Человек, который искал понедельник

Глава 1. Четыре семнадцать

В четыре семнадцать утра Андрей Лаптев решил, что умирает, и первым делом обиделся. Не на смерть даже — смерть вела себя довольно сдержанно, стояла где-то в углу, не мешала, ждала своей очереди, как приличная женщина в поликлинике. Андрей обиделся на то, что умирать придётся в пальто. В старом чёрном пальто, которое он купил семь лет назад на распродаже и с тех пор ненавидел за то, что оно сидело на нём так, будто он не человек, а плохо набитый мешок с документами. Он лежал на диване, одна рука онемела, сердце било в грудь с таким энтузиазмом, как будто пыталось выбить дверь ногой, во рту было сухо и мерзко, на щеке отпечаталась молния от воротника, а под рёбрами ходил маленький тупой страх, похожий на мышь, которую заперли в консервной банке.

Он открыл глаза и увидел потолок. Потолок был белый, с серым пятном возле люстры. Пятно появилось ещё весной после того, как соседи сверху решили устроить у себя маленький потоп, но Андрей каждый месяц обещал себе вызвать мастера, сфотографировать ущерб, написать заявление, поговорить с управляющей компанией и вообще стать человеком, который умеет решать бытовые вопросы. В итоге пятно победило. Оно висело над ним, как герб его государства. Государства отложенных дел, просроченных квитанций, несказанных слов и мужика тридцати восьми лет, который заснул в пальто, потому что после работы сел на диван «на пять минут», а потом проснулся почти мёртвым и с кислым вкусом чужой жизни во рту.

Андрей попытался пошевелить левой рукой. Рука не ответила. Она лежала рядом с ним, будто принадлежала другому человеку, более спокойному и, возможно, уже покойному. Он дёрнул плечом, зашипел от боли и вдруг ясно, без всякой поэзии, представил, как его находят через три дня. Мать звонит, он не берёт. Бывшая жена пишет: «Ты опять пропал?» Начальник раздражённо спрашивает у отдела, где Лаптев, потому что макет презентации сам себя не согласует. Потом кто-нибудь вызывает участкового. Дверь вскрывают. И вот он — в пальто, на диване, рядом кружка с засохшим кофе, под столом носок, на телефоне сорок семь непрочитанных уведомлений, а на холодильнике магнит из Анапы, куда он так и не поехал, потому что «не время». Смешно. Умереть так, чтобы даже смерть выглядела как незакрытая задача.

Телефон лежал на полу возле дивана. Экран был тёмный. Андрей потянулся к нему правой рукой, но не дотянулся, потому что живот, этот предательский мягкий мешок, в который он в последние годы складывал тревогу, булки, ночные обещания и жалость к себе, упёрся в ремень и остановил операцию спасения человечества. Он попытался перевернуться на бок, пальто хрустнуло, диван жалобно скрипнул, из-под подушки выпал чек из аптеки. Андрей сполз вниз, зацепился коленом за край пледа, ударился локтем о журнальный столик и смахнул кружку.

Кружка упала на пол не сразу. Сначала она катнулась, подумала, дала ему шанс, а потом всё-таки разбилась. В ней был кофе, который Андрей заварил три дня назад, забыл выпить, потом два раза собирался вылить, но каждый раз решал: потом, заодно помою всю кухню. Теперь кофе растёкся по полу тёмной лужей с какими-то хлопьями, похожими на доказательства того, что жизнь не просто проходит, а ещё и оставляет осадок.

— Прекрасно, — сказал Андрей.

Голос получился чужой. Тонкий, пересохший, обиженный. Голос человека, которого никто не просил рождаться, но теперь почему-то требуют вовремя сдавать отчёты.

Он дотянулся до телефона. Нажал кнопку. Экран не загорелся. Разряжен. Конечно. Ночью умирают только те, кто зарядил телефон. Ответственные люди. Люди, у которых на тумбочке стакан воды, таблетки в органайзере, чистые трусы на завтра и завещание в файле с понятным названием. Андрей же был человеком другого склада: он мог купить три зарядки, потерять две, третью воткнуть за диваном в такую розетку, куда без молитвы не доберёшься, и потом удивляться, почему жизнь с ним не считается.

Он пополз к розетке. Именно пополз. В тридцать восемь лет, в своей двухкомнатной квартире, среди крошек, чеков и разбитой кружки, Андрей Лаптев полз по полу к зарядке, как раненый солдат к последней радиостанции. Только войны не было. Были работа, ипотека на половину бывшей жизни, мать с её вечным «я же говорила», развод, два лишних подбородка в зеркале ванной и привычка откладывать всё важное на понедельник.

