Я думал, ты станешь кем-то
- -
- 100%
- +
— Это как?
— Да так. Постарели, похвастались, разошлись.
Таня посмотрела на него внимательнее. Она всегда видела слишком много. Не как Лена, врачебно, с холодной точностью. Таня видела бытовым зрением. Женским. Опасным. По тому, как молчишь, что уже придумываешь себе оправдание.
— Ты пил?
— Немного.
— Ты же говорил, что не будешь.
— Я много чего говорю.
Это прозвучало хуже, чем он хотел. У него вообще после встречи все фразы стали выходить с занозами. Таня не ответила сразу. Она взяла кусочек яблока, покрутила его в пальцах и положила обратно на тарелку. Не съела. Просто дала ему умереть от неловкости.
— Понятно.
— Что понятно?
— Ничего. Просто понятно.
— Тань, не начинай, а?
— Я ещё даже не начинала.
— Вот и хорошо.
— Ты пришёл домой злой, хотя вроде должен был прийти довольный. Значит, там кто-то сказал что-то, что попало куда надо. Теперь ты будешь делать вид, что это я тебя раздражаю.
Сергей поставил стакан на стол. Слишком громко. Вода плеснулась на клеёнку, и капля поползла по нарисованной ветке лимона. Таня купила эту клеёнку весной, потому что старая была «уже как наша семейная нервная система — вся в порезах». Он тогда засмеялся. Сейчас не хотелось.
— Ты когда так говоришь, у меня ощущение, что я не домой пришёл, а на приём.
— А ты дома давно не был.
— Началось.
— Нет, Серёж. Не началось. Продолжается.
Он сел напротив неё. Стул скрипнул под ним так, будто тоже имел мнение. На холодильнике висели магниты: Турция пятилетней давности, Сочи, где они ругались три дня из семи, Новосибирский зоопарк, какая-то Машина поделка из солёного теста, похожая на расплющенного ангела. Рядом висели детские рисунки. На одном динозавр сидел за столом и подписывал бумажки. Внизу кривыми буквами было написано: «ТИРАНОЗАВР ДИРЕКТОР ПО КРИКУ». Сергей раньше смеялся каждый раз, когда видел этот рисунок. Сейчас взгляд зацепился за слово «крику», и стало мерзко. Не потому что он кричал. Он не был из тех отцов, которые орут так, что у ребёнка потом всю жизнь плечи у ушей. Он кричал редко.
— Маша спит? — спросил он.
— Да.
— Завтра кроссовки купим.
— Она уже не очень хочет с тобой ехать.
— В смысле?
— В прямом. Сказала, что можно заказать.
— Почему?
Таня посмотрела на него с усталостью, которая не нападала, а просто лежала между ними, как большая мокрая тряпка.
— Потому что ты в магазине начинаешь нервничать через десять минут. Потому что тебе всё дорого, всё долго, продавцы тупые, размеры неправильные, музыка громкая, а Маша ходит и чувствует, что она виновата в том, что у неё выросла нога.
— Я не говорил, что она виновата.
— Дети не ждут нотариального заверения, Серёж. Они атмосферу читают быстрее нас.
Он хотел возразить. Очень хотел. В нём поднялась готовая речь: я работаю, я зарабатываю, я не печатаю деньги, я устаю, я не обязан радоваться каждому походу за кроссовками, у меня тоже есть нервы, у меня тоже есть жизнь, хотя всем почему-то кажется, что моя жизнь — это сервисный центр для ваших запросов. Речь была хорошая, мужская, обкатанная, с удобными поворотами и местами для аплодисментов от внутреннего адвоката. Но он посмотрел на рисунок динозавра-директора и не произнёс её. Не из благородства. Просто сил не хватило.
— Ладно, — сказал он. — Закажем.
— Вот именно это и обидно.
— Что?
— Что ты не понял.
— Тань, я сейчас не в состоянии разгадывать квесты. Скажи прямо.
