Инвентаризация любви. Православные рассказы

Искушение бабы Зины

В храме святителя Николая, что на окраине нашего небольшого городка, главной была вовсе не староста и даже не настоятель отец Георгий, а баба Зина. Так, по крайней мере, считала сама Зинаида Петровна, бессменная хранительница подсвечников и гроза всех «захожан». Ей было семьдесят два года, и двадцать из них она несла вахту у свечного ящика, словно часовой у порохового склада.

Зинаида Петровна знала всё: куда ставить свечку «за здравие», а куда «за упокой», почему нельзя поворачиваться спиной к алтарю и какой длины должна быть юбка у приличной христианки. Взгляд у неё был рентгеновский. Зайдёт, бывало, девица в брюках, робко так жмётся у двери, а баба Зина уже тут как тут. Не со зла, конечно, а токмо ради благочиния, шипит громким шепотом:

– Ты чего ж, милая, в мужском виде к Богу пришла? Али юбок дома нету? И платочек накинь, чай не на дискотеке.

Отец Георгий, священник добрый, мягкий, с седой бородой и вечно усталыми глазами, часто вздыхал:

– Зинаида Петровна, ну зачем же вы так? Человек, может, впервые решился зайти, душа болит, а вы его – уставом по голове.

– Отче, порядок должен быть! – отрезала Зинаида, поправляя сбившуюся косынку. – Сегодня в брюках придут, завтра на амвоне плясать начнут. Враг-то не дремлет!

Отец Георгий только рукой махал и уходил в алтарь молиться. А баба Зина оставалась на посту, протирая и без того блестящее стекло иконы Казанской Божией Матери.

В тот холодный ноябрьский вторник в храме было пустынно. Служба утренняя закончилась, вечерняя ещё не начиналась. Зинаида Петровна пересчитывала выручку, любовно раскладывая по кучкам мятые десятки и звонкую мелочь. Вдруг дверь скрипнула, и в храм ввалился клуб морозного пара, а с ним – нечто лохматое, грязное и дурно пахнущее.

Это был Федька. Местный юродивый или просто городской сумасшедший – никто толком не знал. Жил он где-то в теплотрассе за гаражами, ходил в трёх пальто сразу, подпоясанный верёвкой, а на ногах носил огромные, растоптанные ботинки, которые, казалось, жили своей отдельной жизнью. Лицо Федьки было густо заросло бородой, из которой торчал красный, обветренный нос.

Баба Зина напряглась. Федьку она не любила. От него пахло не ладаном, а прокисшим супом и сыростью. Он часто стоял в притворе, бормоча что-то себе под нос, и пугал приличных прихожан.

– Чего тебе, Феодор? – строго спросила Зинаида, закрывая собой кассу. – Подавали уже утром, нету больше мелочи.

Федька переступил с ноги на ногу, оставив на свежевымытом полу грязную лужу. Он улыбнулся щербатым ртом и полез куда-то в недра своих бесчисленных одёжек.

– Я это… Зинаида Петровна… Свечечку бы. Самую большую.

– Ишь ты, большую! – фыркнула она. – А гроши-то есть? Большая пятьдесят рублей стоит.

Федька выудил грязный, замусоленный кулак и высыпал на прилавок горсть мелочи. Там были и рубли, и копейки, и даже пуговица. Зинаида брезгливо пересчитала монеты одним пальцем. Хватало ровно на самую дешёвую, тоненькую свечку.

– Не хватает на большую. Бери малую и иди с Богом, не пачкай тут.

Федька не обиделся. Взял тоненькую свечку, перекрестился широко, размашисто, чуть не задев локтем стойку с открытками, и пошлёпал к иконе Николая Чудотворца. Долго стоял там, шептал что-то, гладил стекло грязным пальцем. Зинаида следила за ним коршуном. «Только бы стекло не заляпал, ирод», – думала она.

Когда Федька ушёл, в храм вплыла (иначе и не скажешь) Инга Станиславовна. Это была дама другого полёта. Владелица сети аптек, благотворительница и, как она сама говорила, «человек высокой духовности». Одета она была в дорогую шубу, пахла французскими духами так, что запах ладана мгновенно капитулировал. Инга жертвовала храму щедро, но и требовала к себе особого отношения.