У розетки он застрял. Пальто мешало. Ремень давил. Сердце било быстро, но уже не героически, а как испуганный заяц в коробке. Андрей воткнул зарядку в телефон, приложил лоб к полу и стал ждать, когда появится хоть какой-то знак. Знак пришёл через минуту: экран вспыхнул, на нём возник белый яблочный значок, потом дрогнул, ожил, и первое, что увидел Андрей, было не сообщение от Бога, не вызов скорой, не заботливое «Как ты?», а напоминание календаря.

Новая жизнь. День 1.

Он смотрел на эти четыре слова и чувствовал, как внутри него что-то тихо, без шума, садится на пол рядом и начинает смеяться. Не радостно, нет. Так смеются люди, которые нашли в морозилке суп пятилетней давности и почему-то узнали себя.

Напоминание он поставил вчера вечером. Точнее, не вчера. Он ставил его много раз. В январе, когда решил, что после Нового года станет собранным и подтянутым. В марте, когда врач на профилактическом осмотре сказал слово «давление» таким тоном, будто произнёс фамилию будущего убийцы. В мае, когда бывшая жена Света прислала ему фотографию их старых коробок и написала: «Разберёшь когда-нибудь?» В июле, когда он купил абонемент в зал, сходил один раз, перепутал шкафчик, вспотел от стыда и больше не вернулся. В сентябре, когда понял, что лето опять прошло мимо, а он ни разу не сидел у воды без телефона в руке. В ноябре, когда умер отец. После похорон Андрей вышел из крематория, закурил, хотя не курил уже девять лет, и подумал: всё, теперь точно. Теперь я начну. С понедельника. Потому что смерть отца, конечно, серьёзная штука, но не настолько, чтобы начать в четверг.

Он снял напоминание. Большим пальцем. Как будто убил муху.

Телефон тут же показал остальные радости цивилизации. Пять сообщений в рабочей переписке. Одно от матери: «Ты спишь? Позвони, как проснёшься. Мне нехорошо». Одно от Светы: «Андрей, завтра надо поговорить. Только без твоего обычного “потом”». И ещё одно, с незнакомого номера, короткое, официальное, будто его написал человек, у которого вместо крови ходит канцелярский клей: «Доброе утро. Просим связаться по вопросу квартиры Виктора Сергеевича Лаптева. Срок освобождения помещения — до 30 числа».

Андрей моргнул. Сердце на секунду перестало изображать барабанщика из плохой рок-группы и провалилось куда-то в живот. Виктор Сергеевич Лаптев. Отец. Мёртвый уже семь месяцев, но по-прежнему умудряющийся портить утро. Даже не утро — почти смерть.

Он сел на полу, прислонился спиной к дивану и засмеялся. Смех получился короткий, злой, с кашлем. Он представил отца: тот стоит в своей серой рубашке, застёгнутой на все пуговицы, смотрит поверх очков и говорит: «Андрей, серьёзные дела надо решать вовремя». Отец любил слово «вовремя». Вовремя вставать. Вовремя платить. Вовремя молчать. Вовремя понимать, что никому твои чувства не интересны. Он так вовремя прожил всю жизнь, что умер тоже почти аккуратно: в больнице, в среду, после обеда, не доставив никому большого неудобства. Только оставил квартиру, долги по коммунальным платежам, коробки с барахлом и сына, который семь месяцев не мог туда зайти, потому что в коридоре всё ещё висела отцовская куртка.

Андрей поднялся. Не красиво, не как человек, который победил приступ и теперь решил жить. Он поднялся, держась за диван, ругаясь, наступил в кофейную лужу носком и чуть не поскользнулся. Рука постепенно оживала, покалывала тысячей маленьких игл, будто тело решило напоследок напомнить: я ещё здесь, идиот, но ты меня достал.

В ванной зеркало встретило его без сострадания. Зеркала вообще были единственными честными существами в его квартире, поэтому Андрей их не любил. В отражении стоял мужчина тридцати восьми лет с лицом сорокасемилетнего завхоза, которого жизнь застала врасплох в очереди за справкой. Волосы помяты. Под глазами тени. Щетина рыжеватыми пятнами, хотя в юности ему казалось, что он будет благородно темнеть, как актёры в старых фильмах. На щеке красная полоса от молнии пальто. Белая рубашка мятая. Живот выпирает с достоинством государственного учреждения.

