Фотоателье ненаступивших дней
- -
- 100%
- +
— Что?
— Ничего.
— Ты знаешь это место?
— Нет.
— Врёшь.
— Я здесь с девяносто девятого. До ремонта там был склад.
— Какой склад?
— Закрытый.
— Чей?
— Закрытый склад, — повторил Арсен. — Люди любят лишние вопросы, пока ответы не начинают касаться их лично.
— Очень содержательно.
— Бесплатно.
Он ушёл. Илья добрался домой к девяти. По дороге купил пельмени, хлеб и две банки пива, хотя пить не собирался. В квартире снял куртку, положил ключ на стол и долго смотрел на него. Ключ выглядел обычным. Ржавчина, царапины, выцветшая бирка. Он достал визитку.
Надпись исчезла. На обороте ничего не было. Илья протёр карточку пальцем. Бумага оставалась сухой. Он включил верхний свет, поднёс к лампе. Пусто.
— Хорошо, — сказал он. — Отлично.
Он сфотографировал визитку. Телефон сохранил изображение без проблем. Пельмени разварились, потому что он забыл про кастрюлю. Несколько лопнули и плавали в мутной воде, выпустив мясо. Илья выловил их ложкой, положил в тарелку, добавил сметану. Ел стоя возле раковины.
В половине одиннадцатого открыл ноутбук и нашёл технический паспорт здания в городском архиве. План совпадал с планом Тамары Викторовны. Стена, лестница, никаких комнат. Он поискал название. «Фотоателье Мечта город». Результатов было слишком много: свадебные студии, детские фотографы, салоны печати, магазин рамок в другом районе. Добавил адрес.
Ничего. Добавил старое название улицы. Один результат. Скан газеты за 1978 год. Страница объявлений. В нижнем углу:
Фотоателье «Мечта» временно не принимает заказы по техническим причинам. За готовыми снимками обращаться в районный комбинат бытового обслуживания.
Ниже стояла дата. Ателье закрылось сорок восемь лет назад.
Илья увеличил объявление. Возле текста была маленькая фотография фасада. Изображение зернистое, но вывеску можно разобрать. Вход со стороны улицы. Два окна. Над дверью — «Мечта».
Он вышел на панорамы и открыл старые фотографии района. Там, где сейчас находились аптека, мастерская и «Точный кадр», раньше стояло отдельное двухэтажное здание с фотоателье на первом этаже. Потом фасад перестроили, помещения объединили, вход заложили. Значит, комната могла существовать. Не могла быть такой большой, но могла существовать. Это успокоило его на несколько минут. Он открыл банку пива.
В 23:17 пришло сообщение от Тамары Викторовны: «Завтра собственник придет в 11. Дверь не трогать. Ключи не брать. Я пересчитала». Через минуту: «Ключ с биркой ФОТ у вас?»
Илья посмотрел на ключ. Написал: «Случайно положил в карман». Ответ появился сразу: «Утром вернуть». Он поставил банку на стол. Пиво было тёплым и горьким. Вторую открывать не стал.
Ночью ему снилась очередь. Люди сидели вдоль стены, держа фотографии. У каждого вместо лица было белое пятно. Илья вызывал их по фамилиям, но фамилии повторялись. Все назывались одинаково. Утром он проснулся в шесть сорок, хотя будильник стоял на восемь. Ключ лежал под подушкой.
Илья сел. Он точно оставлял его на кухонном столе рядом с ноутбуком. Встал, прошёл на кухню. Визитка лежала там, где он её бросил. На обороте снова появилась надпись:
СЕГОДНЯ, 19:30.
Ниже мелко:
ОДЕЖДА — ЛЮБАЯ. ЛИЦО — СВОЁ.
Илья перевернул карточку. Чернила проступили сквозь бумагу и были видны с лицевой стороны. Он положил её в ящик, сверху придавил пачкой счетов. На работу пришёл в девять сорок. Тамара Викторовна уже ждала возле двери.