— Ей не кроссовки нужны. Ей с тобой день нужен. Но такой, где ты не мученик в торговом центре, не человек с калькулятором в глазах и не папа, который физически рядом, а головой ругается с кем-то невидимым.
Сергей резко выдохнул. Невидимый кто-то сегодня был очень даже видимый: Денис Кравцов в чёрной водолазке, с часами, водой без газа, лимоном отдельно и фразой «ты просто сел». Но говорить об этом Тане было нельзя. Не потому что она не поймёт. Она, может быть, как раз поймёт. И это было хуже. Мужчине иногда проще выслушать презрение, чем точное понимание. Понимание приходится переживать.
— Ты из одной встречи сделала драму на три сезона, — сказал он.
— Нет. Я из одной встречи вижу старую серию, которую уже показывали.
— Какую?
— Ту, где ты приходишь после разговора с каким-нибудь успешным мужиком и пару недель ненавидишь нашу жизнь.
Вот теперь попала. Не ножом даже. Ложкой. Медленно, мерзко, по дну кастрюли.
— Я не ненавижу нашу жизнь.
— Правда?
— Правда.
— Тогда почему ты сейчас смотришь на кухню так, будто мы тебя сюда сослали?
Он отвернулся. В окне кухни отражался он сам, Таня, холодильник, кусок стены, тёмная коробка ночного двора. Кухня была маленькая. Не объективно маленькая — нормальная кухня в нормальной квартире нормальных людей, которые не снимают ролики про идеальное утро. Но сейчас она казалась ему не комнатой, а приговором. Шесть квадратных метров доказательства, что он не стал тем, кем должен был. Старый чайник. Скол на плитке у раковины.
— Я устал, — сказал он.
— Я тоже.
— Тогда давай спать.
— Давай.
Они встали почти одновременно. Как люди, которые репетировали синхронный отход от разговора много лет. Таня взяла чашку, вылила чай, помыла её сразу. Она всегда мыла чашку сразу, даже ночью.
В коридоре он остановился у двери Машиной комнаты. Полоска света под дверью не горела. Тихо. Он приоткрыл дверь. Комната пахла детским сном, бумагой, фломастерами и чем-то сладким, хотя Таня запрещала есть в комнате. На стуле висела школьная форма. На полу лежал носок. Один. Второй, видимо, ушёл искать смысл жизни. Маша спала боком, поджав колени, волосы разметались по подушке, одна рука свисала с кровати. На одеяле лежала плюшевая акула с перекошенным ртом. Сергей подарил её Маше год назад в океанариуме, и она сказала: «Она похожа на тебя, когда ты не выспался».
На столе у Маши лежал новый рисунок. Сергей включил фонарик на телефоне, накрыл свет ладонью, чтобы не разбудить её, и посмотрел. Динозавр стоял перед большим зданием. На здании было написано: «РАБОТА». Динозавр был в галстуке и с огромным портфелем. Рядом маленький динозаврик держал воздушный шарик и говорил в облачке: «СМОТРИ». Большой динозавр смотрел не на шарик, а в телефон. Под рисунком было написано: «ПАПА ЗАНЯТ».
Сергей погасил фонарик. Стоял в темноте и слушал, как Маша дышит. У детей дыхание честное. Взрослые даже дышат с оговорками. Он хотел подойти, поправить одеяло, поцеловать её в волосы. Но вдруг испугался, что она проснётся и спросит: «Пап, ты чего?» А он не знал, чего. Не знал, как объяснить ребёнку, что папу ударили не кулаком, не увольнением, не диагнозом, а фразой бывшего одноклассника в дорогом пиджаке.
Он вышел и тихо закрыл дверь.
В спальне Таня уже легла. Спиной к нему. На тумбочке у неё лежала книга с закладкой, крем для рук, резинка для волос и чек из аптеки. Сергей разделся, бросил рубашку на кресло. Синяя рубашка упала рукавом на пол, как человек после плохой драки. Таня не шевельнулась.
