна поняла состояние своего воспитанника.
– Саня, да это же мой сынок! С фашистами воевал. Герой. Вернулся из армии. Я тебе о нем рассказывала и фотокарточки показывала. Не забыл?
Трясет головой мальчишка: нет, не забыл. Он все отлично помнит: пока не было этого военного, ворчливая, но добрая Матвеевна целовала и голубила его, Саньку Ходана.
Хочет старая женщина приласкать обиженного. Но где там!
– «Федул! – шутливо дразнил Иван мальчишку. – Чего губы надул?» – «Кафтан прожёг». – «А велика ли дыра-то?» – «Один ворот остался».
Это была еще одна попытка восстановить попранный мир.
– Иди к своей сумасшедшей! – выкрикнул мальчишка. Ивану стало неприятно: «Я же к нему всей душой…»
И то хорошее, что он питал к сыну Фени, вдруг начало улетучиваться.
– Пошли, матинко… Ты на меня, Саня, не сердись. Я люблю свою маму, давно не видел ее, соскучился.
Они вышли, оставив парнишку одного в комнате.
– Ванюша, не держи на Саню сердца, – просила мать. – Кто приголубит такого, кроме нас с Авдеичем? Мальчонка так тоскует по ласке…
– Да я на него и не обижаюсь, – проговорил Иван. – Я все понимаю.
Проснулся Иван Иванович от пронизывающего утреннюю тишину шепота двух сестер: вернулась Аннушка.
Ночью что-то снилось… Неприятное. Это от чрезмерной усталости, накопившейся за командировку. Сердце работало с перегрузкой…
Хотел вспомнить сон и не мог. Может, оно и к лучшему? Заикнись Аннушке, она примется толковать на свой лад. А всех-то делов – спал на левом боку.
Облачился в пижаму и направился в ванную. Можно было идти через кухню, но там шептались сестры: Иван Иванович избрал иной путь – через Санину комнату, которая считалась их совместным кабинетом.
На столе у сына Иван Иванович увидел… свою книгу. Это был словарь жаргона преступников, Иван Иванович держал его на своей полке. Аннушка делами мужа особенно не интересовалась, Иришке такая книга ни к чему, Марина, которую судьба провела через огонь, воды, медные трубы и чертовы зубы, сама могла бы составить жаргонник, но она люто ненавидела все, что хоть отдаленно могло напомнить ей о тяжелом прошлом… Саня?.. Он однажды держал этот словарь в руках, полистал, хмыкнул по поводу того, что таракана называют «бабушкой», а блоху – «кавалеристом», подсчитал, что у слова «женщина» восемьдесят восемь синонимов и каждый несет в себе какой-то оттенок, не без сарказма сказал: «Чувствуется, что над разработкой этой темы трудилось не одно поколение выдающихся умов»; закрыл словарь и потерял к нему всякий интерес. Это было почти два года тому назад.
«Что он искал в нем сейчас?»
Иван Иванович взял со стола книгу. Она открылась в самом начале, – видимо, на этом месте ее перегнули. Бросилась в глаза крохотная точка, поставленная старым стержнем от авторучки против слова «автомат», рядом стояло пояснение: «Пистолет-пулемет Шпагина – «примус»; автомат Калашникова – «игромет».
Иван Иванович сразу же вспомнил вчерашний разговор с Евгением Павловичем. Даже услышал голос Строкуна, интонацию, с какой тот говорил: «Санька вторые сутки тебя ищет».
«Что он хотел?»
«Поинтересовался, что такое примус». Но где Саня мог услышать это жаргонное обозначение автомата? От кого? Почему проявил к нему повышенный интерес?
Припомнился и показавшийся нелепым разговор о стоимости автомата системы Калашникова на «черном рынке»…
Иван Иванович уставился на точку-крохотулечку, оставленную против слова «автомат».
Такая ли уж тут «голая теория»? Только ли сюжет для рассказа, который аспирант кафедры академика Генералова пообещал написать по заказу «симпатяшки» из институтской многотиражки?
Захотелось немедленно позвонить в редакцию, разыскать «симпатяшку» – студенческого корреспондента и спросить: «Александр Орач обещал вам… рассказ?» Она бы ответила: «Обещал…» И это успокоило бы Ивана Ивановича.
Но он не мог позвонить в институт. Кому? По какому поводу?
Иван Иванович поставил словарь на место. Но уйти из комнаты не мог, словно бычок, привязанный к колышку, топтался возле стеллажа.