— Ключ.
Он отдал. Она пересчитала связку, нашла нужный, сняла бирку «ФОТ» и сунула ключ в карман пальто.
— Собственник будет через час.
— А зачем бирку сняли?
— Чтобы никто не перепутал.
— Теперь как раз перепутают.
— Я знаю, какой он.
Коля восстанавливал фон. Конструкция стояла криво. Серое полотно пошло волной, и любого человека на его фоне можно было принять за пассажира тонущего корабля.
— Это не годится, — сказал Илья.
— Я с девяти делаю.
— Поэтому и не годится.
— Хочешь сам?
— Хочу новый фон.
— Хотеть не запрещено.
Первой клиенткой стала девочка на загранпаспорт. Она плакала ещё до того, как села. Мать держала её за подбородок, отец звенел погремушкой возле объектива, Илья сделал двадцать три кадра. На девятнадцатом ребёнок перестал кричать и посмотрел в камеру с таким презрением, будто понимал назначение документа и уже не одобрял поездку. В одиннадцать пришёл собственник.
Его звали Олег Павлович. Он носил синюю куртку без рукавов поверх пиджака, ботинки с квадратными носами и выражение человека, которому все помещения должны деньги. С ним был техник — молчаливый мужчина с лазерной рулеткой. Тамара Викторовна отвела их за фон.
— Вот.
Олег Павлович посмотрел на серую дверь.
— И что?
— Её нет на плане.
— Раз нет, значит, закрыть.
— Там вода.
Техник присел, потрогал дерево.
— Сухо.
Пятно исчезло. Дверь была совершенно сухой. Даже нижний край, который вчера почернел от влаги, теперь выглядел пыльным и старым.
— Вчера текло, — сказал Илья.
Олег Павлович посмотрел на него.
— Сегодня не течёт.
— Логично.
— Не надо мне тут.
Он попробовал ручку. Заперто.
— Ключ есть?
Тамара Викторовна достала длинный ключ. Он не вошёл в замок. Она повернула его другой стороной. Попробовала ещё раз.
— Не подходит.
Илья взял ключ. Тот действительно не входил. Бородка была другой. Не овальная, а ступенчатая. Ржавчина, бирка снята. Похожий ключ, но не тот.
— Вы подменили? — спросила Тамара Викторовна.
— Когда?
— Не знаю. Ночью.
— Я прихожу к вам ночью менять ключи?
— От вас всего можно ждать.
Олег Павлович постучал по двери.
— Замуровать.
— А посмотреть, что внутри? — спросил Илья.
— Зачем?
— Помещение.
— Моё?
— По документам его нет.
— Тогда ничьё. Ничейное помещение приносит одни проблемы.
Техник измерил стену, записал цифры.
— Завтра ребят пришлю, — сказал собственник. — Пеноблок, раствор. Фон обратно. До проверки успеем.
— Там старое оборудование, — сказал Илья.
— Откуда знаете?
Он не ответил сразу. Тамара Викторовна посмотрела на него.
— Вы открывали.
— Дверь была незаперта.
— Она заперта.
— Вчера была открыта.
— Вы только что сказали, что нашли ключ в кармане.
— Нашёл после того, как открыл.
— Илья Алексеевич, вы сейчас сами слышите, что говорите?
Олег Павлович потерял интерес.
— Всё вынести на мусор. Если антиквариат — можете себе забрать. Только акт подпишите, что претензий нет.
— Когда откроете?
— Завтра.
— Чем?
— Ломом.
Он ушёл вместе с техником. Тамара Викторовна дождалась, пока стеклянная дверь закроется.
— Что там?
— Фотоателье.
— Я слышала. Какое?
— Старое.
— Не издевайтесь.
— Камера. Фоны. Проявочная.
— Деньги?
— Не искал.
— Конечно, не искал.
— Тамара Викторовна, оно больше, чем должно быть.