— Тань, — сказал он тихо.
— Что?
— Я завтра съезжу с ней. Нормально. Без психов.
— Угу.
Вот оно. «Угу» вернулось домой, только уже в её исполнении. Заслуженно, в общем. Семейная справедливость всегда работает как бумеранг из дешёвого пластика: летит криво, но попадает.
— Я серьёзно.
— Хорошо.
— Ты мне не веришь?
— Я тебе верю. Просто не уверена, что ты себе веришь.
Он повернулся на спину. Потолок был белый, с маленькой трещиной у люстры. Трещина появилась после того, как соседи сверху делали ремонт и три недели сверлили так, будто пытались найти нефть. Сергей тогда обещал зашпаклевать. Не зашпаклевал. Трещина стала домашней. Они к ней привыкли.
Телефон на тумбочке завибрировал. Сергей быстро взял его, хотя делал вид, что не ждал. Сообщение от Дениса: «Адрес скину утром. Не бери с собой осторожность, она нам не понадобится».
Сергей прочитал, и в животе снова пошевелилось то самое опасное. Неприятное. Живое.
— Кто пишет? — спросила Таня.
— Да так. Из чата.
— Угу.
Он положил телефон экраном вниз. Полежал десять секунд. Взял снова. Открыл общий чат выпускников. Там уже летели фотографии. Люди отправляли смайлики, писали «надо чаще», «все красавцы», «какой вечер», «ржу до сих пор», «Макс, ты легенда», «Лена, ты вообще не изменилась». Сергей пролистал. Нашёл общую фотографию у стены с мхом. Увеличил. Все выглядели примерно одинаково плохо и хорошо одновременно, как обычно на групповых снимках после сорока: весёлые лица, чужие подбородки, блеск глаз, лёгкая паника в позах. Денис в центре. Конечно. Не специально, но в центре. Костик рядом, Макс, Лена, Юлька Климова с новым носом и старой улыбкой. Сергей стоял сбоку. Не совсем с краю, но достаточно, чтобы казаться человеком, который зашёл позже и не понял, куда встать. Синяя рубашка сидела нормально. Волосы нормально. Лицо… Как окна в доме, где давно никто не живёт.
Он сохранил фото. Потом зачем-то открыл профиль Дениса. Закрытый аккаунт, но часть фотографий видна. Машина. Вид на город. Самолётное крыло. Денис в каске на стройке, Денис в ресторане, Денис с какими-то мужчинами, у которых одинаковые зубы и разные степени опасности. Подпись: «Не скорость убивает, а привычка ждать». Сергей смотрел на эту фразу и чувствовал, как в нём поднимается презрение. К Денису. К таким подписям. К людям, которые фотографируются на фоне бетона и называют это философией. Обычная, маленькая, зелёная, как плесень на забытом хлебе.
Таня тихо дышала рядом. Не спала, но уже ушла в свой внутренний дом, куда его сегодня не пустили. Сергей открыл браузер. В поисковой строке с прошлого раза висело: «как вывести пятно от граната с белой футболки». Маша ела гранат на диване. Был скандал. Не большой.
Он стёр запрос и набрал: «как открыть своё дело с нуля». Посмотрел на фразу. Удалил. Слишком жалко. Набрал: «поставки инженерного оборудования бизнес». Удалил. Набрал: «как понять что пора уходить из найма». Телефон светил ему в лицо, как маленький дешёвый следователь.
Потом он открыл заметки. Новая заметка. Пустая страница. Мигающий курсор. До смешного похожий на школьную тетрадь. Только тогда сверху было написано «Классная работа», а теперь никто ничего не писал. Сам пиши. Сам получай двойку.
Он набрал: «Проект». Потом ниже: «Цель». Посмотрел. Стер «Цель». Набрал: «Выход». Стер. Набрал: «Деньги». Стер. Набрал: «Свобода».