Откуда взялся автомат у владельца?
«Нашел!» Но пистолеты-пулеметы в наше время на улицах не валяются. После войны еще можно было найти на месте прежних боев… Но не системы Калашникова…
«Изготовил своими руками»… Разве что обрез… Папа Юли, грабя вместе с Кузьмой Прутковым – Сусликом и Георгием Победоносцем – Артистом мебельный магазин «Все для новоселов» был вооружен обрезом, который он смастерил из старого ППШ.
«Украл…» Автомат системы Калашникова, который принят на вооружение в нашей армии, можно только украсть.
Иван Иванович прошел в ванную и, включив в розетку электробритву, начал бриться.
В приоткрытую дверь заглянула Аннушка.
– Встал? А мы с Мариной думаем, что ты отсыпаешься шепчемся.
Ткнулась пухлыми губами в его щеку – приласкалась.
– Саня не ночевал, – сказал он жене, не сумев скрыть тревогу.
Аннушка улыбнулась, она была спокойна: на щеках полнились милые ямочки.
– Славка приехал в отпуск, и они подались в Благодатное. С автовокзала позвонил, предупредил Марину. – Аннушка быстро исчерпала эту тему и перешла к другой – о дочери. – Приехала к Иришке, а она мне: «Ты почему приехала? Родительский день в следующее воскресенье». Спрашиваю: «Ты что, не рада?» – «Рада, – отвечает, – но день – не родительский. К другим не пускают, и ко мне не надо ездить. Стыдно». И от подарка отказалась. Я ей кое-что привезла. Говорит: «Забери назад. Родители привозят, дети объедаются, а потом болеют», совсем стала взрослой! – восхищалась Аннушка дочерью. – Вытянулась. Загорела. Спрашиваю: «Ты о нас с папой скучаешь?» – «Нет», – говорит. А когда я собралась уходить, обняла меня и расцеловала.
Иван Иванович слушал жену вполуха. Жужжала бритва, и голова была занята совсем другими мыслями…
Впрочем, может быть, точка в словаре против слова «автомат» – действительно всего лишь поиск детали для детективного рассказа?
Но довод был слишком слабым. Если бы Саня шел от словаря к сюжету, он бы не стал спрашивать у дяди Жени – полковника милиции Строкуна, что такое «примус» – узнал бы из словаря. А Саня сначала услышал это жаргонное слово, не понял его, но насторожился и стал искать пояснения. Обратился к дяде Жене, потом – к словарю… Не в пивном ли баре «Дубок»?
«Григорий Ходан жив. Я его видел… Стоим со Славкой за стойкой, наслаждаемся напитком, о всякой всячине болтаем. Чувствую, мне как-то не по себе: все обернуться хочется, будто за спиной – глухой лес… Не выдержал, обернулся. Смотрит на меня… Бородатый… Глаза-сверла, так и буравят.
– Слышал, ты из Карпова Хутора?
А мне от его взгляда – не по себе. Народу – не продохнешь, но у меня такое ощущение, будто встретились мы… на пустынной ночной улице».
Только ли от взгляда стало Сане не по себе? Может, он что-то услышал? От рыжебородого… От Григория Ходана. В пивной, где народу не продохнешь, матерый преступник не станет говорить о пистолете-пулемете, даже на жаргоне. Он поищет место поукромнее. Выходит… Что же выходит? Саня что-то недоговорил…
Сели завтракать. В иное время Иван Иванович обязательно рассказал бы свояченице о признании Сани: «Григорий Ходан жив. Я его видел…»
Но что-то удерживало его от такого разговора с Мариной.
«Вернется Саня из Благодатного… Поговорю вначале с ним. С глазу на глаз, как мужчина с мужчиной, как отец с сыном, как майор милиции с излишне доверчивым неопытным человеком, у которого совершенно не развито чувство опасности».
– Отец, ты чего?.. Словно не в своей тарелке… – спросила Аннушка.
– По работе неприятности… – буркнул он.
Этого было для нее вполне достаточно. Аннушка никогда не вникала в специфику его нелегкой службы.
Глаза у страха велики
День выдался напряженным. Иван Иванович пришел в Управление в начале девятого – хотелось еще раз осмыслить сложившуюся ситуацию по делу об ограблении мебельного магазина. Но позвонил Строкун и сказал:
– Майор Орач, генерал жаждет нас видеть.
Генерал – это начальник Управления внутренних дел облисполкома. На белом свете много генералов разных рангов, которые занимают разные должности, но в Управлении этим словом всегда называли одного человека, – оно заменяло ему фамилию и имя-отчество.
