Краткая история моделей управления. Серия «300 лет проекту в России: от Петра до наших дней»
- -
- 100%
- +
А вот имитация трудового энтузиазма заслуживает отдельного внимание, потому что именно в ней обнажается главное противоречие всей советской модели мотивации: почему в итоге закрепилась именно имитация, если государство настойчиво поощряло искренний трудовой энтузиазм, реальные достижения, рационализацию и модернизацию?
Власти транслировали простую вроде бы формулу: «Работай больше и лучше — получишь сытный паёк, новые сапоги и орден». Бывший крестьянин, привыкший в деревне к прямой зависимости (сколько потопал, столько полопал), искренне пытался применить эту модель у станка. Он был готов вкалывать на износ, чтобы накормить семью.
На практике рабочий подходил к станку и упирался в глухую стену советской плановой экономики, где всё постоянно шло не так:
• Кризис снабжения. Цех мог полдня стоять, потому что смежный завод на другом конце страны задержал поставку литья или гаек.
• Отсутствие сырья. Металл привозили не того сорта, или его не было вовсе. Рабочий сидел без дела (это называлось «простой»), но его личные часы и потенциальный паёк сгорали.
• Брак смежников. Предыдущий цех мог прислать бракованные заготовки. Если рабочий тратил время на их обработку, на выходе всё равно получался брак, который не шёл в зачёт выполнения плана.
• Поломки оборудования. Станки были изношенными или импортными, к ним не хватало запчастей и правильной смазки. Перегрузка станка ради «перевыполнения» часто вела к его аварии, за что рабочего ещё и наказывали.
Но самым важным психологически было, пожалуй, то, что большинство работ выполнялось коллективно. Если один член бригады (например, такой же неопытный вчерашний крестьянин) напивался, опаздывал, ломал инструмент или просто работал медленно, на дно шла вся бригада. Норму не выполнял коллектив, а значит, урезали паёк и лишали талонов в спецраспределитель абсолютно всех, включая передовиков.
И это работало на всех уровнях. Если директор завода не выбил вагоны с углём, если начальник снабжения проспал поставку инструмента, если смежники сорвали дедлайн — план рушился. Но виноватым и голодным оставался рабочий у станка. Ему снижали норму выдачи хлеба, не давали талон на ботинки и лишали права отовариваться в закрытом рабочем кооперативе (ЗРК).
Именно поэтому «инициатива» часто сводилась не к механическому труду, а к умению выбивать ресурсы: эффективный рабочий или бригадир должен был не просто крутить гайки, а ругаться с мастером за исправный инструмент, требовать нормальное сырьё и буквально «выгрызать» себе условия для выполнения плана, чтобы просто не остаться голодным.
Роль и культ трудового героизма
Здесь стоит остановиться и назвать явление, к которому мы подошли, прямо. То, что рабочий у станка систематически наказывался за чужие сбои — снабжения, качества смежных заготовок, изношенного оборудования, — не оставалось незамеченным ни им самим, ни государством. Ответом власти на этот структурный разрыв стала не перестройка снабженческой цепочки, а идеологическая конструкция, которую принято называть трудовым героизмом.
Формула была предельно проста и растиражирована через кино, прессу, литературу и радио: обычный человек, приложив нечеловеческое усилие, преодолевает любые препятствия и добивается результата, недостижимого для «обычных» условий труда.
Рекорд шахтёра Алексея Стаханова в 1935 году был не единичным эпизодом, а образцом целой политической кампании: стахановское движение открыто ставило целью «преодоление нынешних технических норм, преодоление существующих проектных мощностей, преодоление существующих производственных планов и балансов» — то есть прямо признавало, что действующие нормы и мощности недостаточны, но предлагало решать это не изменением норм и мощностей, а личным подвигом отдельных передовиков.
Каждая отрасль получала одного-двух рекордсменов всесоюзного масштаба, чьи истории обрастали гиперболами и превращались в жития нового типа; социальным итогом кампании стало формирование своего рода рабочей аристократии — иерархии достижений, призванной заменить иерархию происхождения и дать рядовому человеку надежду на достижимое личное благополучие.
Идеологическая функция этой конструкции была вполне конкретной: она переносила ответственность за системный сбой на личность. Если герой-передовик способен преодолеть дефицит сырья, поломки оборудования и брак смежников силой воли и энтузиазма, то тот, кто этого не сделал, виноват не потому, что система его подвела, а потому, что ему не хватило того самого героизма. Проблема снабжения объявлялась делом характера, а не архитектуры экономики.
Но у трудового героизма была и вторая, куда менее праздничная сторона — не пропагандистская, а сугубо практическая, встроенная в реальную повседневность управления заводом. Плановая экономика физически не могла обойтись без института людей, чья работа заключалась именно в неформальном преодолении системных провалов. Такими людьми стали толкачи — агенты по снабжению, которых директора предприятий отправляли добиваться получения ресурсов, положенных по плану, а при необходимости доставать их и вне плана, минуя официальные каналы
По оценкам исследователей советской экономики, срыв снабжения был одной из главных — и при этом системных — причин невыполнения плана: сами планы по выпуску и по поставкам часто не сходились, а толкачи, по существу, камуфлировали этот провал государства, позволяя производству держаться на плаву10.
