Я - Волна. Каскад

Глава

Волна-1. Каскад

Светлой памяти моего дедушки

Беляева Александра Ивановича,

участника Великой Отечественной войны

и одного из героев описанных событий

посвящается эта книга.

От Автора

С Победного сорок пятого прошло уже тридцать лет. Пожилой ездовой сельпо, – были раньше такие базы товаров с гужевым транспортом, – везёт на лошади товары в магазин маленькой лесной деревеньки. Июль. Жарко. Дорога пустая, длинная. Тяжело груженая ящиками, коробками и мешками лошадь шла размеренным шагом. С ездовым на телеге – его двенадцатилетняя внучка. Ей, приехавшей в гости в деревню, хотелось покататься на лошадке, а деду надоело вечное дорожное одиночество. Ездовому откровенно скучно и молчать надоело. И они долго разговаривали о самом разном. Двое собеседников с разницей в возрасте полвека с месяцем. Разговор зашел о случайностях и неслучайностях в жизни. В памяти деда всплыла одна встреча на далекой уже войне. Почему он тогда проговорился, не знаю. О тех годах дед не рассказывал никогда, до самой смерти. Упорно молчал и злился, если настаивали. А в этот раз заговорил. Может быть потому, что поведал тогда он не только о себе?

Ту, совсем молоденькую, уставшую девушку в маскхалате звали Анна. Ее имя ездовой запомнил лишь потому, что как у тещи его оно было. Подвез несколько километров, и разошлись их военные пути. А через полтора года война их снова свела, хоть и не сразу узнали друг друга. И встречи те были такими, что дед, опомнившись, взял с внучки слово: чтоб никому! «Ни-ни! Нельзя об этом, не положено разглашать: И, не дай Бог, еще бабушка узнает, она ж меня…»

А потом его внучка выросла и стала писателем. Однажды в семейном альбоме нашла старую фотографию деда с лошадью. Он же всю жизнь с теми лошадьми работал: и до войны, и на войне, и после нее. Вспомнился вдруг тот давний летний рассказ, и дедова тайна, которую она хранила долгие годы… Расспросить бы подробней, сегодняшним, взрослым уже умом, да некого теперь. А тогда мала была, глупа. Стало интересно: кто же она, юная девушка с той далекой войны, о которой дедовская память сохранила только имя? Спросим у нее самой.

Глава1. Черная осень

20 Сентября 1942.

г. Рощинск, поселок Симаковка

Страшный, нечеловеческий вой слышно было еще с улицы. Я, осознав откуда он исходит, невольно прибавила шаг. От калитки уже бегом по ярким кленовым листьям, что за полдня, пока я была в школе, полностью покрыли тропинку. Бросив портфель на крыльце, пронеслась по сеням и распахнула тяжелую, обитую войлоком дверь.

Бабушка сидела у стола, откинув голову назад и выла истошно, с хрипом уже, свесив до полу руку с зажатым в ней скомканным серым листком. Испуганная наша квартирантка – миниатюрная брюнетка с крупными кудрями до лопаток, выбивающимися из-под голубой косынки, Фирочка, как называла ее бабушка, стояла над ней со стаканом воды и не знала, как подступиться. На полу разлилась лужа. Видимо, от одного стакана бабушка уже отмахнулась.

Я замерла на пороге, не решаясь шагнуть дальше. Фирочка услышала, обернулась. Лицо ее, искаженное состраданием, кривилось. Большие, темные глаза подозрительно блестели.

– Кто? – спросила я, так и стоя у порога.

– Она кричала – Коленька, – жалобно, вполголоса отозвалась квартирантка. – Почтальонка приходила. И вот…

«Ну, да. И чего я, собственно говоря, спрашивала? По маме она бы так не убивалась. Папка же последний сын у нее оставался, старший самый».

– Анечка! – в голосе квартирантки тоже прорывались слезы.

Я вскинула к плечам дрожащие руки с растопыренными пальцами, как бы отгоняя всё и всех. Пятясь, отступила в прихожую. Тетя Фира выскочила следом. Хотя какая она тетя, в тридцать лет?

