Фотоателье ненаступивших дней

Глава 5. Два дня спустя

Отец стоял возле кровати в домашних брюках и клетчатой рубашке с дыркой на локте. В правой руке держал кружку «Лучший строитель». В левой — телефон Ильи. Живой отец выглядел раздражённым, плохо выспавшимся и совершенно не подготовленным к собственному воскрешению.

— Какое интервью? — спросил Илья.

— Твоё. Если ты опять не отменил.

Голос был настоящий. Не похожий, не собранный из обрывков памяти. В нём хрипело горло, посвистывал нос, а последняя гласная всегда слегка проваливалась, будто отец экономил воздух. Илья знал этот голос всю жизнь и только сейчас понял, насколько плохо его помнил. Он сел.

Комната была не его. Большая спальня, низкая кровать, светлые стены. Возле окна стояло кресло, заваленное одеждой. На прикроватной тумбочке лежали часы, очки, книга с загнутой страницей и упаковка таблеток от изжоги. Никакой волшебной чистоты. На полу валялся носок. В углу стоял увлажнитель с красным огоньком, сообщавшим, что вода закончилась и хозяину снова плевать.

Отец поставил кружку на тумбочку.

— Ты чего на меня смотришь?

Илья хотел сказать: потому что ты умер. Три недели назад. В больнице. Я не приехал. Ты лежал в гробу в синем костюме, который терпеть не мог, и двоюродный брат Миша сказал, что ты хотя бы не мучился долго. Вместо этого спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Утром?

— Вообще.

— Вообще я старый. Утром ещё и злой.

Отец бросил телефон на кровать.

— Лена велела тебя разбудить. Сама в душе.

Из ванной доносилась вода. Илья поднял руку и потрогал отца за запястье. Кожа была тёплой. Под пальцами бился пульс. Отец посмотрел на его руку.

— Ты что делаешь?

— Ничего.

— Тогда делай это без меня.

Он выдернул запястье. Илья засмеялся. Не потому что было смешно. Смех вышел сам, неровный, почти больной. Отец отступил на полшага.

— Ты вчера пил?

— Нет.

— Тогда хуже.

Он вышел, оставив дверь открытой. Илья сидел на кровати и смотрел в коридор. Отец прошёл мимо зеркала, исчез за углом, хлопнул дверцей шкафа. Потом выругался из-за пакета, который кто-то положил не туда. Всё было правильно. Не красиво. Правильно.

Телефон на кровати завибрировал. На экране появилось сообщение:

Анна, пресс-служба издательства: «Илья, доброе утро. Машина будет в 10:15. Журналист уже подтвердил. После интервью сразу едем на запись подкаста. Вечером встреча с читателями, начало в 19:00».

Ниже висело двенадцать непрочитанных сообщений. Илья разблокировал телефон отпечатком пальца. Устройство приняло его сразу. На заставке была фотография: он, Лена и отец сидели за столом на летней веранде. Лена щурилась от солнца. Отец держал шампур. Илья смотрел в сторону, будто даже для семейного снимка считал себя слишком интересным.

Он открыл календарь. День был забит цветными прямоугольниками. 11:00 — интервью журналу «Контекст». 13:00 — подкаст «Большой текст». 15:30 — согласование обложки иностранного издания. 17:00 — созвон со сценаристами. 19:00 — встреча с читателями.

21:30 — ужин с Марком. Илья не знал ни Анну, ни «Контекст», ни Марка. Не знал, какую книгу будут обсуждать читатели и что за сценаристы ждут его в пять. Зато в углу календаря стояла обычная запись:

Купить отцу батарейки в тонометр.

Он открыл переписку с Леной. Последнее сообщение было отправлено ночью: «Ты опять уснул с фотографией под подушкой. Это уже диагноз». Илья перевернул подушку. Фотографии не было.

Он сорвал наволочку, провёл рукой между матрасом и спинкой кровати, заглянул под тумбочку. Пусто. Из ванной вышла Лена. Волосы мокрые, на плечах полотенце, на ней длинная футболка с выцветшей надписью. Она увидела разорванную постель.

— Что ищешь?

