Краткая история моделей управления. Серия «300 лет проекту в России: от Петра до наших дней»
- -
- 100%
- +
© Алексей Корнилов, 2026
ISBN 978-5-0071-0566-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Введение
Представим: разработчик даёт ИИ задание написать код программы, и ИИ выдаёт код, соответствующий заданию. Мы скажем, что разработчик использует ИИ как средство для получения готовой программы как результата. Но представим, что тот же разработчик даёт то же задание программисту — становится ли программист для разработчика таким же средством достижения нужного результата?
В теории деятельности и в менеджменте есть разные мнения о том, является ли человек в структуре деятельности средством или нет, и мы не будем сейчас спорить о терминах — для нас важнее другое: в структуре деятельности разработчика программист появляется как субъект с волей, а значит и со своей структурой деятельности.
В этом ключевая разница: если ИИ выдаст результат в соответствии со своим пониманием задания, функционалом и особенностями устройства, то у человека в этой же позиции, даже при так же понятом задании и тех же «особенностях устройства», результат будет определяться его собственными целями и мотивами деятельности. Поэтому, в отличие от ИИ, человек может выдать разный результат: может постараться понять суть задания и сделать как лучше, а может — «как в ТЗ». А при каких-то условиях — вовсе отказаться делать или даже уволиться.
Точно так же по одной и той же технологической карте станок с ЧПУ выдаст деталь, исходя из своей конструкции, возможностей, степени исправности и так далее, а рабочий с той же квалификацией может сделать то же самое, а может и лучше, а может, наоборот, — лишь бы выполнить план, а может вовсе бросить работу и пойти брать Зимний.
Суть в том, что наличие собственной воли, а значит и конкретного мотива деятельности, определяет то, как человек организует свою деятельность и как воспринимает её результат.
К примеру, если мотивом служит стремление к результату, складывается одна логика действий — с оценкой средств, рисков, инициативы. Если же реальным мотивом оказывается избегание наказания, а сам результат становится вторичным, побочным следствием, — складывается принципиально иная логика, даже если внешне процедуры выглядят одинаково.
Конечно, конкретная реакция на те или иные условия зависит от личной психологии человека, но существуют и общие принципы, которые определяют типичные для всего сообщества реакции в данных условиях. В терминах Дугласа Норта, получившего за эту концепцию Нобелевскую премию1, можно сказать, что речь идёт об институтах как правилах игры: они определяют стимулы, а стимулы — поведение.
Эта книга — часть цикла «Проект в России: 300 лет от Петра до наших дней», куда входит трилогия «Пришествие проекта»2, «Вчера и сегодня» и «Реалии». Трилогия прослеживает, как в России появилось само понятие «проект» и почему оно здесь часто наполняется иным смыслом, чем в тогда в Европе, а затем и в международной практике, — потому что заимствованные формы проектной деятельности оказываются внутри разных, исторически сложившихся моделей управления. В трилогии это расхождение моделей обозначено как данность; данная книга посвящена его генезису.
Предмет книги — не психотип работника и не набор его личных качеств, а исторически сложившиеся модели управления и взгляд на них с позиции их участника: что человек в данной роли считает результатом, что — наказанием или вознаграждением, кому, по его мнению, принадлежит успех и можно ли доверять форме. Именно это считывание, а не абстрактный «национальный характер», определяет, какую логику действий он сочтёт разумной здесь и сейчас.
Географические и хозяйственные условия средней полосы России входят в этот разбор не как фон «особого пути», а как один из факторов, которые когда-то определили формирование самих этих моделей.
Мы проследим эту связку — модель управления ↔ линия поведения — с того момента, когда труд, организация и власть ещё не разделены между разными носителями в крестьянской общине, и до той точки, где их расхождение закрепляется в устойчивую, узнаваемую и сегодня систему отношений в госуправлении, бизнесе или общественных структурах. И увидим, почему даже при коренных сменах общественных систем модели поведения участников, сложившиеся столетия назад, остаются настолько узнаваемыми.
Мы дойдём примерно до середины 2010-х годов: дальше начинается уже не генезис, а анализ сегодняшнего состояния — ему посвящена третья книга трилогии, «Проект в России: реалии».
Мы разберём одну и ту же историю тремя последовательными проходами — глазами трёх позиций внутри модели управления.
