Я думал, ты станешь кем-то
- -
- 100%
- +
— Маш, давай быстрее.
Она обернулась.
— Мы же только пришли.
— Я же говорил, у меня встреча.
Лицо у неё опять чуть сдулось. Не обида даже. Подтверждение. А, ну да. Всё как обычно. Папа хороший, пока не приходит время.
— Я быстро.
— Спасибо.
Он ненавидел себя за это «спасибо». Сухое, офисное, как письмо клиенту: «Спасибо за оперативность». Дочь выбирает носки. Не подрядчик. Не отдел снабжения. Дочь. Но он уже был не здесь. Он уже сидел напротив Дениса, заказывал кофе без сахара, слушал про «тему», держал лицо человека, который не боится.
В машине Маша держала коробку на коленях. Сергей хотел сказать что-нибудь хорошее. «Тебе правда идут». «Завтра наденешь?» «Покажешь маме?» Но телефон снова вибрировал, навигатор показывал пробки, впереди водитель на серой «Киа» тупил у выезда, и Сергей сказал:
— Пристегнись.
— Я пристегнулась.
— Хорошо.
— Пап.
— Что?
— А ты станешь кем-то?
Он чуть не нажал тормоз слишком резко. Машина дёрнулась.
— В смысле?
— Ну ты утром говорил, что нормальным мало быть. А кем тогда?
Он посмотрел на неё в зеркало заднего вида. Маша сидела с коробкой, серьёзная, в новых светло-синих кроссовках, ещё не испачканных, ещё верящих в мир.
— Не знаю, — сказал он.
Это была первая честная фраза за сутки. Она вылезла сама, без разрешения.
Маша подумала.
— А я хочу стать палеонтологом. Или человеком, который делает мультики. Или хозяйкой кафе для собак. Только туда можно будет и акулам.
— Акулы не собаки.
— Это дискриминация.
— Серьёзное обвинение.
— Я подумаю.
Он улыбнулся. На секунду в машине стало тепло. Не от печки. От этой ерунды. Палеонтолог, мультики, кафе для собак и акул. В мире Маши ещё можно было выбрать три жизни сразу и не чувствовать себя неудачником из-за того, что ни одна не началась. Сергей хотел удержаться в этой секунде.
Он привёз Машу домой в 11:52. Таня открыла дверь, посмотрела на коробку, на Машино лицо, на Сергея.
— Купили?
— Да, — сказала Маша. — Синие. Папа сказал, что можно.
Таня перевела взгляд на Сергея. В этом взгляде была благодарность, но осторожная. Как бездомная кошка, которая подошла к миске, но ещё помнит, что люди иногда пинают.
— Хорошо, — сказала она. — Спасибо.
— Мне надо ехать, — сказал Сергей.
И благодарность сразу закрылась. Не хлопнула. Просто закрылась.
— Конечно.
— Тань, я ненадолго.
— Я ничего не сказала.
— Но лицом сказала.
— Серёж, тебе уже сорок почти. Если ты до сих пор споришь с лицами, я не знаю, чем помочь.
Он хотел сказать что-то резкое. Не сказал. Маша уже снимала старые кроссовки, доставала новые из коробки, щебетала акуле, что теперь они обе красивые. Сергей стоял в прихожей с ключами в руке и вдруг почувствовал, что уходит не на встречу.
— Я вернусь часа через два, — сказал он.
— Угу, — сказала Таня.
Маша махнула ему рукой из коридора, не отрываясь от кроссовок.
— Пока, пап.
— Пока, динозавр.
— Я не динозавр. Я акулий директор.
— Тем более.
Он вышел. На площадке опять увидел обезглавленного единорога. Теперь тот казался не эмблемой подъезда, а предупреждением: блестящие существа плохо переносят быт. Сергей нажал кнопку лифта. Потом приехал.