– Теть Фир, – сразу остановила ее я, – только ты еще не начинай сейчас плакать. Ладно? Только не начинай! Бабушка – это надолго. Теть Фир, мне еще коз нужно подоить, и всё остальное. Мне нельзя пока. Нельзя, – а у самой голос того гляди сорвется. – Ты побудь с ней пока. Мне самой никак, она же еще сильней начнет.

И, резко повернувшись, метнулась к себе в комнату. Стараясь не слушать жуткий бабушкин вой, быстро переоделась в домашнее и так же быстро выскользнула во двор. Заглянула в открытую дверь хлевушка. Обе козы любопытно высунули головы через переборку. Вода у них была еще не выпита. Значит, до почтальонки бабушка успела их накормить.

Я взяла высокую корзину, грабли и пошла за дом. Там, под кленом, земля буквально устлана яркими опавшими листьями. Я злыми рывками гребла их в кучу и яростно трамбовала в корзину.

– Папа! Папочка! Ну, как же так?

И уговаривала саму себя:

– Нет. Нельзя. Я уже взрослая. Я даже паспорт на той неделе получила. Мне пока нельзя плакать. Дела еще не переделаны. Ужин не сварен. Свёклу хотели сегодня с одной гряды убрать, чтоб до ненастья.

Я поставила листья козам прямо в корзине и взяла кастрюльку под молоко. Тут хоть камни с неба, а домашнее хозяйство управить надо.

Пока доила коз, квартирантка уложила бабушку в постель и ушла к себе. Бабушка уже не выла, только хрипела сорванным горлом на выдохе, страшно, монотонно. Она совсем терялась под тяжелым одеялом: маленькая, высохшая, седая, опять беспомощная. Сколько времени ей потребуется на сей раз, чтобы хоть немного выправиться?

Я процедила молоко и понесла маленькую кринку в другую половину дома, квартирантам. Мы уже почти год так делили удой. Там двое маленьких детей. Двухлетний Яша и четырехлетняя Сарочка. Им надо.

Я от порога оголосилась:

– Теть Фир, я молоко принесла.

Пройдя на кухню, поставила еще теплую кринку на стол. Квартирантка встала из-за швейной машины и на правах взрослой подошла, обняла, прижимая к себе. Усадила рядом с собой на диван.

– Ты поплачь, поплачь, милая. Теперь уже можно.

И я долго плакала у нее на плече. Так хотелось вновь стать маленькой. Забраться к папе на колени, уткнуться ему в теплое, родное плечо. Пожаловаться на злого недотрогу-кота…

– Папочка! Ну как же так? Папочка, ты обещал, что вернешься! Мне обещал!

– Мы справимся, Анечка. Мы справимся. В тот раз же справились. За два месяца всего. И раньше справлялись. И сейчас справимся. Так бывает, что человеку ноша уже не по силам. Бабушка, она же старенькая, тяжело ей такое. Вот и не выдержала. Она наладится. В тот раз же наладилась.

В тот раз, это в начале лета, когда пришла похоронка на дядю Федю, среднего бабушкиного сына, хозяина той половины дома, в которой мы сейчас и сидели. То была уже третья черная весть в наш дом.

«В бою за социалистическое Отечество, верный военной присяге, проявив геройство и мужество, погиб 16 апреля 1942 года. Похоронен: город Ржев, северная окраина, братская могила», – так там было написано. Я смотрела потом по карте, где этот Ржев. Далеко!

До этого, еще в сентябре сорок первого, погиб дяди Федин сын – Михаил, мой двоюродный брат. Ему всего девятнадцать было, только месяц успел повоевать. Их в августе вместе с его отцом на фронт провожали. Дядя Федя, он ведь овдовел еще до войны, вдвоем с сыном жили. Так вдвоем и на фронт ушли. Так вдвоем там и остались. На войне. И неизвестно даже, сумеем ли потом съездить туда, где они похоронены И почти сразу за ним, в ноябре, под Москвой погиб дядя Никанор, младший бабушкин сын.

А сегодня – папка, старший и последний. Четвертая похоронка в дом. Тетя Фира успела прочитать и мне шепнуть: 31 июля, под Сталинградом, захоронен у хутора Песковатка.

По мужской линии весь род прервался.

Еще в сорок первом, в августе, бабушка пустила квартирантов в пустующую дядь Федину половину. «Вакуированных», как она говорила. Из-под Харькова.