— Ну что, красавец, — сказал он зеркалу. — Начинаем новую жизнь?

Зеркало промолчало. Умное.

Вода из крана шла сначала ржавая, потом холодная. Андрей плеснул себе в лицо, долго смотрел, как капли стекают по подбородку, и вдруг почувствовал не страх даже, а странную усталую ясность: если он сейчас вызовет скорую, его, может быть, заберут. Если не вызовет — он пойдёт на работу, потому что в девять тридцать совещание. И самое ужасное было не то, что он мог умереть. Самое ужасное было то, что, даже испугавшись смерти, он всё равно первым делом подумал о совещании.

Он набрал номер скорой, но не нажал вызов. Посмотрел на экран. Стер. Открыл поисковик и ввёл: «онемела левая рука сердце быстро что делать». Поисковик, этот великий доктор человечества, предложил ему инфаркт, инсульт, паническую атаку, остеохондроз, невроз, смерть, банан при нехватке калия и форум, где женщина с ником Лисичка88 писала, что у её мужа было то же самое, а потом оказалось, что это позвоночник, но лучше провериться, потому что сосед умер.

— Спасибо, Лисичка, — сказал Андрей и закрыл страницу.

Он всё-таки записался к врачу. На вечер. Это был компромисс между желанием выжить и необходимостью оставаться идиотом.

К семи утра квартира приобрела вид места, где человек боролся с собой и проиграл по очкам. Кружку он собрал в пакет, кофе вытер старым полотенцем, которое когда-то было белым и мягким, а теперь выглядело как флаг капитуляции. Пальто повесил на стул, потому что до шкафа было далеко не расстоянием, а внутренней организацией. Потом стоял на кухне босиком, пил воду из банки, потому что чистых стаканов не было, и читал сообщение Светы.

«Андрей, завтра надо поговорить. Только без твоего обычного “потом”».

Он хотел ответить что-то лёгкое. Например: «Конечно». Или: «Да, без проблем». Или даже: «Я как раз умираю, может, перенесём?» Но писать Свете про смерть было запрещённым приёмом. Он уже однажды написал ей: «Мне кажется, я скоро сдохну от всего этого», а она ответила: «Андрей, пожалуйста, не используй смерть как способ не обсуждать квартплату». Тогда он обиделся, потом понял, что она права, потом снова обиделся, потому что правота Светы всегда была похожа на укол тупой иглой.

Они развелись год назад. Тихо, без разбитой посуды и песен под окнами. У них даже развод был какой-то бытовой: документы, очередь, женщина в окне, которая жевала жвачку и сказала: «Подпишите здесь». Андрей тогда стоял рядом со Светой и думал, что должен что-то почувствовать. Разрушение. Свободу. Боль. Музыку. Но чувствовал только, что в помещении душно и от его рубашки пахнет чужим шкафом. Света была аккуратная, собранная, с волосами, которые даже в плохие дни выглядели так, будто их кто-то уважал. Она подписала быстро. Андрей расписался с третьей попытки, потому что ручка плохо писала. Вот так закончился их брак: не криком, не изменой, не сценой, а шариковой ручкой с пересохшими чернилами.

Он написал ей: «Хорошо. Давай вечером».

Света ответила почти сразу: «Не вечером. В обед. И не отменяй».

Он усмехнулся. Эта женщина знала его расписание лучше, чем он сам. В его жизни всё отменялось вечером. Вечером у него начиналась усталость, тревога, работа, голова, живот, погода, давление, внезапная необходимость полежать лицом в стену и подумать о том, как много он не сделал.

Он поставил чайник, но забыл включить. Намазал хлеб чем-то, что когда-то было хумусом, понюхал, решил не рисковать и выбросил вместе с хлебом. Потом нашёл в холодильнике банан с чёрными пятнами, съел его над раковиной, как животное, которое стыдится своих привычек, и пошёл одеваться.

Перед выходом телефон снова пискнул. Незнакомый номер. Он прочитал сообщение ещё раз.

«Просим связаться по вопросу квартиры Виктора Сергеевича Лаптева. Срок освобождения помещения — до 30 числа».

До 30 числа оставалось двадцать девять дней.