Кофейня «Республика зерна» находилась в новом деловом квартале, где всё было из стекла, бетона и уверенности. Там даже урны выглядели богаче некоторых людей. Сергей припарковался на платной парковке, посмотрел на стоимость часа и сказал вслух:
— Да чтоб вы подавились.
Паркомат промолчал. У него, в отличие от людей, была чёткая бизнес-модель.
Внутри кофейни было тихо и дорого. Не роскошно, нет. Роскошь кричит. Дорогое место молчит так, что тебе самому хочется говорить тише и зарабатывать больше. За стойкой парень с татуировкой на шее обсуждал с девушкой в очках кислотность зерна. Сергей всю жизнь думал, что кислотность бывает у желудка, почвы и характера начальника, но теперь, видимо, ещё и у кофе.
Денис уже был там. Конечно, был. Сидел в углу, спиной к стене, лицом к залу. Перед ним ноутбук, чашка, стакан воды, телефон экраном вниз.
— Лис, — Денис встал, пожал ему руку. Рука сухая, тёплая, сильная. Не перекачанная. Просто рука человека, который давно не таскал пакеты из «Пятёрочки», но отлично таскал людей за внутренние нитки. — Рад, что выбрался.
— Я не из колонии.
— Все мы из колонии, — сказал Денис. — Просто у некоторых забор красивее.
Сергей сел. Хорошая фраза. Слишком хорошая. Из тех, которые хочется запомнить, но стыдно, потому что понимаешь: тебя уже начали продавать тебе самому.
— Как семья? — спросил Денис.
— Нормально.
— Самое тревожное слово.
— Все сегодня против него сговорились?
— Потому что оно ничего не значит. “Нормально” — это когда человек ещё не умер, но уже перестал задавать вопросы.
Сергей посмотрел на него.
— Ты всегда так разговариваешь или только когда собираешься впарить “одну тему”?
Денис рассмеялся. Не обиделся. Это тоже было силой. Люди, которые не обижаются на уколы, опасны: они либо свободны, либо давно решили использовать твою агрессию как бесплатную диагностику.
— Хорошо, — сказал он. — Без поэзии. Я собираю новый заход по складской и сервисной инфраструктуре для средних производственников. Не глянец. Не стартап для дураков. Реальная земля, реальные площади, реальные контракты. Малый промышленный пояс вокруг города. Поставки, хранение, быстрый сервис, комплектующие, оборудование. У тебя опыт в продажах и понимание этой скучной железной кишки, которую айтишники не видят, потому что там нет презентаций с единорогами. Мне нужен человек, который умеет разговаривать с заводскими, снабженцами, директорами, подрядчиками. Не мальчик из бизнес-школы. Свой. Но не тупой.
Сергей молчал. Впервые за сутки речь Дениса звучала не как понт, а как конкретика. Железо. Склады. Снабженцы. Директора. Подрядчики. Всё то, в чём Сергей правда разбирался. Не мечта с неба. Не крипта. Просто поднятый выше, вычищенный, обрамлённый, названный возможностью.
— И что от меня? — спросил Сергей.
— Сначала мозги. Контакты. Карта рынка. Понимание, где боль, где деньги, где вход. Потом, если пойдём дальше, доля в операционке. Не подарочная. Рабочая. Нужно будет пахать.
— Я умею пахать.
— Вопрос не в этом. Пахать умеют многие. Вопрос, умеешь ли ты пахать не на чужой страх.
Сергей усмехнулся.
— Это как?
Денис откинулся на спинку кресла.
— В найме человек часто работает, чтобы его не трогали. Чтобы не уволили, не унизили, не сказали, что он слабый. Он закрывает план не потому, что хочет вырасти, а потому что боится просесть. Это разный двигатель. На страхе далеко не уедешь. На злости — можно. На интересе — лучше. На голоде — быстрее всего.
— Ты теперь бизнес-тренер?
— Боже упаси. Я слишком люблю деньги, чтобы учить людей любить себя.