Тут важно, что данные роли присутствуют в любой деятельности, и, к примеру, крестьянин в своем дворе сам себе и власть, и менеджер, и работник. Но интересующие нас линии поведения более четко проявляются, когда происходит разделение этих ролей в моделях управления: когда в сообществе земледельцев появляется староста со своей выделенной функцией, когда появляется внешняя, по отношению к ним, власть со своими требованиями, и так далее.
Первая часть смотрит на историю глазами непосредственного производителя — земледельца, крестьянина, ремесленника, рабочего, инженера, а затем и того, кто в постсоветских условиях снова оказывается «на выдаче результата». Здесь становится видно, какую модель управления он считывает в каждый период и какая линия поведения — дозирование усилий, имитация формы, личный вклад, мобилизационный рывок, опора на связи — становится для него рациональным ответом именно на это считывание.
Вторая часть смотрит на ту же историю глазами того, кто координирует чужой труд, — старосты, приказчика, управляющего, советского директора, «менеджера». Мы увидим, откуда берётся необходимость в отдельной координирующей роли и как сам координатор, в свою очередь, считывает модель над собой и под собой — и под это выстраивает собственную логику поведения.
Третья часть поднимается на уровень тех, кто предъявляет требования, опираясь на власть, и, по идее, должен создавать и удерживать саму эту систему. Причём это не обязательно уровень верховной власти: принципы, по которым оттуда видится требуемый результат и инструменты его достижения, и то, как это определяет модель управления или само определяется ею, — в целом одни и те же на любом таком уровне.
Такое тройное прохождение одного маршрута наглядно покажет, что у каждого из трёх участников складывается собственный, рациональный в своих условиях, но не совпадающий с двумя другими мотив — потому что каждый видит разную модель управления, даже находясь внутри одной формальной конструкции.
Модель «власть — координатор — тот, кто должен сделать» работает не только в госуправлении или организациях. Та же схема действует повсюду вокруг нас по самой природе человеческого общества: между родителем и ребёнком, учителем и учеником, контролёром и пассажиром, начальником и подчинённым. Разница между позициями всегда одна: кто ставит задачу, кто её выполняет и кто в итоге отвечает за результат — и это распределение может соответствовать заявленным ролям в структуре деятельности, а может быть подменено: иногда неосознанно, а иногда — чтобы переложить свою нагрузку на другого.
Наверняка всем знаком такой, вполне типичный, диалог:
Жена — мужу:
— Разберись вот тут!
— А что куда?
— Ну, сообразишь.
— Так, может, рабочим сказать?
— Не, это надо будет им говорить, что куда — время терять. Или они начнут согласовывать, что куда, да ещё деньги за это отдельно возьмут.
— А если я что-то не так?
— Так переделаешь!
В этом диалоге видны сразу две разные модели. В одном случае задачу можно не проговаривать заранее, а ошибку просто исправить потом. При этом, четко осознается, что в другом случае это не сработает: там действует другая, договорная логика, которая исторически пришла с иным происхождением труда и иной мерой ответственности за результат. Тот, кто ставит задачу, прекрасно чувствует эту разницу — и именно поэтому выбирает ту модель, которая для него удобнее.
Но за этим сознательным выбором есть менее заметная зона: тот, кто задаёт условия, часто не замечает, что сам исполнитель не просто выполняет указание, а по-своему считывает действующую модель и накладывает на неё собственную цель. Так рождается мотив исполнителя, невидимый для автора требований, — и он может увести результат в сторону, прямо противоположную ожидаемой. И вот где-то ребёнка награждают за пятёрку, а где-то наказывают за двойку, не осознавая, что в каждом из этих случаев ребёнок будет действовать принципиально по-разному (уж не говоря о том, что оба подхода принято считать «непедагогичными»). Возможно, отсюда и знакомая многим ситуация, когда отличник в итоге идёт работать к троечнику, создавшему свой бизнес.
Книга относится к циклу «Проект в России», который прослеживает, как в России сложилось само понятие «проект» и почему здесь оно часто наполняется иным смыслом, чем в тогдашней европейской, а теперь уж и в международной практике, — потому что заимствованная форма оказывается внутри другой модели управления. Там этот аспект обозначен; здесь мы разбираем его подробно и уже не только применительно к проектной деятельности — в целом: как за внешне схожими формами — приказами, поручениями, регламентами, проектными документами — стоят разные модели ответственности за результат.
А еще читатели старшего поколение, наверное, помнят, как смотря советские фильмы или программу «Время», думали, как хорошо все организовано в стране, а вот лично им не повезло с начальством, сослуживцами или соседями. Но, оказывалось, что дело не в везении, просто представляемая картина и действительность — это разное.