Тетя Фира – Эсфирь Бергман – с детьми чудом успела загрузиться в эвакуационный эшелон. В последний, удачно ушедший из-под обстрелов и бомбежек. Наша квартирантка искусно шила и строчила вышивку на машинке, которую привезла с собой, ради нее бросив почти все свои вещи. Бралась она за любой пошив и ремонт одежды. Тем и жила. Даже для меня осеннее клетчатое полупальто из маминого перелицевала. И я щеголяла в нем в школе. Десятый класс – это вам не малолетка с бантиками. Я взрослая уже!

Но сейчас я прижималась к квартирантке, как к последнему прибежищу. Больше не к кому. Бабушке не до меня теперь. Завтра мне опять в больницу идти, за рецептом на микстуру успокоительную и за таблетками. Хорошо хоть врач – мамина подруга. Она бабушку давно знает. Придёт к нам на вызов, еще разок ее посмотрит и скажет, что нам с ней делать. Не первый раз уже с бабушкой такое творится. Первую похоронку она еще кое-как вынесла, а потом как пошло… Тяжка для матери такая ноша.

А еще завтра я, хоть и страшно, папину похоронку внимательно посмотрю. Сегодня бабушка ее из рук не выпустит. А может, ошиблись? Может, жив он? Говорят, и такое бывает.

Мама моя, Вера Петровна Ермолаева – врач-хирург. Ушла на войну одной из первых. Через месяц, как всё началось, уже в июле.

Отец больше не уезжал в свои геологические экспедиции искать нефть по тайге и болотам. Он перешел работать в железнодорожное депо. Дочь, то есть я, была теперь на нем. На фронт его не взяли, как ни рвался. Сказали в военкомате, что старше пятидесяти не берут, а ему уже пятьдесят один в сорок первом исполнился.

Я у них с мамой поздний ребенок. Был еще брат, Александр, но он утонул в четырнадцать лет. Тогда, далекой поздней осенью, под первый лед речки Банницы провалилась чья-то собака. Он и полез доставать. Собаку вытащил, а сам выбраться не сумел. Мне тогда пять было. Я его только смутно помню. Без него уже выросла. И в сентябре сорок первого я пошла учиться в девятый класс. А теперь уже в десятом.

Вспомнилось вдруг, как тогда, в середине сентября, у нас с папой состоялся серьезный разговор, который я хорошо запомнила.

Подавая дневник отцу на подпись, я знала заранее, что получу взбучку. Три «плохо» за неделю по немецкому языку. Мы всем классом начали бастовать против изучения фашистского языка, хотя до этого бунта было у меня по этому предмету твердое «отлично». Как и по большинству остальных предметов. Оценок «хорошо» немного. Но отличница из меня не получалась всё равно. Ну и ладно. И так сойдет.

Отец, прихватив злополучный дневник, увёл меня в огород, к бане, на скамеечку.

– Запомни, дочка, – сказал он тогда, – язык врага нужно знать в совершенстве. Конечно, сюда, в Рощинск, мы немца ни в коем случае не пропустим, но уметь разговаривать на немецком без запинок ты должна. Вот, как хочешь, хоть наизнанку мне вывернись, а чтоб к следующей неделе ты все это безобразие исправила. И чтоб такого непотребства в твоем дневнике больше я не видел. Маме было бы стыдно за тебя. Иди к квартирантке, она еврейка, у них язык на немецкий похож очень, и по-немецки она тоже хорошо умеет. Упрашивай, чтоб она тебя учила разговаривать. В школе так не научат. Там только читать-писать да переводить. А говорить – это надо с тем, кто с рождения тот язык знает. Чтоб и произношение правильным было. Мне уже поздно учить, мозги закостенели, а ты еще можешь. Договаривайся, и каждый день с ней занимайтесь между делом, пока она за своей машинкой сидит. И ты рядом с каким-нибудь рукодельем садись. И говори с ней. Много и на всякие темы. Только на немецком. Так что, давай, дочь, не позорь меня такой успеваемостью.