Сергей засмеялся. На этот раз честно. Денис тоже улыбнулся и подвинул к нему салфетку. На салфетке ручкой была нарисована схема: город, промзоны, стрелки, склады, сервисные точки, клиенты. Почерк быстрый, уверенный, некрасивый. Сергей наклонился. Сначала просто из вежливости. Потом ближе. В схеме было что-то. Не готовая империя, не «сейчас мы порвём рынок», но логика. Он видел эти дырки годами. Денис положил шум на салфетку, и тот вдруг стал картой.
— Почему я? — спросил Сергей.
— Потому что ты знаешь этот рынок снизу.
— Таких много.
— Нет. Много тех, кто в нём работает. Мало тех, кто его ненавидит достаточно точно.
— С чего ты взял, что я ненавижу?
— У тебя лицо такое было вчера, когда ты сказал “руководитель отдела”. Как будто сам себе штраф выписал.
Сергей откинулся назад. Попал. Снова. У Дениса был талант бросать фразы не в человека, а в заранее отмеченные места. Как будто он видел на теле чужого самолюбия маленькие красные мишени.
— Может, я просто устал.
— Конечно устал. Все устали. Усталость — самый приличный способ не говорить “мне стыдно”.
Сергей хотел возразить, но горло сжалось. В кофейне кто-то смеялся у стойки. За окном шёл мужчина в дорогом пальто, разговаривал по телефону и злился так, будто имел на это бюджет. Сергей подумал о Маше в новых кроссовках. О Тане у двери. Об овсянке. О записи «Встать».
— Допустим, — сказал он. — Что дальше?
Денис положил на стол тонкую папку. Чёрную. Матовую. Даже папка выглядела так, будто у неё был личный водитель.
— Посмотри. Пока без обязательств. Там вводные, предварительные цифры, список потенциальных клиентов, модель. Я хочу за две недели собрать рабочую карту и понять, кого берём в первый круг. Если ты входишь, ты входишь не как мальчик на побегушках. Но и не как турист. Мне нужен человек, который будет отвечать за часть рынка.
— А деньги?
Денис кивнул, будто ждал вопроса и уважал его.
— Сначала время. Потом небольшое участие, чтобы у тебя кожа была в игре. Без этого ты будешь советником. А советники — это люди, которые красиво говорят и ничем не рискуют.
— Небольшое — это сколько?
Денис назвал сумму.
Сергей не изменился в лице. Ему удалось. Он даже взял чашку и сделал глоток американо. Кофе был горький, мерзкий, взрослый. Сумма была не катастрофическая. Но и не «нашёл в куртке после зимы». Это были деньги, которые дома имели имена. Ремонт. Подушка. Машины кружки и кроссовки на год вперёд.
— Понял, — сказал Сергей.
— Не отвечай сейчас.
— Я и не собирался.
— Хорошо. Значит, ещё не совсем идиот.
— Спасибо за доверие.
— Лис, я не благотворитель. И не друг детства с гармошкой. Мне правда нужен человек с твоим опытом. Но мне нужен не тот, который вчера стоял у мха и пытался выглядеть спокойным. Мне нужен тот, который когда-то смотрел на мир так, будто собирается его вскрыть консервным ножом.
Сергей посмотрел на папку. Потом на Дениса.
— Ты красиво лечишь.
— Я не лечу. Я предлагаю болезнь подороже.
Вот за это его можно было уважать. Не любить, нет. Любить таких людей опасно, они потом выставляют счёт. Но уважать — можно. Он хотя бы не притворялся добрым.
Сергей взял папку.
— Я посмотрю.
— Посмотри. И ещё. Не рассказывай пока всем подряд. Особенно дома, если дома сначала пугаются, потом убивают.
— Это ты сейчас семью назвал помехой?
— Я назвал страх помехой. Семья часто просто первая его озвучивает.
Сергей встал. Внутри уже шумело. Не громко. Как трансформаторная будка. Там, где утром была серая овсянка, теперь стояла чёрная папка. Там, где была светло-синяя детская обувь, теперь была сумма.