В итоге написал: «Не сидеть».
Две строки ниже: «Денис. 12:00. Кофе».
Он смотрел на эти слова дольше, чем нужно. Было ощущение, будто он подписал что-то, хотя ничего ещё не подписывал. Просто написал в заметках. Просто встреча. Просто кофе. Просто разговор. Просто бывший одноклассник. Всё страшное в жизни сначала называется «просто».
Сергей положил телефон. Закрыл глаза. Через минуту открыл. Снова взял телефон и поставил будильник на 6:30. Потом на 6:15. Потом на 6:00. Пускай. Надо начинать. Не с понедельника. Не с нового месяца. Не когда ипотека станет меньше, спина перестанет ныть, Таня перестанет смотреть так, Маша перестанет расти, отец перестанет говорить «в твоём возрасте». В шесть.
Он включил название будильника и написал: «Встать человеком».
Посмотрел. Стер.
Написал: «Встать».
Так было честнее.
Телефон погас. В комнате стало темно. Таня дышала рядом. За стеной кто-то кашлянул. В батарее щёлкнуло. Машина во дворе пикнула сигнализацией, коротко, обиженно, как будто и она не стала тем, чем обещали в автосалоне. Всё то, что сегодня почему-то стало доказательством обвинения.
Он повернулся на бок, спиной к Тане, и почти сразу понял, что не уснёт. В голове ходил Денис. Ходил отец. Ходила Лена со своим спокойным взглядом.
Где-то около трёх ночи Сергей всё-таки провалился в сон. Ему приснился школьный коридор, длинный, как взрослая жизнь. В конце стояла дверь с табличкой «КЕМ-ТО». Он шёл к ней, нёс портфель, телефон, ипотечный договор, Машины кроссовки, синюю рубашку, отцовский табурет, Танину чашку с трещиной и огромный золотой кубок с надписью «Почти».
А утром в шесть телефон заорал так, будто в нём проснулся маленький начальник.
Сергей открыл глаза.
Будильник назывался просто: «Встать».
И он встал.
Глава 3. В шесть утра люди не становятся людьми
В шесть утра Сергей Лисицын понял, что человеком за один будильник не становятся. Можно поставить громкий сигнал, можно назвать его строго, можно даже открыть глаза с выражением волевого реформатора собственной помойки, но тело всё равно лежит на кровати и говорит: иди ты, Серёжа, со своими историческими решениями. Тело не читало мотивационные книги. Тело помнило виски, ресторан, два часа сна, Танину спину рядом и фразу Дениса, которая всю ночь ходила по черепу в ботинках.
Телефон орал на тумбочке. Не мелодией, а приказом. Сергей потянулся, нащупал его, хотел нажать «отложить», но увидел название будильника: «Встать». Одно слово. Без пафоса. Без «новая жизнь». Без «ты сможешь». Встать.
Он встал слишком резко. В глазах потемнело, позвоночник щёлкнул где-то в районе поясницы, и Сергей на секунду замер у кровати, держась за край тумбочки. Очень красивое начало новой жизни: мужчина почти падает в трусах, потому что решил победить судьбу до завтрака. Таня не проснулась или сделала вид, что не проснулась. У неё был талант не просыпаться с такой точностью, что становилось ясно: она всё слышит. Сергей тихо взял спортивные штаны со стула, футболку, носки и вышел в коридор. Лежит поперёк прохода, как доказательство школьной системы против семейной логистики.
На кухне было серо. Не темно и не светло, а именно серо, как бухгалтерский отчёт о погоде. За окном двор ещё спал: машины стояли в ряд, похожие на животных в дешёвом зоопарке, мусорные баки мокро блестели, на детской площадке качели чуть двигались от ветра, будто кто-то невидимый тоже не мог уснуть. Сергей включил чайник, потом вспомнил, что эффективные люди, кажется, сначала пьют воду. Налил стакан. Выпил. Вода была холодная и злая.