Двадцать девять дней на то, чтобы зайти в квартиру отца. Разобрать вещи. Выбросить куртку. Найти документы. Поговорить с юристом. Закрыть долги. Подписать бумаги. Сделать всё то, что нормальные люди делают не потому, что у них есть силы, а потому что иначе жизнь начинает делать это за них — грубо, с пенями и чужими людьми в перчатках.

Андрей засунул телефон в карман, открыл дверь и остановился. На коврике лежал рекламный буклет фитнес-клуба. Яркий, блестящий, с улыбающимся мужчиной, у которого пресс выглядел как аккуратно разложенная плитка шоколада. На буклете было написано: «Начни сегодня!»

Андрей поднял его, посмотрел на улыбку человека, который явно никогда не спал в пальто, скомкал буклет и хотел выбросить в мусоропровод, но мусоропровод был на площадке справа, а ему нужно было идти налево к лифту. Он подумал: потом. Положил скомканный буклет на тумбочку у двери и вышел.

Лифт ехал долго. В нём пахло мокрой собакой, дешёвыми духами и утренней ненавистью жильцов друг к другу. На девятом этаже вошёл сосед с мусорным пакетом и лицом человека, который тоже когда-то верил в себя, но потом женился, взял кредит и стал выносить мусор в тапках.

— Доброе, — сказал сосед.

— Угу, — сказал Андрей.

Они смотрели на двери. Две взрослые мужские фигуры, две биографии, два мешка с внутренним хламом, один настоящий мусорный пакет. Андрей вдруг подумал, что вся страна в семь утра выглядит именно так: люди едут вниз в железной коробке, пахнут вчерашним днём и делают вид, что это называется жизнь.

На улице было серо. Не трагически серо, не красиво-петербургски, не кинематографично. Обыкновенно серо, как суп в заводской столовой. Дворник скрёб асфальт с такой злостью, будто пытался стереть город. У подъезда женщина в пуховике ругалась с ребёнком, ребёнок плакал неубедительно, больше из принципа. Такси, которое Андрей вызвал, стояло у мусорных баков. Водитель смотрел на него через зеркало, когда Андрей сел на заднее сиденье.

— На Лесную, да?

— Да.

— Пробки будут.

— Конечно будут, — сказал Андрей. — Было бы странно, если бы хоть что-то сегодня не было.

Водитель хмыкнул. Радио бубнило про курс валют, ремонт дорог и очередное важное совещание людей, которые никогда не сидели в этом такси в семь двадцать утра с онемевшей рукой и разбитой кружкой в пакете. Андрей смотрел в окно на город. Люди шли к остановкам, прижимали к груди сумки, жевали на ходу, курили, щурились, ругались по телефону, тащили детей, кофе, папки, лица. Все куда-то ехали. Все будто знали, зачем. Хотя, если присмотреться, никто не знал. Просто движение было убедительнее, чем правда.

Работа находилась в стеклянном здании, которое Андрей презирал за прозрачность. Стекло обещало честность, лёгкость, современность, а внутри сидели люди, которые врали в таблицах, улыбались на совещаниях и называли усталость «ресурсным состоянием». На входе охранник кивнул ему с таким видом, будто впускал не сотрудника, а очередную единицу офисного кислорода.

— Рано сегодня, Андрей Сергеевич.

— Не спалось, — сказал Андрей.

Это была не ложь. Это была маленькая экономия правды.

В лифте офиса пахло кофе и дорогими куртками. На пятом этаже вошла Алина из отдела продаж. Она была из тех людей, которые даже утром выглядели собранными, как презентация для инвестора. У неё были гладкие волосы, тонкие запястья, стакан кофе с крышкой и лицо человека, который знает, где лежит паспорт.

— Андрей, привет. Ты видел правки от Романа Игоревича?

— Видел, — сказал Андрей.

Он не видел. Конечно, не видел. Ночью он умирал на полу, а правки Романа Игоревича, как и сам Роман Игоревич, могли немного подождать у дверей ада.

— Там надо срочно. Он сегодня злой.

— Он всегда злой.

Алина улыбнулась, но не по-настоящему. В офисе улыбки были как одноразовые бахилы: надел, прошёл, выбросил.

На рабочем месте Андрея ждали монитор, кружка с надписью «Лучший день — сегодня», которую ему подарили на корпоративе, и тринадцать непрочитанных писем. Он сел, открыл почту, и первое письмо было от Романа Игоревича: «Коллеги, по вчерашним материалам ощущение полной потери фокуса. Андрей, прошу к 10:00 дать внятную версию. Не черновик. Не поток сознания. Внятную версию».