— Я тебе напишу, — сказал Сергей.
— Нет, — сказал Денис. — Ты себе сначала напиши. Мне потом.
На улице стало светлее. Сергей вышел из кофейни, держа папку под мышкой. Город шумел, машины ехали, люди несли пакеты, кто-то целовался у перехода, кто-то матерился на самокатчика, кто-то жил без всякого отношения к его будущему. И это было обидно. Когда у тебя внутри начинается исторический момент, хочется, чтобы мир хотя бы на секунду притормозил, снял шапку, сказал: ну что, Серёга, начинается?
Сергей сел в машину. Положил папку на пассажирское сиденье. Пристегнулся. Завёл двигатель. Телефон мигнул сообщением от Тани: «Маша весь день ходит в новых кроссовках по квартире. Довольная. Спасибо».
Он прочитал. Улыбнулся. Почувствовал тепло. Потом посмотрел на папку.
И тепло сразу стало мешать.
Глава 4. Деньги, у которых были имена
Чёрная папка на пассажирском сиденье выглядела так, будто Сергей вёз не бумаги, а маленькое преступление в хорошем переплёте. Она лежала рядом спокойно, матовая, тонкая, уверенная, без всякой этой семейной суеты: не просила пить, не спрашивала, где новые носки, не говорила «ты опять в телефоне», не напоминала про лекарства отцу, не дышала ночью спиной к нему. Просто лежала и обещала. Мужчины вообще часто попадаются не на деньги, не на женщин, не на власть, а на обещание: там, дальше, за поворотом, ты наконец станешь не этим усталым типом за рулём, который матерится на парковку, а тем, кого в тебе когда-то авансом видели учителя, мать, отец и ты сам в семнадцать лет, когда ещё не знал, что взрослую жизнь можно прожить как длинную очередь к окну, где в конце говорят: «Документов не хватает».
Сергей ехал домой и старался не смотреть на папку. Это было невозможно. Она попадала в боковое зрение. Чёрная, деловая, как гробик для сомнений. На светофоре он всё-таки положил на неё ладонь. Бумага под пальцами была плотная, дорогая. Не офисная пачка из их «Техноснаба», где листы всегда чуть серели, как лица менеджеров к концу месяца. Тут всё было другое. Бумага говорила: нас печатали люди, которые не покупают картридж «совместимый». На обложке ничего не было. Денис умел продавать даже отсутствие текста.
Телефон лежал в подстаканнике. Сообщение от Тани всё ещё светилось в голове: «Маша весь день ходит в новых кроссовках по квартире. Довольная. Спасибо». Сергей хотел ответить что-нибудь нормальное. «Рад». «Пусть носит». «Целую». Но каждое слово казалось либо сухим, либо слишком тёплым, а слишком тёплое сегодня почему-то мешало. Он набрал: «Класс». Посмотрел. Стер. Набрал: «Хорошо». Стер. Почти древнегреческая трагедия, только с плохой клавиатурой.
Дом встретил его запахом жареного лука. Это был опасный запах. Он умел вытаскивать человека из любых стратегий. Можно думать о доле, складах, сервисной инфраструктуре, промышленном поясе, а потом открыть дверь и получить в лицо жареный лук, и всё — ты снова мужик в прихожей, которому надо снять ботинки, не наступить на пакет с мусором и ответить, будешь ли ты гречку. На полу возле входа стояли Машины новые кроссовки. Светло-синие. Она поставила их отдельно от всей обуви, как маленьких породистых зверьков. На одном уже была крошечная тёмная точка. Сергей увидел её и хотел сказать: «Я же говорил, испачкаются». Не сказал.
— Папа пришёл! — крикнула Маша из комнаты.
Он снял куртку, быстро сунул папку под мышку и пошёл в спальню, как будто она была просто вещью. Просто папка. Просто бумаги. Просто чёрный прямоугольник, из-за которого у него уже двадцать минут пульс держался в районе «сейчас начну новую жизнь или врежусь в автобус».