— Все помещения кажутся больше, когда за них не платишь аренду.
Она подошла ближе.
— Вы туда больше не полезете.
— Завтра всё выбросят.
— И правильно.
— Почему?
— Потому что у меня в пятницу проверка, а у вас после похорон голова работает неизвестно как.
Илья почувствовал, как в груди что-то коротко сжалось. Не боль. Скорее удар изнутри, которому не хватило места.
— При чём здесь похороны?
— При том, что нормальный человек не лазит ночью по замурованным комнатам.
— Нормальный человек у вас фотографии называет «мужик один».
— Не переводите на Колю.
— Я не перевожу.
— Возьмите выходной.
— Не надо.
— Надо. Съездите к отцу в квартиру. Разберите вещи.
— Не ваше дело.
— Моё дело, когда вы приходите сюда и начинаете видеть комнаты.
Она сразу пожалела о последней фразе, но не извинилась. Тамара Викторовна вообще считала извинение формой возврата денег.
— Комната есть, — сказал Илья.
— Хорошо. Есть. Завтра её не будет.
Она ушла к кассе. До вечера Илья фотографировал людей.
Мужчину на разрешение для оружия. Девушку на студенческий. Двух братьев на визы. Женщину, которая просила сделать ей глаза «более открытыми, но естественно». Подростка с прыщом на переносице. Трёхлетнего мальчика, отказавшегося снимать ковбойскую шляпу.
Он работал точно. Подбородок, плечи, взгляд. Проверял размеры. Печатал. Резал. Брал оплату. Отвечал на одни и те же вопросы.
Весь день за серым фоном было тихо. В 18:50 Тамара Викторовна ушла раньше. Ей нужно было в налоговую забрать письмо, которого она боялась уже неделю.
— Закроете, — сказала она. — Без приключений.
— Постараюсь скучно.
— Ключа всё равно нет.
Она похлопала по карману, где лежала связка. Илья дождался, пока уйдёт Коля. Потом закрыл входную дверь изнутри и опустил жалюзи. На часах было 19:12. Он отодвинул фон. Длинный ключ торчал в замке.
Тот самый. С овальной бородкой и выцветшей биркой «ФОТ». Илья вытащил его. Осмотрел. В кармане Тамары Викторовны остался другой ключ. Этот либо вернулся сам, либо никогда не уходил.
— Начинается, — сказал он.
Открыл дверь. Коридор был освещён. Лампы под потолком горели через одну. В конце виднелась вывеска «Мечта». Илья вошёл в зал в 19:26.
Студийные лампы уже были включены. Возле белой метки стоял стул. Вчера его там не было. Обычный деревянный, с прямой спинкой. На стойке лежала карточка.
ИЛЬЯ АЛЕКСЕЕВИЧ СОКОЛОВ.
ПОРТРЕТ.
19:30.
Он посмотрел на часы. 19:28.
— Нет.
Фотоаппарат тихо зажужжал. Илья подошёл к стойке, перевернул карточку. На обороте:
ОПЛАТА ПОСЛЕ ПРОЯВКИ.
— Я ничего не заказывал.
В проявочной зажглась красная лампа. Фотоаппарат щёлкнул пустым затвором. 19:29.
Илья мог уйти. Дверь оставалась открытой. Коридор был свободен. Через минуту он мог стоять в «Точном кадре», выключать компьютер, писать Лене, что приедет. Завтра рабочие сломали бы дверь, вынесли камеру и заложили проход. Вечером он разогрел бы ужин. Через неделю забыл бы детали. Через месяц убедил себя, что лампы имели запасное питание, ключ перепутала Тамара Викторовна, помещение просто неправильно нанесено на план.
Он посмотрел на пустую рамку с табличкой «Следующий». Потом сел на стул. Дерево оказалось тёплым. Илья поставил ноги на белые отметки. Поправил рубашку. Сразу рассердился на себя за это движение и снова помял воротник. В объективе отражалась маленькая точка света.