– Зинаида, здравствуйте! – громко провозгласила она на весь храм. – Батюшка у себя? Я тут ризу привезла, как обещала. Серебряную, на икону Богородицы.

Зинаида Петровна расплылась в улыбке:

– Здравствуйте, Инга Станиславовна! Спаси Господи за вашу милость! Батюшка на требе, сейчас будет. Проходите, проходите.

Инга достала из пакета сверкающий оклад. Работа была тонкая, дорогая. Зинаида ахнула:

– Красота-то какая! Вот уж Царица Небесная порадуется!

Они положили оклад на аналой, чтобы батюшка освятил, когда вернётся. Инга поставила толстые свечи везде, где только можно, и, довольная собой, уехала, пообещав вернуться к вечерне.

Зинаида осталась одна. Тишина в храме была густая, только свечи потрескивали. Она взяла тряпку и пошла к иконе Николая Угодника – протирать следы Федькиных пальцев. Тёрла с усердием, ворча под нос:

– Ходят тут всякие, грязь разводят. Нет бы дома сидеть, так нет, в храм лезут. А что толку? Хотя какой у него дом. Ни покаяния, ни вида, одно безобразие…

Тут её внимание отвлек шум на улице. Кто-то громко кричал. Зинаида выглянула в окно, но ничего не увидела. Вернулась к свечному ящику и обмерла. Ящик для пожертвований «На реставрацию храма», стоявший у входа, был вскрыт. Замок висел криво, крышка отогнута. Денег внутри не было.

У Зинаиды подкосились ноги. Она точно помнила, что там лежали крупные купюры – вчера приезжали паломники из области. Тысяч пятьдесят, не меньше!

– Батюшки! Ограбили! – взвизгнула она и кинулась к телефону звонить отцу Георгию.

Когда настоятель приехал, Зинаида уже пила корвалол, сидя на лавочке. Рядом суетилась примчавшаяся Инга Станиславовна (она забыла перчатки и вернулась).

– Это всё он! – причитала Зинаида. – Федька! Больше некому! Он тут отирал, мелочь считал, глазами зыркал. Я отвернулась на минуту, тряпку намочить, а он, видать, спрятался за колонной!

– Не может быть, – тихо сказал отец Георгий. – Феодор безобиден. Он мухи не обидит.

– Ой, батюшка, вы святой человек, всех жалеете! – вмешалась Инга. – А эти бомжи на всё способны ради бутылки. Это же мои деньги там были, я вчера клала! Надо полицию вызывать!

Отец Георгий покачал головой:

– Не надо полиции. Если взял – значит, нужда великая была. Бог ему судья.

– Как не надо? – возмутилась Зинаида. – Это ж церковное добро! Это ж кощунство! Я сама вызову!

И вызвала. Приехал участковый, молодой лейтенант Дима, которого Зинаида знала с пелёнок. Составили протокол. Зинаида красочно описала Федьку, его лохмотья и «хитрый, воровской взгляд». Инга добавила про «социально опасный элемент».

Федьку искали два дня. Не нашли. Как сквозь землю провалился. Ни на теплотрассе, ни у вокзала его не было. Зинаида ходила победительницей:

– Сбежал, ирод! Знает кошка, чьё мясо съела. На эти деньги теперь год пить будет.

Отец Георгий ходил мрачнее тучи. Он молился у алтаря дольше обычного, и Зинаиде казалось, что он молится не о возвращении денег, а о ней, неразумной.

Прошла неделя. О случае с кражей стали забывать. И вот, в субботу вечером, перед всенощной, дверь храма снова отворилась. На пороге стоял Федька. Но в каком виде! Лицо в синяках, глаз заплыл, рука на грязной перевязи, губа разбита. Он еле стоял на ногах.

По храму прошел ропот. Зинаида Петровна, увидев «вора», выскочила из-за ящика, как фурия:

– Явился! Совести у тебя нет! Верни деньги, окаянный! Сейчас же Митьку-участкового позову!

Федька не отшатнулся. Он сделал шаг вперёд, шатаясь, и подошёл к отцу Георгию, который вышел из алтаря на шум. Федька повалился на колени, ударившись лбом об пол, и завыл – не по-человечески, а как побитая собака.