Папа, как работал до войны в геологических экспедициях радистом, так радистом на фронт и ушел. После гибели брата, поздней осенью сорок первого, он достал из стола свой ключ от радиопередатчика. Сам радиопередатчик и радиоприемник, еще в июле сорок первого заставили сдать. Как было написано в приказе: «на ответственное хранение». Простым обывателям это было просто обидно и неудобно. А радиолюбителям-коротковолновикам, как отцу, со своим официально зарегистрированным позывным, такое буквально ножом по сердцу. Словно часть тебя взяли и наживую отрезали.

Осталась только осиротевшая сеть антенн над нашим домом. Да стопка QSL-карточек. Бумажное подтверждение проведенного радиосеанса с другим радиолюбителем. Их присылали по почте. Я любила их перебирать, смотреть картинки, читать чужие позывные.

Принимала радиограммы от отца, когда он уезжал в экспедиции, лет с десяти. Мы специально заранее оговаривали день и время. Нужную волну я вызубрила наизусть. И научилась уверенно находить ее в оглушающей разноголосице эфира. Специально для меня папа вёл передачу очень медленно, даже чрезвычайно медленно, чтоб я успевала принять, а потом сообщить матери, что отец жив-здоров, видел медведя и много белок.

У меня на столе всегда лежал альбомный листок с расчерченной отцом табличкой. Алфавит русский и латинский, напротив – знаки азбуки Морзе и соответствующий каждой букве напев. Да, морзянку учат не тупой зубрежкой, а напеванием. Например: А – Ай-даа: точка-тире. Б – тире и три точки: Баа-ки-те-кут. И так далее. Чтоб удобнее запоминалось. И я уже могла отбить ему ответное: «Все хорошо. Любим. Ждем».

Сначала отбивала морзянку с такими паузами и ошибками, что где-то далеко-далеко в сибирской тайге то улыбающийся, то хмурящийся отец с трудом понимал, что именно ему передают. Потом уже быстрее пошло и понятнее. А потом и вовсе хорошо.

Второй ключ для себя папа собрал сам, отдав мне стандартный, более удобный.

– Ну что, доча, давай всё вспоминать и наверстывать упущенное. Нельзя мне форму терять.

Каждый вечер мы садились за стол друг напротив друга. Один передавал, другой принимал. Потом наоборот. На слух, по стуку.

– Пап, ну давай помедленней, – умоляла его я, чуть не плача, – я не успеваю за тобой.

– А ты успевай! Не ленись. Не маленькая уже. Должен ведь кто-то мне помогать. Не бабушку же мне в пару сажать.

Я обижалась, злилась, плакала, но два часа каждый вечер мы занимались непременно. Два часа морзянки. Два часа разговорного немецкого. Каждый день. Без выходных.

– Вот школу окончишь, будет у тебя дополнительная профессия, – говорил мне тогда папа. – Можно на телеграф работать идти.

А потом отец ушел на фронт. Как он сумел военкома уговорить, не знаю. Конец мая был тогда. Сирень цвела. С большим букетом я папу и провожала. И долго вдоль путей за эшелоном бежала, пока тот из виду не скрылся.

Накануне отъезда папа долго сидел на крыльце с Фирочкой, что-то ей, видимо, наказывая и объясняя. А я, когда могла, подслушивала.

– Что ж, – говорил он ей тогда, – дочери почти шестнадцать уже. Паспорт скоро получит. Самостоятельная, почти взрослая. Не малого ребенка оставляю. А мать-то стара уже, ей самой бы до себя. Ты, пожалуйста, пригляди за ними обеими, Фирочка.

А я обиделась тогда, что не со мной он разговаривал.

Отвоевать ему пришлось всего лишь три с половиной месяца…

***

Я выдрала с гряды две огромных кормовых свёклины – по одной в каждое ведро, больше не влезало. Нужно было нарезать козам и на вечер, и на утро. Села на кряжик возле бани, вытащила из щели в стене тяжелый нож-косарь и начала резать свёклу на пенёчке. Мне было тошно, грустно, тоскливо и немного обидно. Почему же именно бабушка, – единственный родной человек, – вот уже неделю сидит в комнате как чужая? То плачет с причитаниями, то подолгу смотрит в одну точку, ничего вокруг не видя. То начинает собирать у себя с кофты и юбки невидимые никому, кроме нее, соринки. Всё теперь свалилось на меня: и школа, и по дому все дела, и карточки отоварить…

Я со всей злостью воткнула нож в свёклину, как будто в фашиста, и он застрял. Покачала – никак. Вздохнула, взяла полено, стала стучать по рукоятке, вколачивая нож еще глубже, чтоб прорезал овощ-переросток насквозь и высвободился уже.