Таня стояла на кухне у плиты, помешивала что-то в сковородке. На ней был домашний халат цвета усталого баклажана, волосы собраны в пучок карандашом, на лице выражение женщины, которая уже прожила половину субботы, пока муж ездил «на часик поговорить». Она не повернулась сразу. Это тоже была их семейная азбука. Если Таня встречала у двери — нормально. Если кричала из кухни — устала.
— Вернулся? — сказала она.
— Ага.
— Ненадолго, я смотрю.
— Задержался чуть.
— Чуть — это хорошее слово. Резиновое.
— Тань.
— Что?
— Мы просто разговаривали.
Она повернулась. Посмотрела сначала на него, потом на папку под мышкой. Не спросила сразу. Просто зафиксировала. Как бухгалтер фиксирует странную операцию по счёту: пока не обвиняем, но пометку поставили.
— Это что?
— Материалы.
— По той самой теме?
— Да там пока ничего серьёзного. Посмотреть.
— Угу.
Он почти физически почувствовал это «угу» на коже. Как холодную монету за воротник.
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я спросила, что это.
— По голосу уже всё понятно.
— Серёж, если у тебя по каждому моему голосу судебная экспертиза, может, ты просто сам заранее знаешь, что делаешь что-то мутное?
Маша влетела на кухню в новых кроссовках. Сначала в одном, потом во втором, потому что в коридоре поскользнулась на пакете и чуть не стала первой жертвой собственной обновки.
— Смотри!
— Ого, — сказал Сергей. — Уже почти космос.
— Я решила, что они для важного.
— Для какого?
— Пока не знаю. Но когда будет важное, я буду готова.
Вот это было правильное отношение к обуви. Не как у взрослых: купить и сразу начать бояться грязи, потёртостей, переплаты и чужих взглядов. У ребёнка всё проще: вещь нужна для будущего чуда. Сергей посмотрел на её светло-синие кроссовки и вдруг подумал, что у него в руках такая же коробка, только взрослая. Чёрная, дорогая, без шнурков.
— Только дома в них не ходи весь день, — сказала Таня. — Полы грязные.
— Они же новые.
— Именно поэтому.
— Мам, ты не понимаешь. Они должны привыкнуть ко мне.
— Кроссовки адаптируются?
— Конечно.
— Тогда пусть адаптируются у коврика.
Маша закатила глаза. Получилось плохо, слишком детски, но намерение было взрослое. Она ушла с видом человека, чью инновационную обувную концепцию зарубили на ранней стадии. Сергей улыбнулся. Таня тоже, но краем губ. Потом папка под мышкой снова потяжелела.
— Я уберу, — сказал он.
— Папку?
— Да. Потом посмотрю.
— Ты есть будешь?
— Буду.
— Или ты теперь питаешься возможностями?
— Если бы ими можно было наесться, я бы уже был жирным.
Таня усмехнулась. Не простила, но усмехнулась. В браке иногда это максимум милосердия на текущий час.
Он отнёс папку в спальню и положил не на стол, а в нижний ящик комода. Не спрятал. Просто убрал. Разница была огромная, если очень хотеть себя обмануть. Спрятать — это когда виноват. Убрать — это когда порядок. Сергей даже сверху положил старую футболку, которую носил на даче. Не чтобы скрыть. Просто потому что футболке тоже где-то надо лежать. Он закрыл ящик и на секунду задержал ладонь на ручке. Внутри что-то тихо щёлкнуло. Не замок.
За ужином Таня поставила гречку, котлеты, салат из огурцов и помидоров. Обычная еда. Не ресторанная, без фермерского масла из трав и томатов с биографией. Просто гречка, которая не задавала вопросов. Сергей ел и чувствовал себя человеком, который вернулся из дорогого мира в дешёвый, хотя это было неправда. Он вернулся домой. Просто теперь дом показался ему не местом, а сравнением. Вчера ресторан. Сегодня клеёнка. Вчера Денис с лимоном отдельно. Сегодня Таня спрашивает:
— Ты отцу лекарства завёз?