Он сел за стол, открыл заметки. Там было написано: «Не сидеть. Денис. 12:00. Кофе». Вчера это выглядело как начало. Утром — как улика. Сергей посмотрел на слова и почувствовал сразу две вещи: азарт и стыд.
Он открыл поисковик. Запросы ночью остались в истории: «как открыть своё дело с нуля», «поставки инженерного оборудования бизнес», «как понять что пора уходить из найма». Теперь это смотрелось так жалко, что Сергей быстро очистил историю, будто полиция нравственного возраста могла ворваться в кухню и сказать: гражданин Лисицын, вы обвиняетесь в позднем старте с признаками паники. Потом открыл видео с утренней разминкой. На экране появился парень с идеальным лицом и голосом человека, который никогда не ругался в очереди в МФЦ. Парень сказал: «Всего десять минут, и ваше тело скажет вам спасибо». Сергей посмотрел на своё тело. Тело заранее отказалось благодарить.
Он всё равно расстелил коврик в комнате. Коврик купили Тане для йоги три года назад, когда она решила «немного восстановить спину и нервы», но потом Маша пролила на него какао, и с тех пор коврик лежал за шкафом, пах резиной, пылью и несостоявшейся гибкостью. Сергей встал на него босыми ногами, включил видео без звука, чтобы не разбудить домашних, и начал повторять движения за безупречным парнем. Через три минуты он вспотел. Через пять — возненавидел планку, коврик, парня, своё отражение в чёрном экране телевизора и всю цивилизацию, которая придумала, что мужчина должен не просто жить, а ещё и держать корпус. На восьмой минуте в комнату вошла Маша.
Она стояла в дверях в пижаме с пингвинами, с торчащими волосами, сонная, тёплая, помятая, как маленькое письмо из нормального мира. В руках держала плюшевую акулу. Акула смотрела на Сергея с таким же недоумением, как и дочь.
— Пап, ты умер? — спросила Маша.
Сергей лежал на коврике лицом вниз после упражнения, которое парень на экране называл «динамический супермен». Никакого супермена не получилось. Получилась мокрая тряпка с ипотекой.
— Тренируюсь, — сказал Сергей в пол.
— Зачем?
Вот дети умеют задавать вопросы. Взрослые спросили бы: «О, решил заняться собой?» или «Наконец-то» или «Аккуратнее со спиной». Ребёнок сразу туда, где больно: зачем? Не как? Не когда? Не сколько подходов?
— Чтобы быть в форме.
— В какой?
— В нормальной.
— Ты и так нормальный.
Сергей повернул голову и посмотрел на неё. Маше было одиннадцать, и она ещё могла произносить такие фразы без издевательства. Просто факт. Ты и так нормальный.
— Нормальным мало быть.
Маша моргнула.
— А кем надо?
Сергей не ответил сразу. Вот оно. Вопрос на кухню, в отцовскую квартиру, в ресторан, в школьный коридор, в зеркало, в его собственный желудок. Кем надо? Министром? Владельцем? Победителем? Мужиком, который заказывает воду определённой температуры и не смотрит на цены? Мужем, которым жена не устала гордиться?
— Собранным, — сказал он наконец.
— Как конструктор?
— Типа того.
— У меня робот собранный, но у него всё равно голова отваливается.
— Спасибо за мотивацию.
Маша улыбнулась. Потом зевнула так широко, что акула в её руках будто тоже захотела спать.
— Мы сегодня поедем за кроссовками?
Сергей посмотрел на телефон. 6:23. До встречи с Денисом пять с половиной часов. До торгового центра — полчаса туда, час магазины, полчаса обратно. Можно успеть. Нормально можно успеть. Эффективный мужчина успевает. Новый мужчина планирует.
— Поедем, — сказал он. — Только после завтрака. И без долгих кругов, ладно? Сразу выбираем.