Андрей посмотрел на слово «внятную». Оно было хуже мата. Мат хотя бы честный. А «внятную» — это когда тебя бьют линейкой по пальцам и называют это управленческой обратной связью.

Он открыл файл. Слайды расползались перед глазами. Буквы становились то слишком крупными, то слишком маленькими. Левая рука покалывала. В груди сидел старый знакомый комок, который обычно приходил перед совещаниями, разговорами с матерью и любыми попытками заполнить налоговую декларацию. Андрей сделал глоток офисного кофе. Кофе был горячий и бессмысленный.

В девять пятьдесят семь он пошёл в переговорную. Там уже сидели люди. Роман Игоревич стоял у экрана, высокий, сухой, с идеальной бородой и часами, которые стоили как годовая аренда Андреевой уверенности. Он любил говорить тихо. Тихие начальники страшнее крикливых. Крикливый хотя бы показывает, где у него течёт. Тихий сидит сухой, ровный, и ты сам начинаешь думать, что виноват в его разочаровании.

— Андрей, — сказал Роман Игоревич, когда все расселись. — Давайте начнём с вас.

Андрей подключил ноутбук. Экран мигнул. Первый слайд открылся криво: заголовок съехал, картинка растянулась, цифра в таблице стояла не та. Он заметил это сразу. Все заметили. Даже кондиционер, кажется, стал дуть тише.

— Это финальная версия? — спросил Роман Игоревич.

— Это версия после ваших вчерашних правок, — сказал Андрей и тут же понял, что зря. В офисе нельзя произносить слово «ваших» рядом со словом «правок», если ты хочешь дожить до обеда.

Роман Игоревич улыбнулся. Вот этой тонкой улыбкой человека, который нашёл муравья на белой скатерти.

— Моих правок, — повторил он. — Интересная формулировка.

В переговорной стало тепло. Или Андрею стало тепло. Или тело решило: сейчас мы умрём, но сначала вспотеем.

— Я имел в виду, что вчера поздно пришли изменения, и…

— Андрей, — мягко перебил Роман Игоревич, — мы все устаём. У всех есть жизнь. У всех бывают обстоятельства. Но на выходе должен быть результат, а не биография процесса.

Хорошая фраза. «Биография процесса». Её надо было вышить на подушке и подарить каждому человеку, который когда-либо плакал в туалете бизнес-центра.

Андрей хотел сказать: у меня ночью немела рука, я думал, что умру, у меня отец оставил квартиру с долгами, бывшая жена разговаривает со мной как с просроченным платежом, мать пишет «мне нехорошо» так часто, что однажды я не поверю, когда ей действительно будет плохо, а вы, Роман Игоревич, со своей бородой и часами можете засунуть этот слайд себе в прекрасно организованную жизнь. Но он сказал:

— Я поправлю.

— К десяти уже надо было поправить, — сказал Роман Игоревич. — Сейчас мы просто фиксируем, что человек потерял форму.

Человек. Не Андрей. Человек потерял форму. Как будто он был котлетой, которую плохо слепили.

Кто-то опустил глаза. Кто-то сделал вид, что изучает телефон. Алина из продаж смотрела в блокнот. Андрей стоял у экрана и чувствовал, как краснеет шея. Именно шея. Лицо ещё пыталось держаться, а шея уже всё рассказала. В ней была вся его жизнь: детский стыд, отцовское молчание, школьный учитель физкультуры, который называл его «пельменем», Светино усталое «ты опять обещаешь», материнское «ну кто тебя просил лезть», и вот это утро, этот кофе, эта рука, это слово «форма».

— Понял, — сказал Андрей.

— Что именно? — спросил Роман Игоревич.

Вопрос был ловушкой. В таких вопросах нет правильного ответа. Если скажешь много — оправдываешься. Если мало — тупишь. Если честно — увольняешься. Андрей посмотрел на экран, на кривой заголовок, на вытянутую картинку, на всех этих людей, которые сидели в дорогих креслах и делали вид, что обсуждают стратегию, хотя на самом деле присутствовали при маленькой казни одного уставшего человека.

— Что понедельник не задался, — сказал он.

Тишина была короткой, но сочной.

Кто-то прыснул. Не громко, почти беззвучно. Роман Игоревич перестал улыбаться.

— Остроумие оставим для курилки, — сказал он. — Продолжайте.