– Прости, батюшка! Прости, Христа ради! Не уберёг!

В храме стало тихо. Отец Георгий наклонился, пытаясь поднять юродивого:

– Встань, Феодор, встань. Что случилось?

Федька поднял разбитое лицо, по щекам текли слёзы, размывая грязь:

– Я их видел, батюшка… Двое, чужие, не наши… Зашли, когда Зинаида Петровна в подсобку вышла. Я за колонной молился, чтоб не гнали меня… Они к ящику – хрясь фомкой! Я выскочил, кричу: «Не трожь, это Богово!». А они… они меня сапогами… И убежали с деньгами… Я за ними, да где там… Догнал только у станции, вцепился одному в ногу, а они меня снова… Прости, батюшка! Не отбил я денежки… Слабый я…

Он судорожно полез за пазуху и вытащил грязный, мокрый носовой платок. Развернул дрожащими пальцами. Там лежала горсть мелочи и несколько смятых десяток.

– Вот… это моё… что насобирал за неделю… Возьми, батюшка, в ящик положить. Хоть капельку вернуть… Прости…

Зинаида Петровна стояла, прижав руку ко рту. Её лицо, обычно красное и решительное, стало белым, как мел. Она смотрела на этого избитого, грязного человека, который неделю где-то лежал, зализывая раны, полученные за храм, и который принёс свои жалкие копейки, чтобы возместить украденные тысячи.

Инга Станиславовна, стоявшая рядом в своей роскошной шубе, вдруг всхлипнула и опустила глаза.

Отец Георгий опустился на колени рядом с Федькой – прямо в своём чистом подряснике на грязный пол. Обнял его за плечи, прижал лохматую голову к груди.

– Не плачь, Федя. Ты больше всех нас дал. Ты кровь свою дал. Ты – воин Христов, а мы… мы слепые.

Священник поднял глаза на Зинаиду. В его взгляде не было укора, только боль. Но этот взгляд обжёг её сильнее любого огня.

Зинаида Петровна медленно вышла из-за своего «бастиона». Ноги её не слушались. Она подошла к Федьке, упала рядом на колени и поклонилась ему в ноги, касаясь лбом его стоптанных, вонючих ботинок.

– Прости меня, Феденька… Прости меня, старую дуру… Осудила я тебя, грешная… Зверем была, не человеком.

Федька испуганно отдернул ногу:

– Ты чего, Петровна? Ты чего? Встань, пол холодный, поясницу прихватит!

…С того дня Зинаиду Петровну словно подменили. Нет, она осталась строгой, порядок блюла. Но исчезла из её голоса та злая, металлическая нотка. А для Федьки она теперь всегда держала под прилавком то пирожок, то тёплые носки. И когда он заходил в храм, она не шипела на него, а громко, на весь притвор говорила:

– Проходи, Феодор, проходи, родной. Помолись за нас, грешных. Твоя молитва-то доходчивей будет.

А новый серебряный оклад на иконе Богородицы сиял теперь как-то особенно ярко. Может, потому что его каждый день протирали со слезами покаяния, а может, просто свет так падал. Кто знает, как там у Господа устроено.

Ледяной поход диакона Павла

Диакон Павел был человеком масштабным. Во всех смыслах. Рост под два метра, плечи – косая сажень, а бас такой, что когда он возглашал «Многая лета», дрожали стёкла в куполе и старушки крестились с особым трепетом. Но при всей своей богатырской внешности отец Павел был человеком натуры тонкой, ранимой и, честно говоря, любил комфорт. Особенно гастрономический.

Шла последняя неделя Рождественского поста. Самая строгая. Отец Павел страдал. Ему снилась утка с яблоками. Снилась жареная картошечка с грибами в сметане. Он просыпался, вздыхал, пил пустой чай и с тоской смотрел на календарь. До Рождества оставалось два дня.

И вот, в Сочельник, когда диакон уже мысленно предвкушал скорое разговение после ночной службы, зазвонил телефон. Звонил благочинный.