Разговор с генералом не мог быть особенно приятным майору Орачу. За его группой с начала года числилось три нераскрытых дела, в том числе убийство охранника вневедомственной охраны, который дежурил при входе в здание Министерства угольной промышленности. Казалось бы, все очень просто: в конце рабочего дня кто-то вошел в вестибюль, рядом оказался охранник, и в него выстрелили. Но кто именно? Увы, свидетелей не было. Иван Иванович со своей группой два месяца бился над расследованием. Каких только версий не выдвигали! Месть. Ревность. Охота за оружием. Охранника с кем-то спутали… Убийца-маньяк. Ни одно из этих предположений не подтвердилось. Майор Орач как розыскник расписался в собственном бессилии. Обидно. Это унижает тебя в собственных глазах, вызывает горькое сочувствие у товарищей по работе и постоянные (молчаливые – они еще острее) упреки начальства. За год майору Орачу пришлось принять участие в раскрытии нескольких преступлений… Удивляться не приходится: область промышленная, из пяти миллионов жителей – четыре с половиной живет в городах и поселках городского типа. А сложная оперативная обстановка складывается именно в городах. Урбанизация, акселерация, миграция… Изменяется социальный состав страны, изменяется и картина преступности. А по какой-то непонятной давней традиции принято считать, что в изменении картины преступности виновата милиция. Будто преступность – это продукция правопорядка, а не издержки развития общества в целом.
– В прошлом году у вас было пять нераскрытых преступлений, а в этом году – шесть: рост нераскрытости – двадцать процентов!
Внимательно выслушав майора Орача и полковника Строкуна, генерал принялся рассматривать портреты Егора Дорошенко и Кузьмакова, воссозданные художником по рассказам очевидцев.
– Всесоюзный розыск рано или поздно свое дело сделает, но нас с вами это не устраивает. Вы убеждены, Иван Иванович, что эта парочка, – он показал на портреты Дорошеко и Кузьмакова, – не выехала из Донбасса?
– Предполагаю, товарищ генерал, – ответил Орач. – Косвенные данные…
– Евгений Павлович, – обратился генерал к Строкуну, – в таком случае грош цена нам с вами, как работникам милиции. Двое известных розыску преступников в двух шагах от нас с вами, а мы, словно слепые котята, тычемся вокруг да около. И потом, почему до сих пор толком ничего не выяснено об этом легендарном Папе Юле! Хотя бы эскиз портрета по описанию очевидцев. Есть такие?
– Четверо, не считая работников магазина и случайных людей, оказавшихся в тот момент в магазине. На редкость противоречивые сведения: то с бородой – то без бороды, то высокий – то низкий, то лысый – то чубатый, то старый – то молодой. А подельники задавлены страхом и готовы принять все его грехи на себя, лишь бы не упоминать в показаниях этой личности.
Генерал покачал головой.
– Чем меньше хотят говорить о Папе Юле его сообщники, тем острее необходимость у нас с вами знать о нем хоть что-нибудь. Побеседуйте еще разок-другой на эту тему с заинтересованными лицами, – посоветовал генерал.
Совет начальника – приказ для подчиненных.
Впрочем, Иван Иванович и сам понимал, что о Папе Юле – опытнейшем и опаснейшем рецидивисте – он практически ничего не знает.
Слушая генерала, Иван Иванович не переставал думать о Сане, о его встрече с Григорием Ходаном. «Густая, приятно-рыжеватая борода, волосатая, как у обезьяны, грудь, длинные руки…»
«Интересно, а что по этому поводу скажут наши женщины?» – (Он имел в виду Круглову и Тюльпанову).
После того, как закончился разговор у генерала, Иван Иванович отправился в следственный изолятор на очередное свидание со своими подопечными.
Сказать, что походы в следственный изолятор доставляли Ивану Ивановичу особое удовольствие, – нельзя. Мрачное заведение, строгие порядки содержания заключенных, длинные гулкие коридоры. Тяжелые двери с «глазком», серого цвета стены, стойкие, присущие только тюрьме запахи…
Но служба есть служба.
Позже, покидая негостеприимное здание следственного изолятора, Иван Иванович, измученный многочасовой бесплодной беседой с соучастниками Папы Юли, пытался проанализировать разговор.
