Без права на помилование

При виде Ивана Ивановича дежурный поднялся из-за пульта. Он был смущен, – уж так ему все это неприятно…

– Что тут все-таки произошло? – спросил Иван Иванович.

– Они молчат, – кивнул дежурный на доставленных, которых хорошо было видно сквозь стеклянную стенку. – Позвонили из ДК: дерутся парни, из приезжих, могут порезать друг друга. Тут как раз подвернулись ребята из ГАИ на мотоцикле.

И вот – привезли… – Дежурный выложил на стол складной нож с деревянной ручкой, – такими садовники обычно делают обрезку кроны. – У Сирко отобрали. А ваш орудовал ремнем с офицерской пряжкой.

Иван Иванович взвесил на ладошке нож. Сколько ему за годы работы в милиции довелось повидать таких ножей – с государственным клеймом и самоделок, некоторые из них были настоящими произведениями искусства. Но все – участники (а затем – вещественные доказательства) человеческих трагедий: они калечили и убивали.

Ивану Ивановичу было обидно за сына и его закадычного друга: до такой степени потерять человеческий облик!

Правая рука Сани была замотана платком. «Нож за лезвие поймал», – определил Иван Иванович. Саня сжимал порезанную ладошку в кулак, значит, пальцы сгибались, сухожилия целы. А могло все закончиться и более трагически.

«Дурошлепы!» – обругал он в душе обоих.

Его удручала злость, которая руководила драчунами, та жестокость, с которой они сцепились, а главное, то несчастье, которое могло произойти, не подоспей вовремя сотрудники ГАИ на мотоцикле. «Кто из них виноват? Кому отдать предпочтение? И надо ли кому-то из них отдавать это предпочтение»?

– Обоюдная драка с применением холодного оружия, – констатировал Иван Иванович. – Злостное хулиганство в общественном месте – статья двести шестая, часть третья Уголовного кодекса – до семи лет лишения свободы.

Парни угрюмо молчали.

– Что вы не поделили? – жестко спросил Иван Иванович. В таком тоне он вел допрос отъявленных бандитов. Подержал в руках нож, передал его дежурному.

Славка, должно быть, понял, что шутки кончились. Побледнел.

– Не я начал, – кивнул на Саню. – Я за ним в Донецк приехал, соскучился. В ресторане пообедали. Вечером сюда прикатили, батю в Благодатном навестили… Отпуск мне дали по телеграмме… Попрощаться вызвал, говорит: «Умру скоро».

Иван Иванович знал, что знаменитый председатель благодатненского колхоза Петр Федорович Сирко доживает последние дни: заел бывшего воина ревмокардит. Да и в послевоенные годы, когда восстанавливался дотла разоренный, разграбленный оккупантами колхоз, у председателя легких дней не было. По восемнадцать часов в сутки на ногах, сто стрессов на месяц. Вся жизнь страны в то время умещалась в одном емком слове: «Надо!» А если надо… значит, надо! И делали, не считаясь со временем, с возможностями, со здоровьем. А жизнь-то у человека одна…

– Тебя по телеграмме к больному отцу, а ты… на танцульки в ДК… И в драку! – упрекнул дежурный по райотделу Славку Сирко.

Тот, чувствуя себя виноватым, обратился за поддержкой к Ивану Ивановичу:

– Так батя меня и отослал: «Саньку проведай». Как он обрадовался, когда мы появились у него в хате!

– Сдаст тебя военкомат в комендатуру! – вновь заметил дежурный. – Сколько у тебя осталось того отпуска?

– Двадцать трое суток.

– Ну вот, комендант на полную катушку, на двадцать… и отмерит.

– Да не хотел я! – взмолился Сирко. – В ДК – танцы. Стоим, лясы с девчонками точим. А он меня вдруг – хрясь по морде! За что, спрашивается?

Саня вскочил с места, весь трясется от возбуждения.

– За то, что ты – последняя сволочь! – выкрикнул он, – Я бы… таких!!! – Он пока еще не знал, какой лютой казни следует предавать таких… как Славка Сирко, – Что ты сморозил о своей матери?

Скуластое лицо Славки еще больше расплылось. От недоумения. И он стал каким-то чудаковатым недотепой: моргают глаза, шмыгает разбитый нос.

Иван Иванович поверил Славке – не он начал драку.

– А что я такого?.. Ничего.

– Врешь! – кипятился Саня. На его высоком лбу выступили капельки пота.

Славка старался вспомнить.