Илья выпрямился. Настоящая. Или настолько убедительная, что разница становилась технической. Лена была старше той, которую он помнил из совместной жизни, и мягче вчерашней. Возле глаз появились мелкие морщины. На подбородке — маленький красный след, вероятно от прыща. Она не была подготовлена к кадру, поэтому выглядела лучше фотографии.

— Ничего.

— Это видно.

Она сняла полотенце, подошла к шкафу и начала выбирать одежду. Не обняла его, не бросилась рассказывать, как счастлива. Просто двигалась по спальне так, будто делала это много лет.

— Папа тебя разбудил?

Слово «папа» ударило сильнее, чем голос отца.

— Да.

— Зря я его попросила. Теперь будет ходить довольный, что без него ты пропустил бы собственную карьеру.

— Он здесь живёт?

Лена обернулась.

— Кто?

— Отец.

— Сегодня — да. После врача останется ещё на ночь. Ты сам настоял.

Она подошла ближе и приложила ладонь к его лбу.

— Температуры нет.

Илья поймал её руку. Лена не удивилась. Только провела большим пальцем по его щеке.

— Плохо спал?

— Не знаю.

— Ты вчера был странный.

— В каком смысле?

— Долго смотрел на старые фотографии. Потом сказал, что хотел бы проснуться в своей жизни и впервые её увидеть.

— Я так сказал?

— Да. Очень литературно. Я чуть не блеванула.

Она наклонилась и коротко поцеловала его. Илья не успел ответить. Лена уже отстранилась, достала из шкафа брюки и стала одеваться. Ему хотелось снова схватить её, прижать к себе, спросить, как они прожили эти десять лет, когда поженились, кто первым вернулся, есть ли у них ребёнок. Но хватать собственную жену в собственной спальне с вопросом, откуда она взялась, было бы плохим началом идеальной жизни.

— А ребёнок? — спросил он.

Лена замерла одной ногой в брюках.

— Какой?

— Наш.

Она медленно натянула вторую штанину.

— Илья, не смешно.

Значит, рисунок на фотографии ничего не доказывал.

— Я спросонья.

— У нас нет ребёнка. Ты сегодня точно никуда не пойдёшь без кофе.

Она вышла. Илья взял телефон и открыл галерею. Тысячи снимков. Презентации, аэропорты, гостиницы, книги, лица. Он листал быстро, пытаясь найти происхождение собственной жизни.

На одной фотографии Илья стоял на сцене перед огромным экраном. На другой подписывал книги. Потом Париж, Берлин, Казань, Владивосток. Отельный завтрак. Лена в самолёте. Отец возле гаража. Отец в больничном коридоре, но стоящий на своих ногах и сердитый. Лена на пляже. Илья с известными людьми, которых он узнавал, но не знал лично.

Было много селфи. В основном плохих. Выдуманная жизнь не спасла его от привычки снимать себя снизу. Он нашёл свадьбу.

Небольшой зал. Лена в простом светлом платье. Отец в костюме. Сам Илья без галстука, уже немного пьяный и счастливый так откровенно, что захотелось отвернуться. Дата — восемь лет назад. То есть они расстались, потом сошлись. Как именно — неизвестно.

Он открыл фотографии за тот месяц. Ресторан, поездка, подпись договора с издательством. Несколько снимков рукописи. На одном крупным планом была первая страница романа. Илья увеличил изображение. Название: «Пустые комнаты». Первая строка: «Отец умер в среду, хотя всю жизнь терпеть не мог середину недели».

Илья прочитал абзац. Потом второй. Текст был хорошим. Не великолепным, не таким, каким хочется хвастаться перед умершими. Но живым. С точными деталями, с раздражением, которое не пытались выдать за мудрость. Илья слышал собственный голос и не мог вспомнить ни одной минуты, когда писал эти слова.

Он пролистал дальше. В галерее были сотни фотографий страниц с правками, скриншоты редакторских замечаний, переписки. Значит, книги не возникли готовыми. Он их писал. Ссорился из-за обложек. Менял финалы. Отправлял файлы ночью. Просто не помнил ничего.

От этого стало страшнее. Если бы камера подарила ему славу без труда, можно было бы презирать подделку. Но жизнь имела прошлое. Подробное, изношенное, зафиксированное. Только внутри Ильи этого прошлого не было. На кухне отец включил радио. Диктор рассказывал о пробках.