Из боковой стойки выдвинулся металлический рычаг. Сам. Медленно, с сухим скрежетом. Лампы стали ярче. Илья поднялся. Ремень на камере натянулся. Где-то внутри заработал механизм.
Он сел обратно. На стойке вспыхнула маленькая красная лампочка. До этого её не было. Илья смотрел в объектив.
Он знал правила хорошего снимка. Спина ровно. Плечи свободно. Подбородок чуть ниже. Глаза прямо. Рот закрыт. Выражение нейтральное.
Но сейчас не получалось нейтрального выражения. Внутри было слишком много лица. Лампа мигнула. Фотоаппарат сработал без электричества.
Глава 4. Снимок, которого не было
Вспышка ударила Илью в глаза, и несколько секунд он видел только белое пятно с красной каймой. Оно висело в темноте, куда бы он ни повернул голову. Так бывало после сотен рабочих снимков, если случайно посмотреть на лампу. Ничего мистического. Сетчатка получила слишком много света и теперь мстила. Фотоаппарат зажужжал.
Илья сидел на тёплом деревянном стуле и слушал, как внутри старого корпуса проворачиваются шестерёнки. Звук был неправильный. Такой аппарат не мог печатать фотографии. В него вставляли пластину или кассету, потом несли материал в проявочную, возились с растворами и температурой, следили за временем. Здесь же что-то щёлкало, тянуло и постукивало, как в дешёвом автомате моментальной печати. Из нижней части камеры показался белый край.
Сначала на сантиметр. Потом ещё. Илья встал. Фотография выползала медленно, без всякого уважения к тому, что происходило. Можно было представить, что камера устала и теперь нехотя высовывает язык. Он не прикоснулся к снимку, пока тот не вышел полностью и не упал на пол изображением вниз. Аппарат замолчал.
Лампы погасли. В фотоателье осталась только зелёная лампа на стойке и красный свет из проявочной. В этом освещении кожа на руках Ильи казалась чужой, серо-красной, уже снятой с кого-то другого. Он наклонился. Фотография была больше стандартной — примерно двадцать на тридцать, плотная, тяжёлая, без белых полей. Обратная сторона чистая. Ни марки бумаги, ни номера заказа, ни случайного отпечатка пальца.
Илья поднял её за край. На изображении пока ничего не было. Только молочно-серая поверхность, как у фотобумаги, которую рано вынули из раствора. Потом в центре проступило тёмное пятно. Илья подошёл к зелёной лампе.
Пятно медленно распадалось на линии. Сначала появились вертикали: окно, край шкафа, дверной косяк. Потом светлый прямоугольник стены. Тёмный стол. Человеческое плечо. Проявление шло прямо у него в руках.
Он видел это раньше, в детстве, когда отец водил его в фотокружок при Доме культуры. Бумагу опускали в ванночку, и пустота начинала вспоминать, что на ней было. Сначала тени, затем лица, потом мелочи. В этом и заключалась вся дешёвая магия фотографии: человек заранее знал, что изображение существует, но всё равно смотрел, как оно возникает, будто его создавали прямо сейчас. Здесь ванночки не было. Запаха проявителя тоже. На снимке появился мужчина.
Илья узнал себя сразу и не сразу. В первую секунду подумал: похожий человек. Потом увидел левую бровь, которая поднималась выше правой, когда он был доволен собой. Увидел маленький шрам возле виска, оставшийся после школьной драки, в которой он больше кричал, чем дрался. Увидел руки — свои, длинные, с обкусанной кожей возле большого пальца. Но мужчина на фотографии выглядел лучше.
Не красивее. Так было бы проще. Он выглядел так, будто имел право находиться в комнате, где стоял.