– Девчонки там были… Ты одну похвалил, а я сказал, что все они… – Он не осмелился повторить то слово, заменил его: —…одинаковые.

– А я возразил: «Почему все? Твоя мать тоже девчонкой была», – напомнил Саня дружку.

И того осенило: он вдруг смутился, стыдно стало.

– Я и брякнул: «А что, и она такая же… была…» Так разве я это всерьез? – тут же поспешил оправдаться Славка. – К слову пришлось. А ты меня – по морде. – Он осторожно потрогал распухающий нос, который стал похожим на картофелину.

Иван Иванович посмотрел на сына.

Саня зло поджал тонкие, нервные губы, сдавил челюсти так, что желваки на скулах заиграли. Насупился, схлестнулись на переносице густые черные брови. Как он сейчас был похож на… молодого Григория Ходана!

Конечно, Славка Сирко брякнул нечто гаденькое, похабное. Но его можно и понять, когда он схватился за нож – заехали прапорщику по физиономии. Да такому здоровому. Теперь девчата засмеют. Ох, и горько в такое мгновение парню, и кажется ему, что обиду можно смыть только кровью врага своего.

– Тюрьма – не тот университет, где на каждое вакантное место по пятнадцать заявлений, – обронил Иван Иванович.

Воцарилась гнетущая тишина. Славка Сирко сопел, как паровоз, спускающий излишний пар.

– Да я что, – пробурчал он. – Ну, виноват… По дурости… ляпнул. Ты уж меня, Саня, извини… И за нож… Ну, хочешь, ударь этим же ножом. Отдайте ему, – попросил он у дежурного… – Пусть! И будем квиты…

Он был искренен в своем раскаянье. Иван Иванович хотел, чтобы сын сейчас протянул закадычному другу руку и сказал: «Черт с тобой… Только в следующий раз думай, что болтаешь!»

Но Саня не принял призыва к миру.

– Давайте уладим все по-родственному! – с едким сарказмом процедил он сквозь зубы. – Протокол порвем, хулиганов, учинивших дебош в общественном месте, развезем по домам на служебной «Волге». А люди скажут: «Как же! Его отец – майор милиции…»

С сыном что-то происходило, – надломилась его душа. Даже в детстве он, обижаемый другими, не был злопамятным. Вспыхнет, а через минуту-другую осознает свою вину и не постесняется признаться в этом: не прав. А сейчас он горел жаждой мести…

Не потому, что друг поднял на него нож, нет, причина иная. Шалопай позволил себе сморозить глупость, оскорбил ту, которая его родила и выпестовала. Но в этом ли все дело?

Родная мать Сани тронулась умом и умерла много лет тому назад. С Аннушкой Саня контактов так и не установил: он ревновал ее к Ивану, да и она его недолюбливала. А вот Марина привязалась к Сане всей душой и была ему предана, как может быть преданной чуткая, истосковавшаяся в одиночестве женщина. Саня отвечал ей полной взаимностью. Он буквально боготворил свою тетку, она была ему, пожалуй, единственным другом, если не считать Ивана Ивановича. Марина как женщина тоньше и глубже понимала Саню.

В общем, грязные слова, сказанные прапорщиком Станиславом Сирко по отношению к родной матери, Саня вполне мог отнести и в адрес Марины…

Но как ни естественно было такое объяснение странного поведения Сани, Иван Иванович инстинктивно чувствовал, что есть и другая, тщательно скрываемая обоими драчунами причина. Она-то и была главной… если… такая вообще существовала.

– Так что, хочешь познакомиться с одним из мест лишения свободы? – спросил он сына.

– Хочу! – выкрикнул тот, сверкая по-рысьи черными глазами. – Хочу сидеть с ним в одной камере! – показал он на своего дружка.

– Камера существует только в следственном изоляторе, – ответил Иван Иванович. – А вы будете отбывать наказание в колонии. Там – обычные общежития, только с ограниченной зоной передвижения. Но соучастников расселяют подальше друг от друга, – пояснил он не без издевки, понимая, что только такой тон может как-то встряхнуть Саню, вывести его из состояния транса.

Но на сына ничего не подействовало.

– Не все ли равно?! – выкрикнул он. – Камера… Общежитие с ограниченной зоной передвижения! Тюрьма и есть тюрьма!

– Прости ему, – вдруг обратился дежурный к неистовствовавшему Сане. – Хотя бы во имя… Петра Федоровича: вызвали сына к умирающему отцу, а мы их разлучим. Это не по-человечески… И на себя не возводи напраслины.