– Отче, беда, – голос в трубке звучал озабоченно. – В селе Дальние Елки отец Василий слёг. Грипп, температура сорок. А там приход, бабушки ждут, праздник же. Послужить некому. Ты у нас мужчина крепкий, бери свою «Ласточку» и дуй туда. Отслужишь обедницу, прочитаешь Евангелие, споёшь тропари, поддержишь народ. Ты же справишься?

Диакон Павел поперхнулся чаем. Дальние Елки – это семьдесят километров по глухой дороге, через лес, где волки, говорят, до сих пор зайцев гоняют. А на улице метель начинается.

– Благословите, отче… – обречённо пророкотал он в трубку.

Собрался быстро. Взял подрясник, стихарь, требник. И, немного подумав, сунул в карман куртки большой пакет с сушками – единственное утешение в дороге.

Его «Ласточка», старенькая «Нива», бодро рычала мотором, пробиваясь сквозь снежную пелену. Но чем дальше он отъезжал от города, тем хуже становилась дорога. Снег валил стеной. Видимость – ноль. Дворники не справлялись, мечась по стеклу, как испуганные птицы.

Километре на сороковом, посреди густого ельника, мотор чихнул, дёрнулся и заглох. Наступила зловещая тишина, нарушаемая только воем ветра.

– Приехали… – прошептал отец Павел.

Он пробовал завести – бесполезно. Открыл капот, посветил фонариком, потыкал провода своими огромными пальцами. Он разбирался в литургике и гласах, но в механике был полным профаном. Телефон сеть не ловил. Вокруг – лес, ночь и мороз минус двадцать.

Диакон сел в машину и пригорюнился. Сидеть и ждать помощи? Можно замёрзнуть. До Дальних Елок оставалось километров десять. Для здорового мужика – два часа ходу. Но по сугробам? В метель?

– Господи, помилуй, – вздохнул Павел, перекрестился, натянул шапку поглубже и вышел из машины. «Пойду. Люди ждут. Праздник ведь». И он зашагал.

Идти было тяжко. Ветер швырял в лицо горсти колючего снега. Борода диакона мгновенно покрылась инеем. Ноги проваливались в сугробы. Через полчаса он взмок, через час начал уставать. Мысли об утке с яблоками исчезли, осталась одна мысль: «Дойти бы».

Вдруг, сквозь вой ветра, он услышал тонкий, жалобный писк. Отец Павел остановился. Показалось? Нет, снова: «Пи-и… пи-и…».

Звук шёл из кювета. Диакон посветил фонариком. В сугробе, наполовину занесённый снегом, лежал мешок. А в мешке кто-то шевелился.

Павел спустился вниз, увязая по пояс. Развязал верёвку. Из мешка на него смотрели два чёрных глаза-бусинки. Щенок. Обычный дворняга, рыжий, лопоухий. Кто-то, видать, вывез в лес «лишний рот» и бросил умирать перед праздником.

– Ах вы ж, ироды… – пробасил диакон. – В Рождество-то… Душегубы.

Щенок дрожал так, что казалось, сейчас рассыплется. Отец Павел, не раздумывая, расстегнул куртку, расстегнул тёплый свитер и сунул ледяной комок живой плоти себе за пазуху, прямо к нательному кресту. Щенок пискнул и затих, прижавшись к горячему телу.

– Ну вот, брат, будем греться, – сказал Павел. – Зовут-то тебя как? Будешь Трезор. Благородное имя.

Идти стало тяжелее. Приходилось беречь «пассажира», не делать резких движений. А мороз крепчал. Силы уходили. Диакон начал читать Иисусову молитву. Сначала про себя, потом вслух, в такт шагам:

– Господи… Иисусе Христе… Сыне Божий… помилуй мя… грешного…

И странное дело. Ему стало казаться, что он не один. Что кто-то большой и тёплый идёт рядом, закрывая его от ветра. Страх исчез. Осталась только цель – маленькая точка света впереди, которая мерещилась ему в темноте.

Он дошёл, когда уже совсем выбился из сил. Вот они, Дальние Елки. Вот деревянная церквушка на пригорке. Окна светятся! Значит, не ушли бабушки, ждут!

Отец Павел ввалился в церковный дом, похожий на огромного снеговика. Шапка сбилась, борода в сосульках, пар валит. Три старушки, дремавшие на лавочке, вскочили и ахнули:

– Ой, батюшка! Живой! А мы уж думали, замело!