На нём была светлая рубашка с закатанными рукавами. Не новая, не дорогая, просто хорошо сидящая. Волосы чуть длиннее, чем сейчас. Щетина аккуратная, а не вечерняя. На лице усталость человека, который сделал много нужного, а не много одинакового. Илья на снимке стоял возле книжного шкафа. На полках были книги.
Он поднёс фотографию ближе к лампе. На корешках повторялась фамилия:
Соколов.
И ещё раз:
Илья Соколов.
Названий было не разобрать. Только отдельные слова: «ночь», «живые», «время», «никто». Обложки разного цвета, формата, толщины. Не одна случайно изданная книга, которой человек потом мучает всех знакомых, а целая полка. Настоящая писательская полка, почти неприличная. Илья почувствовал, как внутри поднимается тёплая, мерзкая радость. Он оглянулся на пустой зал, будто кто-то мог заметить.
— Дешёво, — сказал он. — Очень дешёво.
На фотографии продолжали появляться детали. Большое окно выходило на город. Этаж высокий, возможно двенадцатый или пятнадцатый. Стекло отражало вечернее небо. На подоконнике стояли две чашки, одна с трещиной на ручке. Возле стены — письменный стол, заваленный листами. Не декоративный стол из мебельного каталога, а рабочий: кабели, ручки, кружка с засохшим кофе, раскрытый ноутбук.
На экране ноутбука был текст. Илья приблизил фотографию почти к лицу, но буквы расплывались. Видна только верхняя строка:
Глава 17.
Он усмехнулся. Даже выдуманная версия его жизни знала, что тридцать восемь страниц — это ещё не роман. Справа появилась женщина. Она стояла чуть позади Ильи, обняв его одной рукой за пояс. Лицо было повёрнуто к камере, волосы собраны небрежно, на ней — тёмное платье и тонкая цепочка на шее. Лена.
Не та Лена, которая три недели назад стояла возле крематория в старом сером пальто и говорила про коробки. Эта выглядела старше сегодняшней и моложе их расставания. Такое возможно только на хороших фотографиях и в плохой памяти. Возле глаз появились морщины. Волосы стали короче. Левая рука лежала у него на животе так естественно, будто делала это тысячу раз. На безымянном пальце — кольцо.
Илья долго смотрел на него. Кольцо было простое, серебристое. Никакого камня. Он почему-то сразу понял: Лена выбрала бы именно такое и потом всем рассказывала, что дорогие кольца — мещанство, хотя на самом деле ей просто нравились простые. Его собственная рука была спрятана за книгой. Кольца не видно.
— Удобно, — сказал он.
Голос прозвучал тихо.
Он хотел найти ошибку. Камера могла собрать изображение из его телефона, социальных сетей, старых фотографий. Лицо Лены — из галереи. Отца — оттуда же. Книги дорисовать. Квартиру взять из рекламы. Сейчас любой школьник на бесплатном сервисе делал изображения, где сидел рядом с президентом, летал на драконе или имел пресс вместо живота.
Но у камеры не было ни экрана, ни сети, ни электричества. И всё равно должен был быть трюк. Трюк всегда существовал. Просто иногда человек недостаточно хорошо понимал устройство. На фотографии проявился третий человек.
Он сидел в глубине комнаты за столом, боком к камере. Перед ним лежала газета. На носу очки. Домашняя клетчатая рубашка, которую Илья узнал по дырке на локте раньше, чем лицо. Отец. Илья перестал дышать.
Изображение ещё не набрало контраст, поэтому отец казался бледным, слегка прозрачным. Но лицо уже было его. С тяжёлыми веками, большим носом и седыми волосами, которые он расчёсывал назад, хотя спереди расчёсывать было почти нечего. На столе стояла синяя кружка с белой надписью «Лучший строитель». Отец никогда не был строителем. Кружку подарили на работе по ошибке, и он пользовался ею пятнадцать лет, потому что надпись раздражала Илью. Отец на снимке не смотрел в камеру.
Он читал. Живой человек занят своим делом. Самая убедительная подробность.