И Саня обмяк, опустил глаза, спрятал их. Напоминание о Петре Федоровиче проняло его.

Петр Федорович одним из первых помог отвергнутому сыну Гришки Ходана обрести чувство веры в человека. Председатель колхоза уговорил директора школы, тот проэкзаменовал талантливого ученика и добился, чтобы Саню из третьего класса перевели в пятый. Это была моральная победа Саньки и над самим собой, над чувством неполноценности, и над всем злым, что оставил после себя Григорий Ходан. И вот теперь, когда Петр Федорович стоит, можно сказать, одной ногой в могиле, Санька (Александр Иванович Орач), без пяти минут кандидат наук, готов нанести ему жесточайшую обиду.

Иван Иванович был, убежден, что Саня образумится. Но тот стоял, насупившись и молчал. Долго молчал. Наконец спросил как-то осторожно, вполголоса:

– А как же быть с правдой? Разве не ты, отец, говорил мне, что правда на свете одна и перед нею все равны. А здесь два коммуниста со стажем, – он показал на Ивана Ивановича и на старшего лейтенанта, дежурного райотдела, – стараются перелицевать ее и приспособить к своей потребности, а нас убедить, что этот вывертыш и есть истина, которой надо поклоняться!

Саня весь дрожал от внутреннего возбуждения. Временами голос его переходил в шепот: провидец, которому дано заглянуть в будущее и который предупреждает живущих ныне об опасности, подстерегающей их на долгом и трудном пути…

Нас заедает быт, черной кошкой перебегают дорогу досадные мелочи. Их так много, что порою, они закрывают собою перспективу. И тогда во имя сиюминутных потреб мы начинаем ощипывать завтрашний день. «Жизнь взаймы»… Так сказал Эрих-Мария Ремарк, писатель, веривший в будущее человечества, но не доверявший своим современникам, обвинявший их в безучастности к тому, что происходит рядом с ними.

Для Ивана Ивановича обвинителем стал сын. Но он предъявлял отцу счет с каких-то очень странных, непонятных тому позиций.

Приходит время, когда дети получают право судить своих родителей по тем законам морали, которые они втолковывали всю жизнь им, детям.

– Ты требуешь от меня, чтобы я поступил, как велит долг милиционера. Но я никогда не поклонялся букве закона, которая не в состоянии предусмотреть всего многообразия человеческих отношений. Я всегда был гуманным к тем, кто оплошал, споткнулся, я стремился помочь тем, кому моя помощь могла принести пользу. Так же поступлю и по отношению к тебе. Ты – не преступник, я пока еще не понимаю, с какой целью ты затеял эту драку, почему тебе обязательно надо скомпрометировать друга, при этом даже себя готов принести в жертву. Ты скрываешь от меня правду, подсовываешь вместо нее чучело и требуешь, чтобы я поверил, будто это нечто живое. Но я – не селезень, задурманенный весною, который идет на манок и садится рядом с деревянной уткой.

Слова Ивана Ивановича, видимо, попали в цель. Саня смутился, отвернулся, съежился. Наконец встал с лавки и шагнул к Ивану Ивановичу. Но не подошел, передумал. Долго, вприщур, смотрел на отца, будто хотел без слов втолковать ему.

– Правда, в том, что я дал этому подонку по морде, – Саня кивнул на Сирко. – А он меня намерился ударить ножом. Старший лейтенант перед твоим приездом говорил: «За поножовщину в общественном месте судят по двести шестой статье, часть вторая или даже третья».

– Дурак или сроду так! – вырвалось у дежурного. – Впервые встречаю чудака, который требует, чтобы его судили вместо того, чтобы помиловать!

– Милуют – от щедрости души, а вы, граждане представители советской милиции, хотите все спустить на тормозах совершенно по иной причине: у одного из преступников папа – майор милиции, у другого – знаменитый председатель колхоза, Герой Социалистического Труда… – жестко ответил Саня.

– Сотрясаем воздух хорошими словами, – нахмурился старший лейтенант. – Но от самых хороших намерений даже плохая трава не растет. Лишение свободы – только в книжках школа, а в жизни это не так. В компанию к убийцам и грабителям ему захотелось… – Старший лейтенант исчерпал свое терпение и сожалел, что так долго уговаривал упрямого парня. – Доучились! Кан-ди-да-ты… Не был бы ты сыном уважаемого человека… А майору каково, подумал? Спросят! Взыщут! А за что, спрашивается? На дурака что-то нашло, какая-то извилина в мозгах не по профилю легла. – Он покрутил пальцем возле виска.