Диакон расстегнул куртку. Из-за пазухи высунулась рыжая морда и тявкнула. Старушки заулыбались, запричитали.

– Так, сестры, – прохрипел Павел, отдышавшись. – Трезора – к печке, молока дать. А мы… мы служить будем! Христос рождается!

И была служба. Странная это была служба. Без священника, без хора. Диакон Павел читал часы, пел тропари своим могучим басом, который, казалось, стал ещё глубже и мягче. Старушки подпевали дрожащими голосами.

Но никогда в жизни – ни в кафедральном соборе при архиерее, ни в сытой семинарской юности – отец Павел не чувствовал ТАКОЙ благодати. Ему казалось, что своды маленького храма раздвинулись, и над ними сияет та самая Звезда. И что ангелы подпевают их нестройному хору.

После службы устроили трапезу. У бабушек нашлись и соленья, и картошка в мундире, и постные пирожки с капустой. Диакон сидел за столом, пил чай из блюдечка, грыз сушку (утку с яблоками он даже не вспоминал) и смотрел, как Трезор лакает молоко из миски.

– Славный пёсик, – сказала старшая из прихожанок, баба Маня. – Оставите себе, отче?

– Оставлю, – улыбнулся Павел. – Он мне жизнь спас. Я пока его нёс, про холод забыл. Сердце грелось. А где сердце теплое, там и мороз не страшен.

Утром за диаконом приехал трактор – вытаскивать «Ниву». Тракторист дядя Вася, увидев отца Павла с щенком на руках, почесал затылок:

– Ну ты, батюшка, даёшь. В такую погоду пешком… Герой!

– Не герой я, Василий, – ответил диакон, сажая Трезора в кабину. – Я просто почтальон. Весть принёс. Радостную.

Вернулся домой он к вечеру Рождества. Жена (матушка Елена) всплеснула руками, увидев мужа и нового члена семьи. Но ругаться не стала. Накормила обоих. И когда диакон Павел наконец заснул, ему не снилась еда. Ему снилось заснеженное поле, звёздное небо и тихий голос: «В малом ты был верен, над многим тебя поставлю».

А Трезор вырос в огромного рыжего пса. И когда отец Павел теперь служит и возглашает басом, пёс, сидящий во дворе, иногда тихонько подвывает ему в тон. Говорят, у них это дуэт такой – во славу Божию.

Архиерейский улов

В небольшом храме Покрова Пресвятой Богородицы, что притулился на окраине старинного уездного городка, царил переполох, сравнимый разве что с локальным стихийным бедствием. Причина была весомая, торжественная и трепетная: ожидали визита правящего архиерея, Владыки Игнатия.

Настоятель храма, отец Василий, священник опытный и невозмутимый, взирал на суету с философским спокойствием, время от времени поглаживая седую бороду. А вот диакон, отец Евлампий, человек молодой, горячий и до крайности педантичный, метался по храму подобно шаровой молнии, отдавая распоряжения, которые не всегда успевали выполнять.

– Анна Петровна! – гремел его бас под сводами. – Подсвечник у иконы Николая Чудотворца почему тусклый? Натереть до солнечного блеска! Чтобы Владыка себя в нем увидел!

– Так натерла уж, отче, – кряхтела староста, Анна Петровна, женщина грузная, но проворная. – Третий раз тру, уже медь скоро сотрется.

– Мало! – не унимался диакон. – А ковровую дорожку выбивали? Пылинка сядет на мантию – срам на всю епархию!

В алтаре тоже шла «боевая подготовка». Пономарь Миша, студент семинарии, приехавший на каникулы, с усердием, достойным лучшего применения, начищал кадило. Отец Василий сидел у жертвенника и перебирал записки, пытаясь успокоить разошедшегося помощника.

– Отче диаконе, побереги связки, – мягко заметил настоятель. – Владыка к нам молиться едет, а не ревизию чистоты проводить. Главное, чтобы в душах паутины не было, а подсвечники – дело десятое.

– Как же десятое, батюшка? – всплеснул руками Евлампий, поправляя идеально отутюженный стихарь. – Встречаем-то по одежке! Это же этикет! Благолепие!