Если бы камера хотела обмануть Илью красиво, отец стоял бы рядом, положив руку ему на плечо. Улыбался. Гордился. Возможно, держал одну из книг сына. Но он сидел в стороне, в старой рубашке, читал газету и, судя по положению рта, был чем-то недоволен. Так он выглядел почти каждый день своей жизни.
Илья провёл большим пальцем по лицу на фотографии. Бумага была сухая и холодная. Он вспомнил отца в больнице.
Не последнюю ночь — туда память не шла. Предыдущий день. Отец лежал на высокой кровати, укрытый до груди. На тумбочке стояла бутылка воды. Илья принёс апельсины, хотя отец уже почти не ел, и долго перекладывал их из пакета в пластиковую миску, лишь бы не смотреть на его руки.
— Как работа? — спросил отец.
— Нормально.
— Пишешь?
— Когда успеваю.
— Значит, не пишешь.
— Тебе сейчас обязательно?
— А когда ещё?
Илья сказал, что зайдёт завтра. Не зашёл. Позвонили утром. На фотографии отец был жив и не знал ничего об этой больнице. Возможно, больницы в той жизни вообще не существовало. Возможно, там он умер бы позже, умнее и удобнее для сына. В проявочной капнула вода.
Илья вздрогнул и чуть не выронил снимок. Он положил фотографию на стойку, отступил, посмотрел издалека.
Композиция была слишком правильной. Он и Лена на переднем плане, отец сзади, книги, квартира, вечернее окно. Всё, что Илья когда-то хотел, аккуратно поместилось в один кадр. Даже желания у него оказались стандартными. Успех. Женщина. Живой отец. Хорошая недвижимость.
Ни яхты. Ни Нобелевской премии. Ни голых актрис в ванной. Он мечтал скромно и всё равно ничего не получил. На краю фотографии проступила ещё одна деталь: рамка на стене. В ней висел журнальный портрет Ильи. Под портретом крупный заголовок, который можно было разобрать:
«ГЛАВНЫЙ РУССКИЙ РОМАНИСТ ПОКОЛЕНИЯ»
Илья рассмеялся. Смех получился коротким и неприятным.
— Ну конечно.
Вот оно. Вот где камера переборщила. Не просто писатель. Не просто книги. Обязательно главный. Обычной удачи ему было мало даже в фантазии. Ему требовалось, чтобы остальные знали своё место.
Он наклонился к снимку. В журнальной рамке Илья был в чёрной водолазке. Он ненавидел водолазки. В них голова выглядела насаженной на туловище.
— Плохая работа, — сказал он камере.
Аппарат молчал. Илья достал телефон и сфотографировал снимок. На экране появилось белое поле. Он попробовал ещё раз, изменив угол. Белое поле. Включил вспышку. Белое поле с ярким пятном.
Он положил фотографию на стол, навёл камеру так, чтобы в кадр вошли лампа, стойка и часть снимка. Всё вокруг отобразилось. На месте фотографии лежал пустой белый прямоугольник. Илья открыл галерею. Три изображения. На каждом — стол и белое пятно.
Он снял видео. На экране фотография снова исчезла, хотя в реальности лежала перед объективом.
— Старый фокус, — сказал он.
Никакого старого фокуса он не знал. Илья взял снимок и направился к выходу. На стойке что-то щёлкнуло. Кассовый аппарат ожил. Круглые клавиши сами опустились одна за другой. Внутри зазвенел механизм. Из узкой щели выползла бумажная лента.
Илья остановился. Аппарат напечатал чек и отрезал его. На бумаге было несколько строк:
ФОТОАТЕЛЬЕ «МЕЧТА»
ПОРТРЕТ ЖЕЛАЕМОГО — 1
ПРОЯВКА — ВЫПОЛНЕНА
К ОПЛАТЕ: НЕ ОПРЕДЕЛЕНО
Ниже:
ПРАВИЛА ПОЛУЧАТЕЛЬ УЗНАЕТ ПОСЛЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ.