Круглова, которой шел пятьдесят второй год, женщина, высушенная безалаберной жизнью и болячками (почки, желудок, неврастения), при первом же допросе ударилась в слезы. Реветь она умела и придерживалась этой тактики «Ниагарского водопада» во время всех встреч с работниками милиции. Дескать, ничего не знает и не ведает. Вся вина ее в том, что на зарплату уборщицы не проживешь. Вот и сдает она приезжим, которые не смогли устроиться в гостинице, комнату. Недорого: два рубля в сутки. Постель всегда чистая, простыни накрахмалены, две подушки, полотенце… Так же и этот… которого следователь называет Папой Юлей… Сказал, что приехал на неделю. Выгодный клиент. Но как-то утром ушел и не вернулся, а денег не заплатил. Так что если его изловят, то уж пусть гражданин майор побеспокоится, чтобы причитающиеся ей деньги клиент отдал. А насчет того, какие у него руки, – она не помнит. Если бы он расплатился, может, она и обратила бы внимание на руки. И вообще, она женщина старая, больная, пожалеть ее некому, а обидеть всякий норовит.
Каждое слово старая притонщица сопровождала слезой.
С Алевтиной Тюльпановой разговор был еще более неприятным.
«Я с вашим Папой Юлей не спала, так что, какая у него грудь – волосатая или лысая, – не знаю. И о его руках расскажет другая, которая их помнит. А у нас с ним любовь – вегетарианская».
Если верить Алевтине Тюльпановой, то она даже прозвище Папа Юля впервые услыхала только от «гражданина следователя».
На вопрос, как же она нашла этого «папу» (что на воровском жаргоне означает «главарь»), ответила: «Кто-то позвонил, мол, если не хочешь, чтобы о твоем прошлом узнал муж, приходи в сквер Пушкина, под памятник, потолкуем…»
А какой женщине захочется, чтобы супруг дознался об ошибках юности!
Ошибки юности… Смазливенькая девчонка-подросток подбирала «клиентов» возле ресторанов, гостиниц, вокзалов и «выводила» их на своих дружков-грабителей.
Словом, она не знает никакого Папу Юлю. Ну, вышла на свидание к памятнику Пушкина… Толковал с нею один тип… Но когда это было? Четыре года тому. Забыла… Тогда он был без бороды. А за четыре года можно троих детей родить, не только бороду отрастить.
Она не отрицала, что дала машину мужа «напрокат» Георгию Победоносцу, хотя догадывалась, что «колеса» ему нужны не для прогулки с «очередной кралей». Алевтина объяснила свой поступок чувством ревности:
«Пять лет мой благоверный путался с Генераловой. Надоело!»
«Но они встречались не без вашего молчаливого согласия и даже участия, – напомнил ей Иван Иванович. – К тому же и вы в долгу не оставались».
«Он связался с Генераловой первым… И толкнул меня на этот скользкий путь».
«Но отношения Тюльпанова с Генераловой остались в рамках: «Люблю чужую жену», «Люблю чужого мужа», а ваши с Пряниковым и Папой Юлей подпадают под ряд статей Уголовного кодекса».
«Никаких отношений с Папой Юлей у меня не было, – резко возразила Алевтина Тюльпанова. – Он звонил, приказывал, я выполняла… Из страха…»
На этом разговор с нею оборвался.
Всеволод Пряников притворился дурачком: мол, не все равно, какие у человека руки, если он грабил магазин. «А борода… Шел на дело, мог прицепить. Я в мебельном не был… И вообще видел Папу Юлю в своей жизни раз или два. Случайно».
Ох, эти далеко не случайные случайности!
Папа Юля подсказал Всеволоду Пряникову, как можно без особых хлопот иметь постоянные солидные доходы. Советские законы – гуманные, народ наш незлопамятный. Было что-то с человеком, по молодости, по глупости накуролесил. Отбыл свое – и возвращайся к нормальной жизни. Конечно, не все начальники, ведающие рабочими кадрами, встречают хлебом-солью «бывших», за плечами у которых две-три судимости. Но ведь где-то работать им надо!..
И вот Всеволод Пряников создал у себя бригаду проходчиков в основном из бывших осужденных. Принимали в эту бригаду только тех, кого рекомендовал Папа Юля, и, естественно, бригада жила «по зековским законам». Случается в местах не столь отдаленных, что человек отдает часть своего труда какому-нибудь «сильному», из главарей. Таких отработчиков называют «блатными мужиками». Вот и Пряников… Внешне все выглядело сверхпатриотично: вчерашние правонарушители перевоспитываются. А на деле… За счет чудовищных приписок на участке Пряникова средняя зарплата достигала 800–900 рублей.