Именно в этот момент, когда градус напряжения достиг апогея, боковая дверь храма скрипнула, и на пороге возник дядя Коля. Николай Иванович был личностью в приходе легендарной. Всю жизнь он проработал на реке, знал каждую заводь, каждого сома по имени и обладал характером простым, как дубовая доска, и добрым, как рождественская сказка. Был он человеком воцерковляющимся, но по-своему: службу любил, но в богословских тонкостях путался, а устав понимал исключительно через призму житейской логики.

Сегодня дядя Коля выглядел особенно торжественно. На нем был выходной пиджак, из кармана которого торчала расческа, а в руках он держал огромный, завернутый в несколько слоев газеты «Вестник садовода» сверток. Сверток этот источал аромат такой густоты и силы, что запах ладана и воска мгновенно капитулировал.

Диакон Евлампий повел носом, словно охотничья собака, почуявшая дичь, и замер. Глаза его округлились.

– Николай Иванович, – зловещим шепотом произнес он, спускаясь с солеи. – Это что такое?

– Здравия желаю, отче! – гаркнул дядя Коля, сияя щербатой улыбкой. – Так это… Владыке подарок! Лещ! Сам коптил, на ольховой щепе. Жирный, как масло! Золотой, как купол! Вчера только из коптильни достал. Думаю, порадую архипастыря, а то они там в епархии небось одними сухарями питаются.

Отец Евлампий побледнел. Запах копченой рыбы, чеснока и дымка уверенно заполнял пространство храма, проникая в каждую щель.

– Ты… ты что, с ума сошел? – прошипел диакон. – Какой лещ? У нас Литургия архиерейская! Ладан должен благоухать, фимиам! А у тебя тут пивная, прости Господи! Уноси немедленно!

Дядя Коля обиженно заморгал.

– Зачем же «пивная»? Это от чистого сердца. Рыбка знатная, царская. Я ж, отче, для дорогого гостя…

– Уноси, говорю! – диакон уже готов был схватиться за сердце. – Куда я тебе этого леща дену?

В разговор вмешался отец Василий, который вышел из алтаря, привлеченный шумом и запахом.

– Что за шум, а драки нет? – спросил он, улыбаясь одними глазами.

– Батюшка! – возопил Евлампий. – Полюбуйтесь! Николай Иванович решил храм в коптильный цех превратить перед приездом Владыки!

Отец Василий подошел к дяде Коле, вдохнул аромат и одобрительно покачал головой.

– Знатный дух, Николай. Знатный. Но отец диакон прав – в храме перед службой неуместно. Давай-ка мы его… – священник огляделся. – Давай мы его пока в ризнице, в дальнем шкафу припрячем. В пакетик завернем плотнее, чтоб дух не так гулял, а после службы на трапезе Владыке и преподнесешь.

Дядя Коля просиял, а диакон только мученически закатил глаза. Леща унесли в ризницу, замотали в три пакета, спрятали в шкаф, где хранились старые облачения. Вроде бы запах поутих, перебитый каждением и свежими цветами.

Вскоре ударили колокола. Звонарь Паша, парень старательный, выводил торжественный трезвон. К воротам храма подкатил черный автомобиль. Вышел Владыка Игнатий – статный, высокий, с добрым, но утомленным лицом. Началась встреча: хлеб-соль, земные поклоны, «Исполла эти, дэспота».

Служба шла чинно и благолепно. Хор пел так, что казалось, ангелы спустились под своды. Отец Евлампий, забыв о утреннем стрессе, громогласно провозглашал ектеньи, его орарь взлетал, как крыло птицы. Владыка служил вдохновенно, его голос был глубок и проникновенен.

Но беда, как известно, приходит, откуда не ждали. В ризнице, где было жарко натоплено (старались для Владыки, не жалели дров), тепло добралось до заветного шкафа. Три пакета не выдержали напора аромата разогретого копченого леща.

Во время Херувимской, когда в храме наступила особенная, трепетная тишина, и Владыка стоял у Престола с воздетыми руками, по алтарю пополз отчетливый, ни с чем не сравнимый запах. Сначала это была тонкая нотка дымка, которую можно было принять за особый сорт ладана. Но затем к ней примешался густой, сытный, вызывающий аппетит дух речной рыбы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.