— Нет.
Илья выдернул чек. Бумага была тёплой.
— Сначала правила.
Кассовый аппарат не ответил. У него был разум продавца: после оплаты претензии не принимаются. Илья смял чек и бросил на стойку. Потом передумал, разгладил и сунул в карман. Пусть будет. У человека должно оставаться доказательство, что он не сошёл с ума бесплатно. Когда он вошёл в коридор, за спиной погасла зелёная лампа.
Дверь фотоателье закрылась сама. Илья не обернулся. В «Точном кадре» часы показывали 19:34. Он достал телефон. На телефоне было 20:11.
Настенные часы отставали или телефон спешил. Илья проверил компьютер. 20:11. На кассовом аппарате — 20:11. Только часы над входом показывали 19:34, и секундная стрелка не двигалась. Он снял их со стены, вынул батарейку, вставил обратно. Стрелка дёрнулась и пошла.
20:12. Илья посмотрел на фотографию. Она не изменилась. Лена обнимала его. Отец читал газету. На полке стояли книги. Он включил рабочий компьютер и запустил сканер.
Старый планшетный «Эпсон» гудел так громко, будто внутри работала стиральная машина. Илья положил снимок изображением вниз, закрыл крышку и нажал «Предпросмотр». Лампа двинулась. На мониторе появился серый прямоугольник. Не белый — серый, с шумом, мелкими точками и царапинами, как пустой скан. Он увеличил контраст. Ничего.
Поменял режим с цветного на чёрно-белый. Ничего. Положил рядом обычную фотографию мужчины с разбитой губой и запустил скан снова. Мужчина появился. Рядом с ним — пустое серое место. Илья открыл крышку. Оба снимка лежали рядом.
— Значит, не свет, — сказал он.
Ему стало легче от того, что он произнёс техническую фразу. Техническая фраза всегда делала мир терпимее. Если определить тип неисправности, проблема уже не выглядит проклятием. Она становится заявкой в сервис. Он попробовал копировальный аппарат. Вышел белый лист. Сканирование через телефон.
Белый экран. Профессиональная камера со штатива. На дисплее снимок был виден до нажатия кнопки. После спуска — исчезал. Илья посмотрел на сохранённый файл. На столе лежала обычная фотография мужчины с разбитой губой. Рядом — ничего.
Сама бумага тоже исчезла. Он поднял снимок в воздух и сделал фотографию снова. В сохранённом изображении его рука держала пустоту. Пальцы были сжаты так, словно он показывал размер рыбы. Илья сел.
Ему захотелось позвонить кому-нибудь. Не Лене. Не Тамаре Викторовне. Арсену, возможно. Сказать: приходи, смотри. Потом услышать, что Арсен видит обычную фотографию или не видит вообще ничего. Любой вариант был плохим.
Он достал визитку фотоателье. На обороте появилась новая надпись:
СНИМОК ПРИНАДЛЕЖИТ ТОЛЬКО СНЯТОМУ.
Ниже, другим почерком:
НЕ ПОКАЗЫВАЙТЕ ТЕМ, КОГО ХОТИТЕ СОХРАНИТЬ.
— Очень своевременно.
Он сунул визитку обратно в карман. Фотография лежала на столе. Лена на ней смотрела прямо на Илью. Когда он стоял слева, взгляд казался направленным влево. Перешёл вправо — глаза не последовали за ним. Обычный портретный эффект. Мона Лиза для людей с ипотекой.
И всё-таки что-то изменилось. Отец опустил газету. Совсем немного. Теперь были видны глаза. Илья замер.
Он помнил снимок точно. Отец смотрел вниз, в страницу. Сейчас его взгляд был направлен в сторону сына на фотографии. Не на Илью, стоящего возле стола. На другого Илью. Того, который написал книги.