После развода. Справлюсь сама

Глава 13 - Хороший папа?

Я вдыхаю через нос, с трудом сдерживаясь, чтобы не разбить кружку об стол. Руки дрожат, а в голове шумит не от горячего чая, а от их слаженного фронта против меня. Будто я здесь лишняя, чужая на собственном празднике, где все репетируют роли, а меня забыли вписать в сценарий. Паша ведёт себя так, словно на прошлой неделе не было ни его измены, ни моих ночей в слезах, ни его ледяного “я всё равно отец”, произнесённого так, будто этим всё сказано.

— Вика, ну правда, зачем всё это? — повторяет он, чуть склонив голову набок, будто надеется, что если скажет это ещё раз, то я вдруг сдамся и соглашусь.

Я поднимаю взгляд, впервые за всё это время прямо смотрю ему в глаза — устало, без страха, как через мутное стекло.

— Паша, — голос звучит глухо, но твёрдо, — ты пришёл мириться или в который раз доказывать, что всё равно виновата я?

В комнате воцаряется тишина. Даже старые часы на стене, кажется, замирают. Мама застывает с ножом для торта на весу, будто боится сделать лишнее движение. Лиза жмётся к подаркам, сжимая в руках ленточку, и смотрит на нас круглыми глазами, будто боится дышать. Паша отводит взгляд, будто вдруг увидел что-то очень важное в пустом углу комнаты.

— Я пришёл ради Лизы и не только, — он делает паузу, и я почти слышу, как внутри этой паузы прячется “ради себя”. — Она не виновата, что между нами что-то не так.

— Между нами не “что-то”, — перебиваю я, — между нами всё, что ты сделал. И я не готова это забыть ради красивой картинки, которую ты пытаешься изобразить, как будто ничего не было.

Мама тут же вскипает, не выдерживает, голос становится резким:

— Вика! Ты посмотри на ребёнка! Она счастлива, когда папа рядом. Ты хочешь её этого лишить? Только из-за своей гордости?

Я поворачиваюсь к Лизе. Она смотрит на меня с таким отчаянным доверием, как будто я сейчас могу разрушить её мир одним словом. Сердце сжимается, но я понимаю: если прогнусь сейчас — потом уже не смогу себя уважать. Какой пример я дам дочери? Терпи унижения ради других? Нет уж.

— Мам, Паша, — голос дрожит, но я не отступаю, — я не собираюсь жить ради чьих-то ожиданий. Я не обязана терпеть и прощать то, что больно мне и Лизе. Я не позволю больше никому решать за меня, что такое “правильная семья”.

Паша откидывается на спинку стула, в глазах злость, которую он плохо скрывает:

— А я не позволю тебе лишить меня дочери, поняла? Не думай, что всё будет по-твоему.

Я встаю из-за стола, дрожа от напряжения, но голос становится твёрже:

— Не угрожай мне, Паша. Хочешь быть отцом — будь. Но не думай, что можешь творить всё, что тебе угодно, а меня ещё и прогибать. И героя из себя строить — тоже смысла нет. Всё, что ты делаешь сейчас, — это для себя, не для Лизы.

Мама вдруг вскакивает, слёзы на глазах, голос срывается на визг:

— Вика! Я тебя не для этого растила! Ты с ума сошла, да? Позоришь меня перед людьми, перед ребёнком! Как ты вообще собираешься жить одна с ребёнком? Да какой нормальный мужик теперь к тебе пойдёт?

Я смотрю на неё — впервые без вины, а с каким-то странным спокойствием. Мягко, но твёрдо говорю:

— Мам, мне не нужен “просто мужик рядом”. И, может, ты удивишься, но для счастья мужчина вообще не обязателен. Мне нужна жизнь, в которой меня уважают. И, знаешь… хватит.

Паша шумно встаёт из-за стола, стул скрипит, как будто не выдерживает его тяжести. Он смотрит на меня сверху вниз, в глазах раздражение:

— Это уже перебор, — бросает он, — я приехал ради семьи, а ты устраиваешь спектакль. Лиза, иди ко мне, — он протягивает дочке руку.

Лиза нерешительно встаёт, смотрит на меня, и в её глазах я вижу вопрос: “Мам, можно?” Но прежде, чем я успеваю хоть что-то сказать, Паша сам делает к ней шаг, поднимает на руки, как раньше, с показной нежностью целует в макушку. Я замечаю, как пальцы на его руке белеют от напряжения.

— Ты всегда была с характером, Вика, — продолжает он, — но думай о Лизе. Если ты мне не веришь — твои проблемы. Но я свою дочь так просто не оставлю. Поняла?

Голос у него слишком спокойный — это не разговор, это предупреждение.