В самом деле, Саня, видимо, до сих пор не думал об этой стороне дела.

С удивлением посмотрел на дежурного, на отца, потом метнул взгляд в сторону Славки Сирко, топтавшегося возле деревянной лавки, и снова сник.

– Прости, папка, – проговорил он угрюмо. – Но иначе я поступить не мог. И ты обязан с нами… по всей строгости закона.

Понимая, что Саня перевозбужден, Иван Иванович мягко ответил:

– Если бы ты был преступником, я бы подписал самый суровый приговор. Но таковым ни тебя, ни Славку не считаю, поэтому поступлю с вами, как поступил бы с любым в подобной ситуации. Составьте протокол, – обратился он к дежурному. – Проинформируйте прокуратуру. А копию – в институт. «О недостойном поведении аспиранта кафедры общей геологии Александра Ивановича Орача». Материалы на Станислава Сирко передайте на усмотрение военкомата, который, если сочтет нужным, направит их в военную прокуратуру.

Оба виновника подписали протокол не читая.

Иван Иванович вышел вместе с ними на улицу. Душу полосовала зеленая тоска. Было уже поздно. Тьме-тьмущей, казалось, не было и не будет конца-края. Ночь задавала свой ритм жизни далеким мерцающим звездам и всему сущему на земле. Только крохотные островочки света, ютившиеся под фонарями, были не подвластны могучей владычице.

Неподалеку от здания милиции, за высоким плотным забором находилась железнодорожная станция. Диспетчер на сортировочной горке ругал по громкоговорящей связи – по секрету всему свету – рохлю машиниста маневрового тепловоза, что-то напутавшего спросонья.

Прошла парочка. Парень обхватил девушку за талию, девчушка млела от удовольствия и льнула к спутнику. Влюбленным было наплевать на страсти-мордасти, кипевшие в душах четверых, стоявших у широкого крыльца райотдела милиции.

– Хочется, чтобы случившиеся послужило вам обоим уроком, – проговорил Иван Иванович, обращаясь к растерянному прапорщику Сирко.

– Дядя Ваня, разве это я? – взмолился тот. – Санька все затеял. Я, конечно, дурак, за нож схватился. Но это от обиды: при девчонках – по роже, и почти ни за что…

– Да есть, видимо, за что, – с горечью ответил Иван Иванович и показал сыну на «Волгу», стоявшую неподалеку на площадке. – Садись, – Когда Саня ушел, он спросил Славку: – Ты можешь мне толком объяснить, какая кошка пробежала между вами?

Тот пожал плечами.

– Ума не приложу… Вы бы знали, как я о нем скучаю в армии. И всем рассказываю, какой у меня друг – великим ученым будет. Да я за Саньку – кому угодно голову скручу. Он мне роднее жены и сына… Что на него нашло?..

Он недоумевал и был искренен в своем недоумении.

Не понимал по-прежнему причины распри друзей и Иван Иванович.

– Ну ладно, иди, – отпустил он Сирко. И выругался: – Дурачье! Мой совет: завтра с утра к военкому и, пока не передали протокол, кайся…

– Дядя Ваня, я же понимаю… Отправят депешу в часть – меня в два счета демобилизуют…

Совсем иначе был настроен Саня. Сначала Иван Иванович хотел сесть рядом с ним на заднее сидение, но почувствовал, что этого делать не стоит.

Ехали молча. Саня сидел затаившись. Порою Ивану Ивановичу казалось, что сын даже не дышит. Хотелось обернуться, но он сдерживал себя.

Наконец Саня заговорил:

– Ты… дома-то нашим… без подробностей, мол, подрались – и все. А то Марина разохается. Да и Аннушка слезу прольет.

Иван Иванович не без сарказма ответил:

– Само собою – никаких подробностей. Для женщин – не интересно. Это же не кинофильм «Гамлет» с участием Смоктуновского – всего-навсего двести шестая, часть третья, как ты сам уточнил. До семи лет… Марина, она знает, как скрипят тюремные ворота, так что ее не удивишь. Словом, обойдется без охов-вздохов. А вот Аннушку… Та на слезу слаба и вообще – придира, сделает из «шалости» кандидатика в ученые-геологи трагедию и, чего доброго, перейдет с валидола на нитроглицерин. Но это все – мелочи жизни. Суета сует… Главное, что мы про-де-мон-стри-ро-ва-ли! Только что? Кому? И во имя чего?