Маша сдулась почти незаметно. Взрослый мог бы не заметить. Сергей заметил, но сделал вид, что нет. Потому что если заметил — надо что-то делать. А что делать?
— Ладно, — сказала Маша.
— Маш.
— Что?
— Выберем нормально. Какие хочешь.
— Правда?
— В пределах разумного.
— Понятно.
Вот это «понятно» было Танино. Не по крови даже, а по женской линии семейного разочарования. Передаётся от матери к дочери через интонацию, взгляды и совместное наблюдение за мужчиной, который пытается быть хорошим, но всё время оставляет себе лазейку.
Маша ушла. Сергей выключил видео, не дойдя до конца. Парень на экране застыл в улыбке на паузе. Даже замерший он выглядел лучше Сергея.
Таня проснулась в семь. Вышла на кухню, увидела чистый стакан на сушилке, коврик в комнате, Сергея в спортивной футболке и Машу, которая сидела за столом и рисовала акуле очки в тетради.
— У нас кто-то умер? — спросила Таня.
— Очень смешно, — сказал Сергей.
— Я просто уточняю. Обычно такие изменения либо после смерти, либо после корпоратива.
— После встречи выпускников.
— А. Тогда почти смерть.
Она налила чай, открыла холодильник, достала сыр, масло, контейнер с вчерашними котлетами. Сергей ел овсянку. Не потому что любил. Потому что в одном из ночных запросов прочитал, что успешные люди едят что-то простое, полезное и не спорят с утра с майонезом. Овсянка была серая, липкая и выглядела как каша, которая уже потеряла надежду. Получилось дороже и всё равно грустно.
— Ты это зачем ешь? — спросила Таня.
— Полезно.
— С каких пор?
— С сегодняшнего.
— Поздравляю сегодняшнее.
Маша прыснула. Сергей хотел обидеться, но удержался. Новый мужчина не обижается на семью за то, что она не успевает хлопать в ладоши при каждом его рывке. Новый мужчина понимает: доверие надо вернуть делом.
— У меня в двенадцать встреча, — сказал Сергей.
Таня поставила чашку на стол.
— Какая встреча?
— С Денисом. Тем самым. Одноклассником.
— С тем, после которого у тебя ночью началась перестройка организма?
— Тань.
— Что?
— Нормальная встреча. Поговорить.
— О чём?
— Есть одна тема.
Таня закрыла глаза. Не театрально. Просто на секунду. Как человек, которому в череп положили холодную монетку.
— Господи.
— Что «господи»?
— Ничего. Просто я очень люблю фразы «есть одна тема». Особенно от людей, которые вчера появились из прошлого в дорогом пиджаке.
— Ты его не знаешь.
— Я тебя знаю.
— И что?
— А то, что у тебя сейчас лицо как у человека, которому пообещали вернуть молодость, если он отдаст предоплату.
Маша подняла голову от тетради.
— Папа, тебе вернут молодость?
— Ешь бутерброд, — сказал Сергей.
— Я не хочу молодость, — сказала Маша. — Там школа.
— Умный человек, — сказала Таня.
Сергей встал, пошёл к раковине, помыл тарелку сразу, с нажимом. Тарелка была ни при чём, но кому-то же надо было отвечать за эту кухонную атаку. Он почувствовал, что новая жизнь начинает покрываться трещинами уже к семи двадцати. Неплохая скорость. Семья могла бы добавить: иногда убивает попытка ускориться прямо в тапках.
— Мы успеем за кроссовками до двенадцати, — сказал он, не оборачиваясь.
— Серёж, не надо как логистическую операцию.
— А как надо?
— Нормально.
— Что значит нормально?
— Чтобы она не чувствовала, что её впихнули между твоей овсянкой и Денисом.
Он обернулся.
— Я пытаюсь всё успеть.
— Ты всегда всё пытаешься успеть. Только почему-то люди рядом с тобой всё равно чувствуют себя опозданием.