Мама поддакивает, почти торжественно:

— Вот, молодец. Мужик сказал — мужик сделал.

Я встаю, голос дрожит, но внутри уже не страх, а злость и усталость:

— Лиза не вещь, чтобы её “оставлять” кому-то. Если ты хочешь быть отцом — будь им всегда, а не только когда тебе удобно.

— Ты сама всё усложняешь, — бросает Паша, даже не смотря в мою сторону.

— Я пытаюсь защитить дочь, — почти кричу я. — От тебя, от себя, от этого давления! Я не хочу, чтобы она вырастала с мыслью, что терпеть — это нормально. Пусть лучше у неё будет одна мама, чем вот такая “семья”.

Мама вдруг резко вскакивает, со стуком ладони по столу:

— Ты меня позоришь, Вика! Неужели ты не понимаешь, что без мужчины женщина — никто?

Я смотрю ей в глаза, выдыхаю, и спокойно, почти шёпотом:

— Я не никто, мама. Я — твоя дочь. И если ты меня любишь — поддержи, а не ломай через колено.

Молчание становится почти осязаемым, глухим и тяжелым, как одеяло в жару. Никто не двигается, только Лиза тихонько шмыгает носом и, неуверенно оглядываясь, прижимается к Паше, будто ищет у него защиты, хотя совсем недавно искала её во мне. Я чувствую, как внутри все сжимается: страх, вина, злость и бессилие смешались в один ком.

— Я не хочу, чтобы вы ругались… — тихо говорит она, почти шепчет, как будто боится, что ее голос разрушит хрупкое равновесие, установившееся на мгновение.

Паша бросает на меня взгляд — острый, словно кинжал. В этом взгляде столько упрека и скрытой злости, что я на секунду отвожу глаза. Но тут же он будто надевает маску: натягивает улыбку, сглаживает голос, обращаясь уже к Лизе — нежно, слишком показательно, чтобы быть искренним.

— Зайчонок, а поехали к папе, — говорит он, обнимая ее за плечи. — Сходим в аквапарк завтра, поплаваем, потом зайдем за твоей любимой пиццей, а? Ну что скажешь, моя девочка?

Лиза сначала оживляется, глаза у нее загораются, она хлопает в ладоши, но радость тут же сменяется сомнением. Она хмурится, бросает взгляд на меня, словно ищет одобрения, поддержки, разрешения.

— А мама с нами поедете? — спрашивает она, голос чуть дрожит, в нем надежда и страх услышать отказ.

Паша театрально пожимает плечами, делает вид, что ему это безразлично, но я чувствую — он ждет моей реакции, наслаждается моментом, когда решение снова за мной.

— А этого я уже не знаю, — говорит он медленно, глядя Лизе прямо в глаза, потом переводит взгляд на меня, — сама видишь, мама ещё сердится. Так что… всё зависит от неё.

В комнате снова становится тихо, даже чайник на плите будто затаился, не решаясь зашипеть. Мама напряжённо смотрит то на меня, то на Пашу, губы поджаты, в глазах тревога.

Паша не сводит с меня взгляда. На лице у него странная смесь вызова и раздражения. Он специально ставит меня перед выбором, нарочно подталкивает к конфликту.

— Ну что, — бросает он наконец, — решай, Вика. Или ты всё ещё мать, или… сама знаешь.

Глава 14 - Достали

Тишина становится невыносимой, она словно сгусток холода, стягивающий горло, давящий на грудь тяжёлым камнем. Я чувствую, как каждый мускул в теле напрягается до предела, как сердце стучит где-то в горле, а ладони покрываются липким потом. Паша стоит напротив, его взгляд колючий, полный вызова и злости. Пальцы вонзаются в плечи Лизы чуть сильнее, чем можно было бы назвать безопасным — она морщится, но не отводит глаз. Мама застыла у стола, её руки сжаты в кулаки, а глаза мечутся между нами, не зная, кого защитить, кому помочь, чего ждать.

— Решай, Вика, — повторяет Паша, и в его голосе звучит что-то опасное, словно предчувствие бури. Он выпрямляется, становится выше и шире, заполняя собой всё пространство. В углу блестит осколок разбитой чашки — я вспоминаю, как недавно мы ещё смеялись на кухне, а теперь каждый звук кажется угрожающим.

Лиза сжимает кулачки, её губы дрожат, глаза полны слёз, но она не плачет — ещё нет, только сдерживает себя из последних сил.

— Мам… — едва слышно, будто шёпот, но для меня этот голос громче любого крика.

Я делаю шаг вперёд, чувствуя, как ноги подкашиваются, но я не могу позволить себе слабость.

— Отпусти её, — говорю я тихо, но твёрдо, стараясь не выдать дрожи в голосе.