У Марины судьба трудная. По злой воле полицая Гришки Ходана она попала в Германию. Вернулась оттуда со жгучей тоской по Родине. Но вытравила жизнь на ней тавро: «была в оккупации»… В общем, Марина не сразу нашла свое место в новой, послевоенной жизни. Обиженная и поруганная, она пристала к тем, кто в ту трудную для нее пору был с ней ласков…

Юристы о таком случае говорят: «Устойчивая преступная группа». Марина перешивала краденое. Правда, не без влияния Ивана, она, в конце концов, восстала против такой судьбы…

Теперь Иван Иванович может себе признаться: в ту пору он любил разудалую красавицу Марину. Но удерживался от последнего, решающего шага. Чувствовал: Марина что-то скрывает от него. А может, главной причиной сдержанности была Аннушка, существо преданное и нежное?..

Ночь, тревожные раздумья, неизвестность, мучившая отца… Все это напоминало Ивану Ивановичу последнее «любовное» свидание с Мариной. Оно состоялось после суда, где молодой участковый выступал свидетелем.

Адвокат, защищавший Марину, говорил в своей речи о том, что Крохина была случайным человеком в «устойчивой группе». Задолго до разоблачения группы органами милиции Крохина порвала свои личные отношения с директором универмага Нильским, одним из руководителей банды, и сделала отчаянную попытку уйти из-под его влияния… Именно поэтому на нее и покушались… А все из-за Ивана, Нильский попытался прибрать к рукам мил-дружка Марины, она восстала. Тогда ее чуть было не зарезали: на всю жизнь осталась калекой, голова, можно сказать, «пришита» к правому плечу.

Адвокат умело доказывал, что судьба Марины Крохиной – это трагедия личности. И причиной тому – война. По просьбе того же адвоката Ивану разрешили минутное свидание с Мариной после суда.

Они стояли в дальнем углу комнаты, где находились и другие осужденные – женщины. Ивану казалось, что он слышит, как бьется сердце Марины. А может, это гулко стучало его собственное?

Марина повернулась к нему боком, – иначе она теперь смотреть перед собой не могла. Не смела пошевельнуться. Глаза у нее – карие, а в тот момент стали черными-черными. Это их подкрасила нарождающаяся слеза.

– Спасибо, что пришел… Боялась, отречешься.

– Почему отрекусь?… Ты-то от меня не отреклась, когда нож к горлу подставили.

– Я – баба, дура влюбленная. Ты – иное дело.

– А я – человек.

Постояла, повздыхала:

– Больше уже не свидимся.

– Пять лет – не вечность.

– Не вечность. Это верно. Но слыхал, как адвокат «смягчал» мою вину? «Благодаря мужеству Крохиной была раскрыта преступная группа Нильского». Вот за то мужество…

– Выбрось из головы! – потребовал он.

Она согласилась:

– Правильно, лучше о тебе. Женись на Аннушке. Любит она тебя. А я теперь калека. Да и клейменая…

Это было полной неожиданностью для Ивана. Растерялся, не знал, что ответить. А их уже поторапливают:

– Кончайте свидание.

Марина чмокнула его в щеку.

– Прощай, человек ты мой, человек.

Когда он вышел в коридор, Аннушка засыпала его вопросами:

– Ну что она? Ну как?..

– Сказала, чтоб на тебе женился.

Аннушка оторопела, не зная: верить – не верить…

– Марина… тебя любит.

– А ты?

Аннушка не смела глаз поднять. А он требовал:

– Посмотри на меня! И спроси: кого я люблю.

И она спросила.

Марина вернулась из заключения через три года. И всю свою добрую, отзывчивую душу, переполненную любовью, отдала Саньке, сыну Григория Ходана, который искалечил ей жизнь.

Иван Иванович попросил водителя остановиться за углом.

– Тут рядом, разомнем ноги.

Ему хотелось вызвать сына на откровенность. Когда машина ушла, он взял Саню под руку и повел к дому.

– Мне всегда казалось, что ты близок ко мне по духу, – начал он трудный разговор.

– И я верил, что ты по духу мне родной отец. Но сегодня ты не захотел меня понять. Бывает, видимо, у каждого день, мгновение… когда ты должен доказать себе… и всем, что ты за человек… И мне нужна была твоя вера, а ты, как милиционер, требовал вещественных доказательств. Но они у меня в душе. Как же я их тебе предъявлю?