Несколько отчаянных ударов – и рукоятка сломалась! Обе деревянные щёчки отпали. Одна из них к тому же развалилась пополам. Всё! Теперь этим ножом пользоваться не получится. С грехом пополам, я при помощи того же полена дорезала, а вернее, кое-как нарубила свёклы.

Еще раз вздохнула, посмотрела на короткий хвостик только что угробленного мной ножа с двумя дырками для клёпок вместо нормальной рукоятки. Обтерла темное лезвие тряпицей и, грустная, пошла к соседу.

– Дядь Миш, – позвала я, постучавшись на крыльце, – выйди, пожалуйста, а!?

Пожилой, худой донельзя мужчина, еле слышно шаркая унтами (он носил их круглогодично из-за больных ног), подошел к двери, открыл.

– Нюрась, что-то случилось?

Он всегда звал меня так – странно, с еле слышной смешинкой в надтреснутом голосе.

– Вот, – я со всхлипом протянула ему нож на ладонях.

– От-так пёрышко! – засмеялся он. – Знатный кишкоправ! Ты никак на большую дорогу собралась? Гоп-стопом шалить?

– Ладно тебе смеяться, дядь Миш! Сломался, видишь? Поправить сможешь?

Он принял нож, повертел в тонких, узловатых пальцах, расписанных фиолетовыми наколотыми перстнями.

– А давай-ка сделаем так: оставь пока мне свой шпиллер. И сбегай быстренько до вокзала. Там в буфете погляди Валета. Ты его знаешь – брюнетистый такой, хромой на левую ногу. Скажи ему, чтоб ко мне заглянул.

Я знала, что сосед был совсем непрост, и личности к нему наведывались подозрительные и жутковатые. Он жил один. Соседка из дома напротив мыла у него полы и стирала белье. Я же ходила для него в библиотеку и в магазин. Самому ему ходить туда было сложно. По дому только, и то с трудом. Брала ему книги по спискам, которые он составлял для библиотекарей мелким каллиграфическим почерком. А читал сосед много и регулярно.

Продукты ему покупала на базаре тоже по списку. И три раза в неделю приносила литровую кринку парного молока и пяток яиц. Иногда яблоки. Он всегда встречал меня с улыбкой, угощал шоколадными конфетами. А в прошлом году сосед целую четверть занимался со мной математикой, когда я пожаловалась, что ничегошеньки уже не понимаю.

Тот же дядя Миша, еще года два назад сказал, чтобы я ходила по городу, никого не боясь – никакой шпаны. А если кто попытается обидеть, говорить ему. Он же посоветовал привязывать коз у него за домом. Никто не тронет. И вправду, не трогали. Хоть на улице что оставь – не возьмут. Словно некая укрывающая тень над нашим домом витала.

Наш Рощинск городом был. Хоть и небольшим. И состоял из двух половин, разделенных узкой речкой Банницей. На том, левом берегу – старый город, а на правом – железнодорожный поселок Симаковка.

В свое время, ещё давно, до революции, местный помещик Рощин (оттого и Рощинск) не разрешил по своей земле железную дорогу вести. Что за вожжа ему тогда под хвост попала, непонятно. А помещица Симакова, соседка его, разрешила. Бабий ум быстрее выгоду почуял. По ее земле и проложили пути. А станцию Симаковкой назвали, по названию ее села. Мало-помалу поселок от станции разросся и с Рощинском в одно соединился. Но так и остался на языке наш район станционным поселком, хотя по документам уже городом числился.

Через две недели после всех событий я уже решила, что надо сделать.