— Или что? — он усмехается, и эта усмешка ледяная, чужая. – Я приехал, чтобы забрать вас обеих. И я заберу, хочешь ты этого или нет.

В его голосе появляется тот особый оттенок, который я научилась бояться за годы — он почти рычит, слова срываются с губ, как удары. Лиза тоже это улавливает, дёргается в его руках, пытается вырваться, но он держит крепко.

– Пап, я хочу с мамой, — голос Лизы срывается на плач, но она смотрит на меня, как будто ищет во мне силу.

Я опускаю подбородок, стараясь не смотреть Паше в глаза, чтобы не дать ему ни капли моей боли.

— Отпусти. Сейчас же. Лиза просит.

Он не двигается, только глаза становятся уже, взгляд ещё более опасный.

– Она просто сама не знает, чего хочет. Вся в тебя, — говорит Паша, и я слышу в этих словах обвинение, как будто я виновата, что Лиза живая, что у неё есть чувства.

Я больше не думаю. Всё происходит мгновенно — реальность сужается до одного действия: я бросаюсь вперёд, вырываю Лизу из его рук, крепко прижимаю её к себе. Она вскрикивает, хватаясь за меня так, будто я — единственный островок в бурном море. Паша взрывается, лицо искажено яростью.

— Ты совсем охренела?! — он орёт, хватает меня за руку, пытается оттащить.

— Не трогай меня! — кричу я, и в этот момент голос звучит чужим даже для меня.

Мама в панике бросается между нами, пытается встать преградой:

— Хватит! При ребёнке! — её голос тонет в шуме, но я вижу, как дрожат её руки.

Паша уже не контролирует себя. Он толкает меня с силой, и я отлетаю к стене, прижимая к груди Лизу. Она плачет, её плечи вздрагивают.

— Всё, хватит игр! — рычит Паша, его лицо — маска злобы. — Ты думаешь, можешь просто взять и уйти? Ты ничего не решаешь! Идём! Быстро!

Он хватает меня за руку и буквально волочит по полу, не обращая внимания на плач и крики Лизы. Мама хватает себя за голову, её голос срывается на истеричный крик:

— Павел, остановись! — но он не слышит, будто вокруг только тьма и гнев.

В какой-то момент, когда он протаскивает меня мимо стола, я успеваю схватить чашку и со всей силы выплескиваю ещё горячий кофе ему прямо на ширинку.

– А, мать твою! — Паша бросает меня, сгибается пополам, выругавшись.

Помни! Лиза моя дочь. И ты моя жена. Ты ничего без меня не значишь!

Я делаю шаг назад, прикрывая Лизу собой. Она дрожит, плачет, вцепилась в меня так, что ногти впиваются мне в спину. Сейчас я готова на всё — даже на убийство, если Паша только подумает сделать хоть шаг, чтобы напугать её или обидеть.

— Выходи, — говорю я тихо, но так, чтобы слышали все. — Или я звоню в полицию. Прямо сейчас.

Он замирает, смотрит на меня — в его взгляде столько злобы, что можно было бы поджечь весь дом.

— Ты не посмеешь, — шипит он.

Я достаю телефон, пальцы дрожат, но я не отступаю:

— Попробуй меня остановить.

Мама вдруг вцепляется в Пашу, слёзы текут по её лицу:

— Уходи! Пожалуйста! Она же действительно позвонит!

Паша смотрит на неё с презрением, потом на меня. В его глазах что-то ломается — обида, злость, поражение.

— Ты пожалеешь об этом, — бросает он, хрипло, будто издалека.

— Уже нет, — отвечаю я, и впервые чувствую в своей груди странную лёгкость.

Он швыряет на пол цветы, которые принёс, с грохотом хлопает дверью. Воздух в комнате становится вязким, каждое движение даётся с трудом.

Тишина. Слышно только, как Лиза всхлипывает у меня на руках. Мама стоит, дрожа, слёзы катятся по её лицу.

— Что ты наделала… — её голос хриплый, почти чужой.

Я не отвечаю, прохожу мимо неё, поднимаю сумку, беру Лизу за руку. В голове гул — тревога, страх, решимость, всё перемешано.

— Мы уходим, — говорю спокойно, но внутри всё клокочет.

— Куда?! — мама хватает меня за рукав, её глаза полны ужаса. — У тебя же нет денег! Нет жилья!

— Всё равно уходим.

— Вика… — её голос дрожит, она почти шепчет. — Прости… Я не хотела…

Я останавливаюсь, смотрю на неё в упор.

— Хотела. Ты точно знала, на что толкаешь меня. Тебе на всё плевать. Раз мужчина для тебя важнее дочери — иди и попытайся догнать Пашу. Раз он для тебя важнее дочери и внучки.