Прочитав книгу, читатель сможет лучше понимать происходящее вокруг, а также иначе смотреть на ситуации, когда кто-то — подчинённый, ребёнок, коллега — делает «не то» или «не так». Дело ведь не обязательно в его некомпетентности или недобросовестности: возможно, модель управления, которую он на самом деле видит и в которой действует, отличается от той, что имел в виду тот, кто ставил задачу. И тогда понятно, что именно нужно менять — не человека, а то, как выстроена или как считывается сама модель отношений между ним и тем, кто ставит условия.
Обсуждение книг, дополнительные материалы, исторические источники, дискуссии об управлении проектами в России и связь с автором — в Telegram-канале «Мир проектов сегодня» → t.me/projects_universe
Часть 1. Модели управления: вид с земли
От племени к общине: логика выживания
Человеку надо чем-то жить. Посмотрим на ситуацию глазами такого человека, пришедшего вместе со своим племенем во второй половине первого тысячелетия куда-то в российскую центрально-европейскую среднюю полосу.
Собирательство не позволяет пережить здесь зиму, охота как основной способ существования тоже ненадёжна — это подсобные промыслы, а не основа жизни. Скотоводство, которое пришедшие сюда племена, разумеется, знали и практиковали, здесь также не могло стать главным укладом: лесная зона не даёт достаточных открытых пастбищ, а разведение скота в этих условиях с самого начала было привязано к земледелию — как источник тягловой силы для обработки земли и удобрения почвы, а не как самостоятельный способ прокормить семью. Поэтому основой хозяйства закономерно становится земледелие.
Но, в отличие от Европы, где сельскохозяйственный сезон длился 7—9 месяцев в году, здесь он был значительно короче — около пяти месяцев. За это время нужно было обеспечить семью продовольствием на весь оставшийся год.
Однако даже интенсивная работа — крестьянин в российской средней полосе, по существу, «пахал в три смены пять месяцев в году» — не устраняла риска неурожая. К этому добавлялась естественная убыль рабочих рук: болезнь или смерть кого-то из членов семьи означала потерю части необходимого труда. Требовался хотя бы минимальный механизм страхования от подобных потерь.
Здесь важен характер самой территории. Свободных от леса участков, пригодных для земледелия (ополий), было немного, и приходилось осваивать новые площади — вырубая и выжигая лес (подсечно-огневое земледелие). Такой участок оставался плодородным лишь 2—3 года, после чего требовалось готовить следующий.
Расчистка леса под пашню и защита от диких зверей и разбойников требовали совместных усилий, превышающих возможности одной семьи. Отдельное хозяйство, действующее в одиночку, оказывалось в этих условиях крайне уязвимым.
Из этой природной необходимости складывается объединение семей в общину. На данном историческом этапе она формировалась снизу, как союз ради выживания. Совместно расчищая землю и обеспечивая защиту, семьи вырабатывали и внутренние правила совместного существования.
Считается, что расселение славян в VI—VIII веках шло через мелкие, порой недолговременные поселения, обусловленные ролью подсечного земледелия, и только с развитием пашенного земледелия и использованием лошади происходит укрупнение деревень — до 7—10 дворов. То есть община в известном нам виде — не изначальная форма, а результат оседания и трансформации племенной структуры под давлением конкретной агротехники и ландшафта.
Так возникает новая социальная интеграция: складываются правила поведения, а необходимость согласовывать действия многих участников требует определенной модели управления.
Одним из механизмов такой модели управления — инструментом взаимного страхования — становится круговая порука. Урожайность оставалась очень низкой: всего «сам-два» или «сам-три», то есть из одного посеянного зерна можно было получить лишь два-три новых. Весь собранный урожай оставался внутри общинного мира и полностью подчинялся логике самообеспечения: никаких излишков для внешней продажи не существовало. Да и возможностей для такой продажи в отсутствие коммуникаций между разными общинами.
Первая, неизменная часть сразу откладывалась в семенной фонд — чтобы было чем засеять поле в следующем году. Из оставшегося часть шла на текущее пропитание конкретной семьи, но, поскольку урожайность балансировала на грани голода, общинники были вынуждены ссыпать долю зерна в создаваемые ими общие закрома.