Андрей продолжил. Он говорил про показатели, аудиторию, воронку, динамику, хотя внутри него вместо мыслей лежала разбитая кружка и плавал старый кофе. Голос дрожал только первые две минуты, потом стал ровным, почти чужим. Он умел так. Всю жизнь умел. Внутри пожар, снаружи мужчина в мятой рубашке объясняет слайд номер семь.

После совещания он вышел в коридор и пошёл в туалет. Кабинки были заняты. В раковине кто-то оставил мыльную пену. Андрей встал перед зеркалом. Офисный свет делал всех людей похожими на подозреваемых. Он открыл кран, подставил руки под воду и вдруг заметил, что пальцы всё ещё слегка дрожат.

Телефон завибрировал.

Света: «В 13:00. Кафе возле твоей работы. Не опаздывай».

Мать: «Ты почему не отвечаешь? Я всю ночь плохо спала».

Незнакомый номер: «Андрей Викторович, просьба не затягивать. По квартире вашего отца есть документы, требующие срочного подписания».

А потом, поверх всех этих сообщений, всплыло новое напоминание. Он забыл, что поставил повтор.

Новая жизнь. День 1.

Андрей посмотрел на экран, потом на своё лицо в зеркале и вдруг почувствовал такую злость, что даже испугался. Не на начальника. Не на Свету. Не на мать. Не на мёртвого отца. На эту фразу. На её наглость. На то, что она каждый раз приходит чистенькая, бодрая, с бантиком, будто не знает, в каком доме живёт.

Он нажал «изменить». Хотел удалить. Палец завис над экраном. Потом он стёр «Новая жизнь. День 1» и написал другое.

Не сдохнуть до вечера.

Сохранил.

И вот это, как ни странно, прозвучало честнее всего, что он говорил себе за последние годы.

В обед он пришёл в кафе на семь минут раньше. Не потому, что стал ответственным, а потому что после утреннего унижения в офисе не мог сидеть за столом. Кафе называлось «Мята», хотя пахло там жареным маслом, мокрыми куртками и человеком, который только что разогрел рыбу в общей микроволновке. Андрей сел у окна. Заказал чёрный чай. Официантка спросила, будет ли он что-то есть. Он сказал: «Потом». Сам услышал это слово и поморщился.

Света вошла ровно в тринадцать. В бежевом пальто, с папкой в руке, с лицом женщины, которая долго училась не спасать. Она увидела его, кивнула и подошла. Не поцеловала в щёку. Они давно перешли в категорию людей, которым поцелуй в щёку кажется лишней бюрократией.

— Ты плохо выглядишь, — сказала она, садясь.

— Спасибо. Я старался.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Ночью почти умер. Но неудачно.

Света посмотрела на него устало. Не испуганно, не нежно, а именно устало. Как смотрят на человека, который опять достал из кармана свою любимую сломанную игрушку.

— Андрей.

— Что?

— Не начинай.

Он хотел обидеться. Уже почти начал. Внутри даже поднялся маленький адвокат с портфелем: «Уважаемый суд, мой подзащитный действительно ночью испытал приступ, имеет право на сочувствие и горячий суп». Но Света открыла папку, и адвокат сел.

— Я говорила с юристом, — сказала она. — По квартире твоего отца всё хуже, чем ты думал.

— Я не думал.

— Вот именно.

Он усмехнулся, но Света не улыбнулась. Она достала листы. Квитанции. Уведомления. Какие-то копии. Слова прыгали: долг, срок, наследство, освобождение, задолженность, имущество.

— Там накопились платежи, — сказала она. — Плюс спор по помещению. Я не буду сейчас объяснять всё вместо специалиста. Тебе надо поехать туда, найти документы, подписать доверенность или самому заниматься. Но у тебя месяц. Даже меньше.

— Почему ты этим занимаешься?

— Потому что половина писем почему-то приходила на старый адрес, где я ещё числюсь в каких-то документах. Потому что твой отец когда-то вписал меня в контактные данные. Потому что ты семь месяцев не открывал почту. Выбирай любую причину, все мерзкие.

Андрей смотрел на её руки. У Светы были тонкие пальцы, короткие ногти без лака. Когда они жили вместе, он любил, как она держит кружку двумя руками. Ему казалось это домашним, почти детским. Потом эти же руки собирали её вещи в коробки. Тоже двумя руками. Аккуратно. Без истерики. Она вообще уходила из его жизни так, будто наводила порядок в шкафу: больно, но логично.

— Мне тяжело туда ехать, — сказал он.