Илья вышел из спальни.

Квартира почти совпадала со снимком. Высокие окна, книжный шкаф, письменный стол. Но фотография врала по мелочи, как любой удачный кадр. За пределами композиции стояла сушилка с бельём. У дивана лежал пакет с кошачьим наполнителем, хотя кошки нигде не было. На стене возле выключателя темнел след от грязных пальцев. Книги на полках были расставлены не идеально, часть лежала горизонтально, несколько томов распухли от закладок.

Собственные книги занимали две полки. Илья подошёл.

Пять романов, сборник рассказов, книга эссе. Переводы. Мягкие обложки. Подарочные издания. На некоторых наклейки премий. Фамилия действительно повторялась столько раз, что выглядела чужой торговой маркой. Он вытащил первый роман — «Пустые комнаты».

На задней обложке был его портрет в чёрной водолазке.

— Господи, — сказал Илья.

— Я тебе говорил, что вид идиотский, — отозвался отец с кухни.

Илья открыл книгу посередине. Текст не вызвал узнавания. Ни одной фразы. Даже опечатки не казались родными.

В кухне отец сидел за столом и чистил варёное яйцо. Перед ним лежала газета. Тот же ракурс, что на фотографии. Только кружка стояла справа, а не слева. Лена наливала кофе.

— Ешь, — сказала она. — У тебя двадцать минут.

— Я отменю интервью.

Она повернулась.

— Почему?

— Не хочу.

— Ты вчера неделю ныл, что они поставили тебя после актёра из сериала.

— Передумал.

— Ты не можешь передумать после того, как издательство оплатило съёмку.

— Отменю.

Отец посыпал яйцо солью.

— Писатель проснулся.

— Папа, — сказала Лена.

— Что папа? У него как успех появился, так он решил, что время других людей тоже его.

Илья сел напротив.

— Ты читал мои книги?

— Некоторые.

— Какие?

Отец посмотрел на него поверх очков.

— Опять начинаешь?

— Я просто спрашиваю.

— Первые две прочитал целиком. Третью бросил.

— Почему?

— Скучная.

Лена поставила перед Ильёй кофе.

— Не заводись.

— Я не завожусь.

— Ты вчера уже спрашивал его об этом.

Илья почувствовал холод.

— Вчера?

— Да, — сказал отец. — Хотел узнать, горжусь ли я тобой. Будто тебе шестнадцать.

— И что ты ответил?

Отец дожевал яйцо.

— Что горжусь.

Илья ждал продолжения.

— Всё?

— А что тебе ещё? Справку выписать?

— Нет.

— Тогда ешь.

Вот так просто. Отец сказал слова, которых Илья хотел всю жизнь. Не со сцены, не в момент награждения, не на смертном одре. За столом, с крошками желтка на губе. Илья ничего не почувствовал.

Вернее, почувствовал облегчение, обиду и подозрение. Слишком легко. Словно автомат выдал нужный товар после нажатия кнопки. Он посмотрел на отца.

— А чем именно ты гордишься?

Отец нахмурился.

— Что?

— Книгами? Деньгами? Тем, что я известный?

— Илья, отстань от человека, — сказала Лена.

— Я хочу понять.

— Что понять? — спросил отец.

— За что ты мной гордишься.

Отец положил скорлупу на край тарелки.

— За то, что ты сделал то, что хотел.

Ответ был хорошим. Слишком хорошим. Именно таким, какой Илья мог придумать сам, когда лежал ночью и мысленно спорил с отцом.

— А если книги плохие?

— Некоторые плохие.

— Тогда за что?

— За то, что следующие написал лучше.

Опять правильно. Илья почувствовал раздражение. Настоящий отец сказал бы: «Ну, значит, людям надо» или «Главное, что за это платят». Он не умел формулировать любовь как редактор предисловия.

— Ты всегда так говорил?

— Как?

— Нормально.

Отец посмотрел на Лену.

— Вызови ему врача.

В дверь позвонили. Лена открыла. В прихожую вошла молодая женщина в длинном пальто, держа в руках планшет и бумажный стаканчик.

— Доброе утро. Илья, машина ждёт.

Она сняла обувь, не спрашивая, и прошла в кухню.

— Анна, — представилась она отцу, хотя тот явно её знал.