Ложка остановилась у Сергея на полпути.
— Чёрт.
— Понятно.
— Я завтра завезу.
— Ты вчера сказал «завтра». Сегодня уже завтра.
— Значит, завтра будет второе завтра.
— Сергей.
— Я завезу, Тань.
— Он звонил мне.
— Почему тебе?
— Потому что тебе не дозвонился.
Сергей положил ложку. Телефон был на беззвучном с утра.
— Что сказал?
— Спросил, всё ли у тебя нормально.
— С чего вдруг?
— Наверное, потому что ты обещал заехать и исчез.
— Я не исчез. Я был занят.
— Конечно.
— Что «конечно»?
— Ничего. Просто у нас сегодня день мужских важных дел. Кроссовки между ними чудом выжили.
Маша молча гоняла вилкой огурец по тарелке. Акула сидела рядом на табуретке, в салфетке, как пациент после операции. Сергей поймал себя на желании сказать: «Не при ребёнке». Удобная фраза.
— Я завтра утром съезжу к отцу, — сказал он.
— Утром у Маши английский.
— После английского.
— После английского ты хотел отчёт доделать.
— Сделаю вечером.
— Вечером ты будешь смотреть папку.
Он поднял на неё глаза.
— Тань, ну что ты хочешь?
— Чтобы ты хотя бы сам слышал, как это выглядит.
— Как?
— Как будто в нашей жизни всё время какие-то старые обязательства мешают твоему большому выходу.
Сергей почувствовал, как внутри начал подниматься жар. Не злость даже. Защита. Быстрая, привычная, как собака, которая бросается к двери раньше хозяина.
— Большому выходу? Ты сейчас серьёзно?
— Да.
— Я пытаюсь что-то изменить.
— Ты ещё даже не знаешь что.
— Для этого и смотрю.
— Нет. Ты не смотришь. Ты уже загорелся. Я вижу. У тебя глаза такие становятся, когда тебе кажется, что сейчас всё наконец объяснится: почему ты устал, почему недоволен, почему дома тесно, почему работа бесит. Потом оказывается, что виноват не ты, а просто жизнь была недостаточно масштабная.
— Я такого не говорил.
— Ты много чего не говоришь. Это не мешает жить с этим в одной квартире.
Маша тихо сказала:
— А можно я пойду?
И вот это было хуже любой ссоры. Ребёнок попросил разрешения уйти из семьи на время семейного ужина. Не из кухни даже. Из воздуха.
— Иди, — сказала Таня мягко. — Только тарелку отнеси.
Маша взяла тарелку, акулу, салфетку, чуть не уронила вилку, поймала её животом, хихикнула сама себе и убежала. Сергей посмотрел ей вслед. На новых кроссовках уже была вторая тёмная точка. Нормально. Пусть пачкаются. Неживые стоят в витрине.
Таня села напротив него. Уже без ребёнка они могли ругаться честнее. Или наоборот, трусливее.
— Сколько? — спросила она.
— Что сколько?
— Не делай лицо табуретки. Сколько денег надо?
Он вздохнул.
— Пока ничего не надо.
— Пока.
— Да, пока.
— А потом?
— Мы ещё не обсуждали конкретно.
Это была не ложь, а её младший брат. Конкретно они как раз обсуждали. Сумма прозвучала. Но не было договора, подписи, обязательств. Значит, можно считать, что не обсуждали.
Таня смотрела на него. Долго. Без истерики. Таня вообще редко истерила. Это бесило.
— Серёж, я не против, чтобы ты менял работу, запускал проекты, рос, рисковал разумно. Я не твоя мама и не твой бухгалтер с плёткой.
— Иногда похоже.
— Да. Потому что ты иногда ведёшь себя не как взрослый человек с планом, а как мальчик, которому на улице показали красивый велосипед, и он уже готов обменять на него зимнюю куртку.