Что мог ответить Иван Иванович на такое обвинение? В самом деле, надо было поверить сыну и довериться ему. Но трудно верить на слово тому, на кого ты привык смотреть, как на ребенка. Все хочется поруководить, предостеречь, взять на себя его тяготы, его боли. Да не всегда это можно сделать. И не всегда это надо делать. Нельзя прожить жизнь за любимого сына, за любимую дочь. Какой бы мерой не измерялась твоя любовь, она никогда не заменит им собственного жизненного опыта.

Саня обижен. Но кем! Не Славкой же, безобидным, по-собачьи преданным Славкой…

– Сын, доверь мне свою обиду.

Саня медленно покачал головой.

– Папка… Не поверишь: нет у меня обиды, есть необходимость.

– Да в чем дело? – не выдержал пытки неизвестностью Иван Иванович.

– Ты сейчас меня все равно не поймешь. Нужных милиционеру доводов у меня нет. Вот года через три, через пять… жизнь их смастерит.

Что оставалось Ивану Ивановичу? Примириться.

Дома, конечно, ахали-охали. Аннушка даже всплакнула по поводу случившегося: «С ножом – на друга!» Разволновалась, сразу дало знать о себе сердце: впору вызывать «скорую». Марина, та – человек дела. Развязала руку, наспех замотанную платком, осмотрела рану.

– Пошевели пальцами! Двигаются! К хирургу! Немедленно! Противостолбнячный укол! – Отругала Ивана Ивановича: – Майор милиции называется! Ты же в этих делах дока! Почему не заехал в больницу?

– Опростоволосился. Замотался…

Саня начал возражать, мол, если до сих пор ничего не случилось, то доживет до самой смерти.

– Утро вечера мудренее.

Но Марина настойчива:

– Побасенки оставь девчонкам. В больницу!

Утром позвонил начальник Волновского райотдела подполковник Авдюшин, с которым они были в добрых отношениях еще со времен совместной службы. Под началом старшего лейтенанта Авдюшина младший лейтенант Орач начинал службу в розыске.

– Иван Иванович, – начал Авдюшин, не сказав даже «доброе утро». – Что за игра в поддавки! Дежурный показал мне протокол вчерашнего задержания, рассказал о выбрыке вашего Саньки. Удивляюсь: серьезный, ученый, и такое! Ничего мы писать в институт не будем. А шарады разгадывайте сами.

Где-то на самом дне души родилась крохотная радость: «Может, и к лучшему…»

Но тут же Иван Иванович вспомнил вчерашний разговор с Саней: «Мне нужна была твоя вера, а ты… требовал вещественных доказательств… Их у меня нет. Вот года через три… жизнь смастерит». И еще: «Нет у меня обиды, есть необходимость».

Какая? Потребность, чтобы протокол о случае с поножовщиной был передан в прокуратуру для возбуждения уголовного дела? Но чем такая необходимость может быть вызвана?!

– Все-таки напишите, Владимир Александрович, – попросил майор Орач. – Я еще не разобрался, но Саня упорно настаивает… Нынешние, они с повышенным чувством собственного достоинства. Ситуация такова, что нетрудно ошибиться. Доверимся нашим детям. Им уже под тридцать. Нам и в семнадцать доверяли: вот тебе винтовка, тридцать патронов, две гранаты – защищай Родину.

– Что это тебя, Иван Иванович, потянуло на патетику? – воскликнул Авдюшин, – И вообще: я тебе – про Фому, а ты мне – про Ерему… «Тридцать патронов! Две гранаты!» Да этот дурацкий случай может стоить Саньке всей карьеры ученого! Меня удивляет твоя позиция нейтрала. Если бы похожее случилось не с твоим сыном, с посторонним, ручаюсь – ты бы всю область перепахал, а до истины добрался. В чем подлинная причина драки? Почему Сане надо довести дело до трагического конца: сообщить о его антиобщественном поступке на кафедру?

«Взрослые дети…» – невольно подумалось Ивану Ивановичу.

– Да, да, конечно, – согласился он, – я попробую выяснить… Но все-таки напишите. Обоим. Пока это единственный реалистический ход.

– С Сирко – проще: передали дело в военкомат, а оттуда пошлют в комендатуру. У него еще двадцать дней отпуска, отсидит на гауптвахте… Не знаю, на каком он счету в части, но и там, узнав обо всем, по головке не погладят, – пояснил начальник райотдела. – И все-таки «главным пострадавшим» в этой ситуации окажется Санька. Не забывай, Иван Иванович, что в решении его судьбы когда-то и я принимал участие.

(Авдюшин помогал Орачу оформлять документы на усыновление Адольфа Ходана).