Маша сделала вид, что очень занята акулой. Дети, когда взрослые ссорятся, часто становятся микроскопическими. Сидят, дышат тише, двигают карандашом, будто их нет. Сергей увидел это и снова промолчал. Уже второй раз за утро. Иногда они похожи.
В торговый центр они приехали к десяти. Субботний торговый центр был отдельным видом ада, созданным для проверки семей на прочность. У входа пахло кофе, духами, мокрыми куртками и надеждой распродажи. Люди текли по галереям с пакетами, детьми, колясками, лицами охотников и жертв одновременно. Где-то наверху пел динамик. Витрины блестели. Манекены стояли в позах людей, которые никогда не платили коммуналку. Часы сами лезли в глаза.
— В этот магазин? — спросил он.
— Можно.
— Тебе какие нужны? Белые? Чёрные? Для школы? Для физры?
— Не знаю.
— Маш, ну мы же не просто гуляем. Давай определяться.
Она остановилась у витрины. Там стояли кроссовки — белые с зелёной полоской, светло-синие, розовые, какие-то серебристые, похожие на обувь маленького космонавта из богатой семьи. Маша смотрела на светло-синие.
— Эти красивые, — сказала она.
Сергей посмотрел на цену. Цена посмотрела на него в ответ и тихо засмеялась.
— Они быстро испачкаются.
— Я буду аккуратно.
— Ты вчера носок в коридоре потеряла.
— Это другое.
— Конечно.
Он услышал себя со стороны и сам себе стал противен. Не очень. Не до покаяния. Так, на уровне мелкой бытовой гадливости. Мужчина, который ночью писал «Не сидеть», утром спорит с ребёнком о светло-синих кроссовках, потому что они быстро испачкаются. Вот она, судьба.
— Ладно, меряй, — сказал он.
Маша посмотрела на него осторожно.
— Правда?
— Правда.
Продавец принёс размер. Маша села на пуфик, сняла старые кроссовки. Один носок был с маленькой дыркой возле большого пальца. Сергей увидел дырку и почему-то почувствовал стыд, будто весь торговый центр сейчас наклонится и скажет: смотри, отец, у ребёнка носок с дыркой, а ты рассуждаешь про своё дело. Потом вспомнил, что нормальные люди не превращают каждую дырку в обвинительный акт.
Маша надела светло-синие кроссовки, встала, прошлась перед зеркалом. У неё изменилось лицо. Совсем чуть-чуть. Не счастье из рекламы. Просто она увидела себя в новой версии. Детям для этого много не надо. Новая обувь, новая ручка, новая заколка, и ты уже чуть-чуть другой человек.
— Удобно? — спросил Сергей.
— Очень.
— Не жмут?
— Нет.
— Побегай.
— Пап.
— Ну чуть-чуть.
Она пробежала два метра и вернулась, смущённая, но довольная. Продавец улыбнулся. Сергей посмотрел на цену ещё раз. Внутри поднялся старый бухгалтер с красной ручкой и начал: дорого, можно найти дешевле, через три месяца вырастет нога, синие испачкаются, белые практичнее, скидка на соседней полке. Но рядом стояла Маша.
— Берём, — сказал Сергей.
Маша не сразу поверила.
— Серьёзно?
— Да. Только носки ещё возьмём. У тебя палец почти наружу вышел, как узник совести.
Она засмеялась. Вот ради этого, оказывается, можно было переплатить. Не ради кроссовок. Ради её смеха, который вылетел легко, без проверки атмосферы. Сергей даже почувствовал что-то похожее на гордость. Потом телефон завибрировал.
Денис: «Буду на месте через 40 минут. Кофейня “Республика зерна”. Там тихо. Есть что обсудить».
Сергей посмотрел на время. 11:13. До кофейни двадцать пять минут без пробок. Оплата, носки, парковка, дорога. Можно успеть, если сейчас двигаться. Он поднял глаза. Как человек, которому доверили не носки, а внутренний флаг будущей недели.