Уже к концу 30-ых они были обычными посредниками между предприятиями и наркоматами, а ко второй половине 1970-х годов заниматься этим неформальным «выбиванием» ресурсов на местах пришлось уже десяткам тысяч штатных сотрудников предприятий: героизм снабженца стал не исключением, а рутинной должностной обязанностью.
Яркой и точной иллюстрацией этой проблемы стала легендарная миниатюра Аркадия Райкина «Дефицит» (1974 год), написанная Михаилом Жванецким. Хотя внешне монолог посвящен дефицитным бытовым товарам, он идеально вскрывает саму суть работы советского «толкача» и снабженца, где личные связи и неформальный обмен ценятся выше официальной плановой системы.
В этом монологе Райкин играет человека, который через задний ход и личные знакомства имеет доступ ко всему скрытому от обычных людей:
«Ты пришел ко мне, я дефицит достал — ты мне зауважал. Я пришел к тебе, ты дефицит достал — я тебя зауважал. Уважаемые люди! Мы с тобой, как иголка с ниткой, всегда вместе…»
Системный изъян плановой экономики отражает концовка. Герой Райкина прямо говорит, что если дефицит исчезнет и всё начнет работать системно, то вся выстроенная человеческая цепочка и её мнимая значимость обнулятся:
«Пусть всё будет! Но пусть чего-то не хватает! Потому что если всё будет, то… и ты меня не будешь уважать, и я тебя не буду уважать… Снизится человеческое общение, понимаешь? Исчезнет живой интерес!»
В ранг высшей добродетели — трудового героизма, была возведена и штурмовщина, которая, по факту, была ответом на сбои плановой системы.
Первые две-три недели месяца цех нередко простаивал из-за той самой нехватки сырья и поставок; а затем, в последние дни перед отчётной датой, начинался форсированный, авральный рывок, чтобы любой ценой закрыть месячный план — с переработками, потерей контроля качества и предельным износом и людей, и оборудования.
Милитаризованный язык плановой экономики сознательно подменял понятия: системный хаос министерств объявлялся «трудовым фронтом», а лихорадочное исправление чужих управленческих ошибок в последние три дня месяца — «сознательным пролетарским штурмом. Показательно, что в самой рабочей среде родилась ироничная народная присказка: не бери изделие, собранное в конце месяца, — оно сделано в спешке штурмовщины.
Герой-ударник в этой картине — не праздничный образ с плаката, а рабочая, будничная фигура, чей подвиг требовался системе не единожды в год, а каждый расчётный период заново.
Трудовой героизм как государственная идеология и как повседневная практика толкача или ударника в условиях штурмовщины оказались двумя сторонами одной медали: система, не способная институционально гарантировать ресурсы и ритм работы, переложила задачу их добывания на плечи отдельных людей, а затем назвала это добывание доблестью.
Отсюда и двойственность выбора, стоявшего перед рабочим. Он мог стать таким героем — рискуя, нарушая формальные правила, тратя силы не на станок, а на войну за ресурсы, и в случае удачи получая реальные привилегии рабочей аристократии: паёк, орден, место на Доске почёта, доступ в закрытый распределитель. Либо он мог остаться в рамках безопасной, средней стратегии — не геройствовать, не воевать за сырьё, тихо просиживать простой и надеяться пересидеть штурмовщину вместе с бригадой.
Оба пути были рациональны, потому что оба были ответом не на характер работника, а на одну и ту же институциональную реальность: система, которая требовала подвига там, где должна была требовать исправной технологической цепочки.
Сделать или отчитаться?
Но у этой развилки было не два исхода, а три — и только третий по-настоящему отвечает на вопрос, поставленный в начале разбора: почему в итоге закрепилась не геройская, а именно имитационная модель.
Дело в том, что бюрократия, оценивавшая трудовой энтузиазм, страдала тем же структурным изъяном, что и бюрократия, оценивавшая рабфаковский диплом: она физически не могла проверить содержание каждого отдельного случая и была вынуждена считать форму.
Число поданных рационализаторских предложений государство фиксировало как самостоятельный плановый показатель — но их реальное внедрение почти всегда требовало изменения смежных процессов, которые сама система менять была не готова. Значит, подать предложение и получить за это признание можно было независимо от того, будет ли оно хоть когда-нибудь воплощено; заявить о готовности перевыполнить план — независимо от того, позволит ли реально существующая стена снабженческих сбоев это перевыполнение осуществить.
Бюрократия вознаграждала сам факт декларации, а не проверенный результат за ней, — точно так же, как приёмная комиссия рабфака в 1920-е годы вознаграждала факт прохождения курса, а не подтверждённое знание.
В этих условиях имитация была не обманом, а рациональным выбором третьего, самого выгодного пути. Настоящий героизм — тот, что требовал лично воевать с начальником снабжения и брать на себя реальные структурные дефекты, — стоил дорого и был рискован вдвойне: успех не гарантирован объективными препятствиями вне личного контроля, а в случае удачи коллектив из-за эффекта храповика воспринимал передовика как угрозу, а не образец.