Из этих мирских страховых фондов коллективно поддерживали те семьи, у которых случился локальный неурожай, пожар или падёж скота, — не из абстрактного милосердия, а из прагматического расчёта: если пострадавший двор погибнет зимой, весной община потеряет рабочие руки, необходимые для совместной расчистки нового участка леса, и это поставит под угрозу выживание всех остальных.
Здесь круговая порука выступает не как обязанность перед кем-то внешним, а как естественная система коллективного страхования и взаимовыручки членов одной общины.
Короткое лето требовало от крестьянина предельного физического напряжения — спать приходилось по несколько часов в сутки. Зима же, напротив, приносила долгие месяцы вынужденного домашнего простоя, когда световой день был коротким, а передвижения ограничены сугробами. Зимняя деятельность сводилась исключительно к натуральному самообеспечению внутри семьи: ремонту инвентаря, изготовлению одежды из льна и шерсти, поддержанию огня и заготовке дров.
Такой цикл — интенсивный летний труд, сменяющийся долгим зимним простоем, — по мнению ряда исследователей, повлиял на формирование неравномерного, аврального ритма труда, ставшего частью русской трудовой культуры. Подобные обобщения, однако, требуют осторожности, но нам важнее зафиксировать сам факт: модель поведения, сложившаяся в этих условиях, в принципе не содержала представления о прямой связи между личными действиями и будущим результатом — установка «делай, что положено, а дальше будь что будет» вытесняла идею планирования собственных шагов.
Есть и другое, менее очевидное следствие этого цикла. Продолжительный зимний период домашнего простоя, судя по всему, способствовал развитию устной сказительской традиции — былин, сказаний, обрядового фольклора: в условиях отсутствия практической деятельности на земле у общины оставалось время для развёрнутого устного творчества.
Считается, что эта традиция формировала образное мышление и способность оперировать масштабными картинами желаемого будущего, но при этом развивалась в значительном отрыве от повседневной практики пошагового достижения результата — отсюда сюжеты о мгновенном, «чудесном» изменении реальности («по щучьему велению»). Эта гипотеза нуждается в отдельном обосновании, но интересна для истории проектного мышления.
Долгий зимний период не ослаблял, а, напротив, укреплял и консервировал общинные институты. Летом, в период интенсивной работы, у людей физически не оставалось времени на совместные активности, поэтому вся социальная и административная жизнь общинного мира переносилась на зиму.
Именно в этот период собирались первые прообразы мирских сходов: решались поземельные споры, разбирались нарушения обычного права, устанавливались правила коллективного севооборота и — что особенно важно — проводился учёт запасов. Внутренние законы общины фиксировались именно зимой, на этот же период приходились главные общинные ритуалы — коллективные пиры (братчины), свадьбы, праздники.
При урожайности «сам-три» и полном отсутствии внешних рынков любой зимний кризис в отдельном дворе — пожар, болезнь работников — означал реальную угрозу гибели семьи. Общие закрома в этих условиях становились единственным инструментом выживания, а зависимость семей друг от друга приобретала абсолютный, ощутимый характер: община превращалась из сельскохозяйственного союза в систему взаимного страхования, где личная безопасность была возможна только через отказ от обособленности.
Сочетание пяти месяцев предельного летнего напряжения и семи месяцев зимней изоляции формировало наиболее рациональную для этих условий модель поведения. В условиях жёсткого дефицита времени любая ошибка была фатальной: если одна семья проводила эксперимент — пробовала другие семена или сдвигала сроки сева — и он проваливался, зимой вся община была вынуждена кормить эту семью из общих закромов. А, поскольку при низкой урожайности и отсутствии дорог накопить богатство или продать излишки было физически невозможно, любые индивидуальные сверхусилия теряли экономический смысл.
Долгая зима и общие запасы приучали человека к тому, что результат его выживания зависит не столько от личных усилий, сколько от его места в группе. Оптимальным становилось уклонение от личной ответственности и перенос её на уровень коллективного органа — мира, общинного схода. Человек стремился не выделяться из массы соседей ни в лучшую, ни в худшую сторону: так система гарантировала ему базовую зимнюю безопасность из общих амбаров; если же он пытался стать успешнее других, он выпадал из системы коллективного страхования и оставался один на один с долгой суровой зимой, что в тех условиях могло означать гибель.
Поведенческая модель «не будь хуже других, но и не смей быть лучше» была объективно оптимальной для этого начального, общинного этапа — периода, когда люди жили в изолированных общинах и внешней по отношению к ним власти ещё не существовало. Она обеспечивала эффективное решение задачи коллективного самосохранения в экстремальном климате при низкоэффективном и рискованном земледелии.