Кроме собственной зарплаты, Пряников имел, как принято говорить, «дополнительные» доходы: каждый из тридцати семи проходчиков передавал ему через своего бригадира по 200 рублей. «Блатные мужики» не роптали: в скоростную проходческую бригаду Папой Юлей подбирались такие, которые умеют молчать, а потом 600–700 рублей, которые им оставались, – заработок тоже достаточно высокий.
Участок Пряникова «гремел» четыре года. О нем писали в газетах. Сам Пряников постоянно восседал в различных президиумах. Еще бы! Человек «продвигал» скоростные забои со скоростью мировых рекордов. И ко всему был «свойским парнем», человеком широкой натуры (впрочем, собирая ежемесячную дань по семь-восемь тысяч рублей, можно быть щедрым по отношению «к нужным людям»). Но, как показало следствие, Пряников, по существу, был лишь «дойной коровой»: значительная доля ежемесячных поборов доставалась Папе Юле и его дружкам Дорошенко (Георгию Победоносцу) и Кузьмакову (Козьме Пруткову).
Не отрицая ничего, в чем его обвиняли, Всеволод Пряников божился, что лицезреть Папу Юлю не имел счастья: «Связь мы поддерживали через Тюльпанову».
А вот Ярослав Гриб, пройдоха и хитрюга, был с Иваном Ивановичем более откровенным:
«Гражданин майор, у меня такая плохая память потому, что у Папы Юли она слишком хорошая. Ну что я буду иметь по статье? Семь лет. Да скостят за ударный труд и примерное поведение. А Папа Юля любого угрохает: буду ли я на Колыме вкалывать, или в Сибири – он всюду найдет и достанет. Так что никаких рыжебородых я не встречал, первый раз слышу, что такие вообще бывают».
«Мне нужна твоя вера, тебе – вещественные доказательства!»
Уставший от бесплодных разговоров, подавленный своей неудачей, Иван Иванович вернулся к себе в отдел. Там уже никого не было. Оно и к лучшему: хотелось побыть одному, разобраться в неудачах, найти причину.
Едва он уселся поудобнее за столом, как зазвонил телефон. Треск в трубке и густой бас, исполнявший арию Карася из оперы «Запорожец за Дунаем», подсказали Ивану Ивановичу, что звонят из отдаленного района.
«Так и есть, Волновая…»
– Товарищ майор! – кричал дежурный райотдела. – У нас ЧП: привели двоих, затеяли драку в ДК – ваш Саня и сынок Петра Федоровича.
«Этого еще не хватало! – подивился Иван Иванович. – Без пяти минут кандидат геологических наук ввязывается в драку в общественном месте!»
– С кем они завелись? – спросил он дежурного.
– Друг с другом… У вашего Сани – рука порезана. У Сирко – физиономия всмятку…
Час от часу не легче!
– Пьяные?
– То-то и оно, что трезвые… Я хотел… Сами понимаете, товарищ майор, Петр Федорович – человек уважаемый… И при смерти. Думаю, угробит его такое известие о сыне. Решил: возьму грех на душу, выдержу парней, заставлю написать объяснительную, а утром отпущу подобру-поздорову. А ваш сын требует, чтобы дело было передано в прокуратуру. Говорит: «Не сделаете этого, напишу жалобу».
И еще пригрозил: «Отпустите Сирко – беды не миновать, у нас с ним – свои счеты». Свидетели говорят, что завелись они из-за какой-то девчонки. Товарищ майор, может, вы приедете? Парням грозит двести шестая… Испортим биографию обоим…
Поножовщина в общественном месте! И с кем! С закадычным другом! Из-за чего? Дежурный райотдела сказал: «Из-за девчонки…» В это трудно было поверить. Славка – женат. В отпуск приехал вместе с женой, мать которой живет в Волновой. И жена у Славки, да и теща такие, что особенно не разгуляешься: крылышки пташке вмиг поощипают. Единственный человек, с кем жена без боязни отпускает Славку на «любые мероприятия», – это Саня. Верит она ему. А у Сани взгляд на девичий вопрос вообще не современный. И вдруг – из-за девчонки драка, поножовщина… И ко всему требование: «Передайте документы в прокуратуру!» Почему друзья в одно мгновение стали вдруг лютыми врагами?»
Иван Иванович ответил дежурному:
– Выезжаю.
Он позвонил домой, предупредил Аннушку:
– Часика на три выскочу в район.