— Мы встречались, — сказал отец.

— Конечно. Простите, я на автомате.

Анна повернулась к Илье.

— Журналист прислал темы. Будут говорить о новой книге, экранизации и вашем отношении к автобиографической прозе. Просил не запрещать вопросы о семье.

— Запретите.

— Уже поздно.

— Тогда отмените интервью.

Анна не удивилась. Видимо, выдуманный Илья регулярно пытался отменить собственную жизнь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что журнал закрыл номер, фотограф приехал из Петербурга, студия оплачена, а вы сами просили большой материал перед стартом продаж.

Профессиональная система существовала и здесь. Люди, деньги, аренда, расписание. У успеха были сотрудники, которые не позволяли ему лежать до обеда.

— Какая новая книга? — спросил Илья.

Анна посмотрела на Лену.

— Это шутка?

— Название напомните.

— «Жизнь после автора».

Илья усмехнулся.

— Конечно.

— Что?

— Ничего.

Анна открыла планшет.

— Тираж допечатывают. Вчера подтвердили двадцать тысяч. Сегодня нужно согласовать вступление к аудиоверсии. И ещё немецкий издатель просит заменить фотографию на обложке.

— Водолазку убрать?

— Они считают её слишком траурной.

— Умные люди.

Анна поставила перед ним стаканчик.

— Ваш кофе. Без сахара, двойной.

Илья сделал глоток. Кофе был именно таким, какой он обычно покупал сам. Мир знал его вкусы. Через двадцать минут он сидел на заднем сиденье чёрной машины. Анна отвечала на звонки, листала почту и время от времени задавала вопросы, на которые он не знал ответа.

— Финальный вариант сценария читали?

— Нет.

— А первый?

— Смутно.

— Созвон переносить?

— Да.

— На когда?

— На никогда.

Она даже не подняла глаз.

— Хорошо, поставлю на понедельник.

За окном шёл обычный город. Люди стояли на остановках, курьеры разъезжали по тротуарам, мужчина в оранжевой жилетке бил ломом по льду. Никакой идеальной архитектуры. Пробки, грязь, реклама кредитов. Альтернативная жизнь не переписала мир, только место Ильи в нём. На светофоре он увидел центр изготовления документов.

Не «Точный кадр», другой. Маленький салон с выцветшей вывеской. За стеклом мужчина поправлял лампу перед клиенткой. Илья отвернулся. Студия журнала находилась в бывшем заводском корпусе. Белые стены, чёрные трубы под потолком, кофе за двести восемьдесят рублей. Девушка на входе узнала Илью и сразу стала говорить тише.

Журналист оказался мужчиной лет сорока с гладкой бородой и манерой держать блокнот так, будто записывал показания.

— Илья, спасибо, что нашли время.

— У меня его нашли.

Журналист улыбнулся. Анна у стены закрыла глаза. Сначала были фотографии. Илью посадили на высокий стул, поправили воротник, убрали блеск с лица. Фотограф попросил смотреть не в объектив, а чуть правее.

— Выражение спокойное, — сказал он.

Илья чуть не рассмеялся.

— Подбородок ниже.

Он опустил.

— Плечи свободнее.

Илья знал, что должен делать. Тело подчинилось автоматически. Только теперь камера была направлена на известного писателя, а не на женщину, недовольную шеей. После съёмки они сели напротив друг друга.

— В новой книге герой просыпается в мире, где его больше никто не помнит, — начал журналист. — Вас всегда интересовало исчезновение личности?

— Видимо.

— В ваших романах человек часто пытается доказать, что прожил не зря.

— Это удобная тема.

Журналист слегка наклонил голову.

— Удобная?

— Все боятся, что прожили зря. Пиши об этом — и половина работы сделана.

Анна перестала печатать в телефоне.

— Вы довольно жестоки к собственной аудитории.

— Я к себе тоже.

— Значит, вы считаете литературу эксплуатацией общего страха?

Илья хотел ответить красиво. В этой жизни он наверняка умел. Наверняка говорил фразы, которые потом печатали крупным шрифтом на сером фоне. Но готовых слов не было.

— Я не помню, зачем написал эту книгу.

Журналист улыбнулся, ожидая продолжения. Илья молчал.