Так формировалась устойчивая модель поведения члена общины, основанная на трёх принципах: отказ от индивидуальной инициативы в пользу проверенных традиций, приоритет стабильности перед развитием и достижение личной безопасности через растворение в коллективе.
Важно и то, что сама эта модель поведения — «делай, что должно, и будь что будет» — в принципе не содержала представления о связи результата действий с будущим: люди действовали так, как заведено, оставляя итог на волю обстоятельств, а не на собственный расчёт.
Военная демократия: появление «урока»
С появлением первых князей и дружин община впервые становится внешним субъектом отношений. Изначально князь воспринимался крестьянами как «наёмный охранник». Община платила князю дань (полюдье) в обмен на защиту от внешних врагов и справедливый суд.
Именно в этот период в отношениях между властью и обществом рождается принцип «урока» — то есть фиксированной нормы изъятия продукта. Исторически в Древней Руси «уроком» назвали заранее определённый размер дани или объём работ, который подвластные люди были обязаны сдать правителю к установленному сроку.
Эту норму в X веке законодательно закрепила княгиня Ольга: чтобы прекратить хаотичный и грабительский сбор дани, приводивший к восстаниям, она ввела твёрдые «уроки» — первые государственные оклады налога. На этом этапе задание носило характер обоюдного договора: община признавала право князя на фиксированную плату за безопасность, но сохраняла свою силу и жёстко карала власть, если та пыталась этот «урок» самовольно превысить.
Хрестоматийный пример в отечественной истории, зафиксированный в «Повести временных лет», — казнь князя Игоря древлянами (945 год). Она произошла непосредственно перед реформой княгини Ольги и послужила для неё главным толчком.
Князь Игорь с дружиной пришёл в землю древлян за ежегодной данью. Древляне исправно выплатили согласованную норму. По пути назад Игорь решил, что собранного мало, отпустил большую часть войска, а сам с малым числом отроков вернулся, чтобы «походить ещё», то есть собрать дань повторно. Древляне собрались на свой совет (вече) и сформулировали суть нарушения договора знаменитой фразой:
«Если повадится волк к овцам, то выносит все стадо, пока не убьют его; так и этот: если не убьём его, то всех нас погубит».
Община древлян вышла из своего города Искоростеня, перебила малую дружину Игоря, а самого князя казнила. Это был прямой акт наказания власти за попытку нарушить эквивалент «урока» и взять сверх уговора.
Если на предшествующем, общинном этапе община существовала в условиях пространственной изоляции, обеспечивая себя исключительно сама, то переход к периоду военной демократии стал возможен благодаря разрушению этой замкнутости. Внешний мир пришёл к общинам: появление и активизация крупных речных торговых путей (таких как путь «из варяг в греки») создали первые устойчивые коммуникации. Именно вдоль этих транспортных артерий возникли княжеские дружины, которые начали связывать разрозненные земли в единую структуру. Появление фиксированного «урока» стало для общины платой за интеграцию в эту новую систему безопасности.
Дополнительные источники дохода носили сугубо локальный характер. Начинают развиваться примитивные домашние и кустарные промыслы (изготовление посуды, выделка кож, кузнечное дело). В этот же период возникает первичное зимнее отходничество: крестьяне зимой нанимались извозчиками для транспортировки той самой княжеской дани, уходили на лесозаготовки или строительство оборонительных стен вокруг растущих княжеских центров.
На этапе военной демократии базовая поведенческая модель «не будь хуже других, но и не смей быть лучше» сохранялась, однако её функциональное назначение принципиально изменилось. Если на предшествующем, общинном этапе уравнительное распределение служило инструментом коллективной защиты от природных рисков, то с появлением княжеской власти и фиксированного «урока» оно трансформировалось в стратегию фискальной и юридической самообороны общины.
Наложение внешней рамки в виде регулярного изъятия продукта привело к качественному изменению трёх базовых принципов поведения крестьянина.
1. Отказ от инноваций как маскировка доходов. Демонстрация высокой хозяйственной успешности становилась экономически опасной: рост производительности отдельного двора неизбежно привлекал внимание сборщиков дани и вёл к увеличению изъятия со всей общины. Рациональной моделью стало удержание внешних показателей на уровне средней нормы и сокрытие реальных объёмов производства.