Жены милиционеров… Судьба обделила их вниманием и лаской не менее чем жен моряков, которые по десять месяцев в год без мужей. Вся жизнь милицейской жены соткана из ожидания и надежд, из опасений и страха. Вдруг однажды кто-то из близких друзей мужа, потоптавшись за дверью, осторожно позвонит. Затем, переступив порог, остановится при входе, глядя на застывшую от дурного предчувствия хозяйку виноватыми глазами, и скажет охрипшим от напряжения голосом: «Извини… так уж вышло…»
Ночь-заполночь – звонок. Сонный Иван Иванович протянул руку – телефон всегда рядом. «Да, слушаю. Машину выслали? Выхожу». Еще трубку на место не положил, а свободной рукой уже натягивает рубашку. Чмокнул в щеку жену: «Мать, спи. Справлюсь – вернусь. Пустяковое дело». А по пустяковому ночью заместителя начальника уголовного розыска Управления внутренних дел области не вызывают. Тем более из отдаленного района.
Уехал. Сутки его нет, и третьи – ни слуху, ни духу. Иная, из молодых-неопытных, позвонит на службу. Но и там не найдет утешения, ей ответят с теплотой в голосе: «Да что вы волнуетесь! Такая у него работа». Она-то знает – ра-бо-та… Но сердце полнится тревогой: «Позвонил бы! А уж если так некогда, попросил бы кого-нибудь… хотя бы дежурного: мол, все идет по плану, ждите…»
Ох, это женское сердце! Казалось бы, за девятнадцать лет можно привыкнуть! Разве это первый или последний предупредительный звонок Ивана Ивановича? Но Аннушка встревожилась!
– Что-то хлопотное?
– Ничего особенного: вызвали в район.
Он чувствовал, что она сейчас спросит: «В какой?» Таких вопросов она обычно не задавала, но если вдруг бы спросила, он вынужден был бы ответить: «В Волновую». А это – ее дом, ее родина, и, хотя близких родственников у нее там уже давно нет, Аннушка все равно разволновалась бы, вспомнив, что Саня со Славкой уехали именно в Волновую.
Он сказал:
– Часа через три вернусь. – И поскорее положил телефонную трубку на рычажки.
Зайдя к Строкуну, который тоже не покидал Управления, корпел за столом над какими-то бумагами, Иван Иванович доложил:
– Проскочу в Волновую… Санька там набузотерил: в ДК сцепился со Славкой Сирко. Толком не знаю, но кто-то из них схватился за нож. Доставили в райотдел, Санька требует, чтобы протокол задержания составили по всей форме и обязательно передали в прокуратуру.
Строкун знал, какая давняя дружба у сына майора Орача с сыном знаменитого на всю республику председателя колхоза «Путь к коммунизму» Петра Федоровича Сирко.
– Да что они, мухрморов объелись?!
– Будто бы из-за девчонки…
– Санька из-за девчонки пошел с ножом на Славку? Майор Орач, если ты в это поверишь, я перестану тебя уважать как розыскника! Поезжай, разберись…
Парни, разведенные по разным углам, сидели в комнате. Глянув на них мельком, Иван Иванович убедился, что потрепали они друг друга изрядно. У здоровяка Славки (штангой бы ему заниматься, бить мировые рекорды!) под правым глазом – огромный синяк, глаз заплыл и почти не открывается, под породистым вздувшимся носом запеклась корочка крови. Славка, откинув голову назад, положил ее на высокую деревянную спинку жесткой заеложенной лавки и прижимал скомканный в потной руке платок к раскисшей губе, которую украшали роскошные, словно у гусара-ухаря, черные усы.
Сане тоже досталось. Рубашка спущена с плеча, рванули ее за рукав, словно спешили распустить на бинты, чтобы перевязать раненого. Но лицо – чистое, Славкины пудовые кулаки его, видимо, не коснулись.
– Аники-воины! – сердито заключил Иван Иванович.
Славка Сирко виновато, чисто по-мальчишески (парню шел уже тридцатый) потупился и отвернулся. Ему было стыдно. Совсем иное чувство владело Саней: глаза – словно угли потухающего костра, на которые дунул ветер. Он весь собрался, сжался, вот-вот прыгнет на своего обидчика…
Иван Иванович прошел к дежурному за стеклянную перегородку.
Майора Орача в здешнем райотделе считали «своим», здесь он начинал службу участковым инспектором, затем розыскником. Дослужился до капитана, отсюда несколько лет тому его и направили в областное управление.