Безопасная середина не приносила награды вовсе. А заявление о рацпредложении или публичное обещание перевыполнить норму давало почти тот же символический выигрыш — премию, путёвку, признание, — что и настоящий подвиг, но не требовало ни реального устранения системных дефектов, ни личного риска, ни демонстрации коллективу опасно высокого результата.
Эта же логика давно закрепилась в самом рабочем фольклоре: «они делают вид, что платят, а мы делаем вид, что работаем». Только теперь можно уточнить её точнее, чем это делает сам афоризм: вид делает не столько нечестный работник, сколько система, которая вознаграждает вид работы вместо её проверенного содержания, — имитация здесь не обман снизу, а рациональный ответ на устройство оценки сверху.
Та же логика смещения цели с результата на его формальное отражение проявлялась и в отчётности о качестве: «главное — отчитаться», из-за чего показатель на бумаге и реальное качество продукции всё дальше расходились, порождая массовые приписки.
Это не означает, что настоящих достижений не было вовсе. Но там, где они появлялись, работал другой механизм — не тот, что мы только что разобрали.
СССР совершил мощный промышленный рывок, построил современные заводы и создал передовые технологии, — однако этот результат обеспечивала не система вознаграждения энтузиазма, ослабленная имитацией, а прямое принуждение: технологический прорыв происходил не потому, что личную инициативу поощряли, а потому, что в условиях жёстких государственных требований не выполнить поставленную задачу было попросту невозможно.
В советской модели управления вековая общинная матрица окончательно замкнулась, превратившись из локального способа выживания деревни во всеобщую государственную систему отношений.
Систему в целом держала не мотивация достижения, а стратегия избегания наказания: как мы видели, подлинное сверхусилие вознаграждалось государством лишь символически и оборачивалось для передовика реальным риском — от повышенной нормы для всех до враждебности собственного коллектива, — тогда как имитация энтузиазма давала почти тот же символический выигрыш при кратно меньшей цене. Мышление нашего героя перестроилось под логику строгого дозирования усилий: выдавай ровно столько, сколько прописано в нормативе, но ни в коем случае не показывай свой скрытый потенциал.
Генезис этой модели поведения, начавшийся с вынужденной адаптации к природно-климатическим условиям, через усложнение фискальных требований государства пришёл к фиксации единого поведенческого алгоритма. Менялись технологические уклады и политические институты, но базовая логика оставалась неизменной: обеспечение личной безопасности через ограничение индивидуальной инициативы, ориентацию на средние показатели группы и отказ от персональной ответственности в пользу коллективных форм организации труда.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
См., напр., Норт Дуглас: Институты, институциональные изменения и функционирование экономики, URL: https://gtmarket.ru/library/basis/6310
2
Алексей Корнилов. Пришествие проекта: Серия Проект в России: Триста лет от Петра до наших дней: Издательские решения, 2026. — URL: https://ridero.ru/books/prishestvie_proekta/
3
См., напр., Прохоров, А. П. Русская модель управления / А. П. Прохоров. — Москва: Студия Артемия Лебедева, 2017. — URL: artlebedev.ru (дата обращения: 20.08.2026).
4
Чаянов А. В. Организация крестьянского хозяйства. М.: Кооперативное издательство, 1925.
5
Милов Л. В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. — 2-е изд., доп. — М.: РОССПЭН, 2006. — 568 с. Для архивной цитаты (обобщенная затекстовая ссылка на первоисточники петровского документооборота): Канцелярия Петра I // Материалы по истории строительного дела в России: Сборник документов под ред. акад. Н. М. Дружинина. — М.: Гос. изд-во лит. по стр-ву и архит., 1951. — Т. 2. — С. 114—132.
6
Прохоров А. П. Русская модель управления. — 4-е изд. — М.: Изд-во Студии Артемия Лебедева, 2017. — 496 с. — URL: https://www.artlebedev.ru/izdal/russkaya-model-upravlenia-2017/prohorov-2017.pdf (дата обращения: 23.08.2026)
7
Канцелярия Петра I // Материалы по истории строительного дела в России: Сборник документов под ред. акад. Н. М. Дружинина. — М.: Гос. изд-во лит. по стр-ву и архит., 1951. — Т. 2. — С. 114—132.
8
См., напр., Лесков Н. С. Язвительный // Собрание сочинений: в 11 т. / под ред. В. Г. Базанова и др. — М.: Государственное издательство художественной литературы, 1956. — Т. 1. — С. 182—215.
9
Справка СПО ОГПУ по вопросу о подготовке кадров и настроении интеллигенции. 26 декабря 1932 г. №68834. Совершенно секретно // Исторические материалы (istmat.org). URL: https://www.istmat.org/node/62089
10
См., напр., Berliner J. S. Factory and Manager in the USSR. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1957 или Черняев А. С. Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972—1991. М.: РОССПЭН, 2008.