— Спасибо.
— Я не хочу тебя обидеть.
— Очень незаметно.
— Я хочу, чтобы ты не путал шанс и наживку.
Сергей отодвинул тарелку. Есть больше не хотелось. Гречка осталась серой горкой, похожей на маленький карьер, где добывали тоску.
— Ты даже не знаешь, что там.
— А ты знаешь?
Он не ответил.
— Вот, — сказала Таня. — В этом и проблема.
Сергей встал, взял тарелку, понёс к раковине. Опять помыл сразу. Можно было подумать, что он стал лучше. На самом деле ему просто нужно было чем-то занять руки, чтобы не сказать гадость. Руки мыл тарелку, голова била посуду.
После ужина он всё-таки позвонил отцу. Это было рационально, правильно и почти невыносимо. Отец взял не сразу. На четвёртом гудке.
— Да.
— Пап, привет. Это я.
— Я вижу, что ты. У меня телефон пока буквы показывает.
— Таня сказала, ты звонил.
— Звонил.
— Я завтра лекарства завезу. Сегодня закрутился.
— Угу.
Семейное «угу» оказалось наследственным проклятием.
— Как давление?
— Как страна. То вверх, то врёт.
— Понял.
— Что понял? Ты врач?
— Пап.
— Ладно. Не начинай. Сам спросил.
В трубке что-то скрипело. Наверное, отец ходил по кухне. Или чинил очередную бессмертную табуретку. У него в квартире все вещи жили дольше, чем некоторые браки. Старый радиоприёмник, который ловил три станции и одну потустороннюю, табурет с перемотанной ножкой, чайник, у которого крышка садилась криво, но «ещё нормальный». Отец верил, что вещь надо добить до конца. Сергей иногда думал, что отец так же относился к людям.
— Ты чего пропал? — спросил отец.
— Не пропал. Встречи были.
— Какие встречи в субботу?
— С людьми.
— С людьми понятно. С собаками ты бы не встречался.
Сергей закрыл глаза.
— Пап, не надо.
— Что не надо? Я спросил.
— Я был на встрече выпускников вчера. Потом сегодня с одним человеком обсуждал работу.
— Какую работу?
— Возможность. Проект.
Отец помолчал. Вот это молчание было знакомое. В нём всегда слышалось, как внутри Виктора Петровича медленно открывается шкаф с инструментами для воспитания.
— Ты свою работу бросать собрался?
— Нет.
— Тогда зачем тебе проект?
— Чтобы развиваться.
— Куда?
Сергей сжал переносицу. Отец задавал простые вопросы так, будто стучал молотком по пальцам. Куда? Зачем? Сколько? Кто отвечает? На что жить будешь? А если не получится? Отцовская тревога приходила в рабочей одежде заботы и пачкала всё вокруг.
— Пока смотрю, — сказал Сергей.
— Смотри глазами, деньги не суй.
— Я не идиот.
— Идиоты редко заранее записываются. Обычно потом выясняется.
— Спасибо за веру.
— Вера в церкви. В жизни расчёт.
Сергей усмехнулся.
— У тебя всё просто.
— Потому что я жил, Серёг.
— А я, значит, нет?
— А ты всё собираешься.
Вот она. Без разгона. Без подготовки. Как гвоздь в мягкое место. Ты всё собираешься. Не живёшь. Не делаешь.
— Я завтра заеду, — сказал он сухо.
— Заезжай. Только без своих обид. Мне лекарства нужны, а не спектакль.
— До завтра.
— Угу.
Он сбросил вызов и какое-то время стоял в коридоре с телефоном в руке. Хотелось ударить им об стену. Не сильно, не по-настоящему. Так, чтобы телефон треснул, а вместе с ним треснуло что-нибудь в этой семейной системе, где каждый знает, кем он должен быть, кроме него. Отец должен быть колючим. Сергей — собираться.