Дождалась, пока разом постаревшая бабушка прошаркает из дому в баню. Открыла высокий буфет, украшенный вырезанными из дерева маками. За правой дверцей внизу прятались маленькие ящички. Я выдвинула второй, достала красивую жестяную коробочку из-под чая. Открыла сначала верхнюю крышку, потом прищипнув ногтями, подняла вторую, внутреннюю, и достала оттуда толстую, тяжелую золотую цепочку. Отцовская. Он тогда из сибирской экспедиции привез. Опустила в карман. Оглянулась. Закрыла всё, как было. Папа бы понял. Он простил бы. А бабушка если и хватится, так поздно будет меня ругать.

***

– Дядя Миша, дело есть.

Я положила на стол перед соседом свой новенький паспорт – месяц как получила, и комсомольский билет рядом с ним.

– Вот, – следом ссыпала из кулака цепочку, тускло блеснувшую насыщенной желтизной с красноватым оттенком.

– И?

– Год рождения мне нужно исправить. На двадцать четвертый. Одну цифирку только. Но в нескольких местах. Вот тут и тут.

– А зачем тебе такое?

– За папку мстить пойду. На фронт, радисткой. За дядь Федю и сына его. За дядю Никашу. Я не могу больше! С бабушкой тетя Фира останется. Она и молоко вам носить будет, и в библиотеку с магазином ходить. Я договорюсь.

– Того ли тебе нужно, девочка?

– Того, дядя Миша. Помоги, пожалуйста. Я ведь почти все умею. И так уже давно умела. Мы с папой тренировались. И сейчас я каждый вечер скорость нагоняю.

– Ну-ка изобрази.

Я, глядя соседу в глаза, отстучала по столу костяшкой пальца стремительную длинную трель.

– Неплохо, – отозвался сосед. – Ловка, шельма!

И вздохнул:

– Неправильно бы это. Но ладно, оставляй.

Он задумчиво пошевелил указательным пальцем цепочку:

– Непростую ты цацку принесла. Будет тебе, что ты хочешь. Только чтоб молчок!

– За кого ты меня принимаешь, дядь Миш?!

Глава 2 .Военкомат 12-20 октября 1942.

г. Рощинск, поселок Симаковка

Сегодня бабушке было, кажется, получше. Хотя, как посмотреть. Она не выла с утра, сидела тихая, молчаливая и пряла. Сама достала из чулана древнюю прялку. Донце, как она говорила. На то донце садились и привязывали к нему свернутую пушистым комом овечью шерсть. Из нее, черной и пряно пахнущей, и тянула бабушка ровную нитку. Быстро крутилось послушное, отполированное пальцами темное веретено. А потом она в клубок пряжу сматывала.

Я тоже умела прясть. То есть, как умела? Вот так, сразу двумя руками, как у бабушки, у меня не получалось. А по очереди, сначала вытянуть, а потом скрутить и намотать, так могла. Нужда пристигнет, сделаю. А у бабушки руки жили своей жизнью, отдельно от головы. Вот она и пряла. Извела уже почти все запасы шерсти. Нужно будет успеть еще ей купить побольше. Пусть занимается. Я уже знала, что, когда бабушка заполнит всю корзинку плотно смотанными клубками, она сядет вязать. Носки или варежки. Как и в те разы было. – Это – Феденьке, – бормотала она, поглаживая очередные готовые мужские носки с двумя светлыми полосками поверху. – Это Коленьке. А Мишенька любит беленькие носочки, ему завтра свяжу. И она вязала почти в фабричных масштабах.

Мы эти носки потом с Фирочкой продавали на привокзальном рынке. Хорошо брали. Я бабушку недавно попросила, нарочно подсунув готовые уже нитки, чтобы она связала и на мою ногу две пары. Короткие, стандартные и длинные, почти до колена. Бабушка и связала. Мне пригодятся.

Я принесла дяде Мише кринку молока, с теплой терракотовой глазурью крутых боков, накрытую вдвое сложенной марлечкой. Постучалась. Дядя Миша позвал, сам не показываясь:

– Заходи.

Я прошла на маленькую кухоньку, поставила на стол молоко, аккуратно выложила в миску яйца из кармана. Дядя Миша любил их пить сырыми. И уже с кухни, отодвинув зеленую ситцевую занавеску, плечом вперед, – к нему в комнату.

Дядя Миша, видимо, опять чувствовал себя неважно, что бывало с ним нередко. Он сидел на диване, кутаясь в полушубок, и читал книгу. Одну из тех, что я принесла три дня назад.