Дверь закрывается за нами с глухим стуком — и это звучит как точка.

На улице темно, сыро, пахнет дождём и ночной свежестью. Я крепче сжимаю руку Лизы, чувствую, как она дрожит, прижимается ко мне всем телом.

— Мам, куда мы пойдём? — её голос еле слышен, полный страха и надежды.

Я смотрю вперёд, в неизвестность, и вдруг понимаю, что я готова на всё ради неё. Да хоть куда, только бы не назад.

— Вперёд, — коротко отвечаю я.

Глава 15 - Снова в ночь

В этот раз мне несказанно везет. В приложении находится водитель готовый отвезти нас с Лизой из Заречного в Брянск, вот только свободных денег у меня нет, а значит, придется тратить из запасов отложенных на ремонт. Но сейчас, явно крайний случай и оно того стоит.

Темнота деревенской улицы кажется бесконечной. Лиза прижимается ко мне, её пальцы впиваются в мою ладонь. В кармане — телефон и в голове само собой всплывает имя Данила… Его номер горит в списке контактов, но Санкт-Петербург — за тысячу километров. Даже если бы он хотел помочь — не успел бы.

Придется разбираться самой. Как всегда.

Эх, а я ведь не доверилась ему, не приняла помощь. Надеялась, что получу поддержку от мамы.

Но…видимо жизнь по принципу “главное любые штаны в доме”, оказались для нее более важным.

— Мам, я хочу спать… — Лиза всхлипывает, уткнувшись лицом в мою куртку.

— Подожди, солнышко, — целую Лизу в макушку и открываю приложение такси, чтоб отследить машину.

К счастью, она уже оказывается близко. Видимо кто-то из местных.

— Сами виноваты, ночью не до правил, — бурчит водитель вместо приветствия, когда мы садимся в разбитую «Ладу». – Детских сидений нет.

Лиза мгновенно засыпает на заднем сиденье, а я смотрю в окно, стискивая зубы.

Теперь меня пугает вообще все и этот таксист в том числе.

Кажется, доверие к людям я потеряла окончательно.

Дорога кажется бесконечной. За окнами мелькают тёмные поля, дождь стучит по крыше.

Я глажу по волосам спящую Лизу и тихо повторяю:

– Всё хорошо, солнышко. Всё хорошо.

Когда подъезжаем к вокзалу в Брянске, ещё темно, до первых электричек несколько часов. Я покупаю два билета на утренний поезд до Петербурга — единственный, который можно взять без пересадок.

Я прекрасно понимаю, что Вювокзал ночью — не место для сна, особенно с ребёнком. Воздух тяжелый, будто пропитан усталостью тех, кто тут ждал до нас и будет ждать после.

Но выхода нет.

Мы утыкаемся друг в друга на лавке, Лиза почти сразу засыпает, но я не могу позволить себе даже моргнуть лишний раз.

Вокруг снуют люди — кто-то пьёт крепкий чай из пластикового стаканчика, кто-то громко смеётся, а двое в углу спорят так, будто сейчас подерутся. Я крепче прижимаю сумку и накрываю Лизу курткой. Пару раз ко мне подходят — то женщина, просящая мелочь, то мужчина в грязной куртке с пустыми глазами. Я смотрю прямо, не отводя взгляда, и они уходят.

Часов в три ночи появляется группа подростков — громкие, пьяные, с рюкзаками. Они садятся недалеко, кто-то из них громко смеётся, кто-то явно смотрит в нашу сторону. Один подходит ближе, останавливается прямо передо мной, щурится:

— Слушай, а у тебя телефон есть? Дай позвонить на минутку, а то совсем беда…

Я качаю головой, прижимаю Лизу к себе. Он ухмыляется, смотрит на меня долго, потом вдруг резко хватает меня за руку. Сумка чуть не соскальзывает с колен. В этот момент я дергаюсь, встаю, заслоняя Лизу собой.

— Отойди, — говорю тихо, но твёрдо.

Вокруг сразу становится тише. Он смотрит мне в глаза, потом на Лизу, и вдруг появляется охранник — огромный мужик в старой форме, с фонарём. Подросток отпускает руку, отступает, что-то бурчит.

— Так, уймитесь, ясно? Или патрульных позову. — громко говорит сторож, и все сразу начинают делать вид, что они тут вообще ни при чём.

Я тихо благодарю его, он кивает и уходит, постукивая фонарём. Сердце у меня всё ещё колотится, ладони мерзко потеют, но я снова сажусь, прижимаю Лизу к себе ещё крепче. Теперь я не сомкну глаз до самого рассвета.

Как специально ночь и утро тянутся преступно медленно. Когда наконец объявляют посадку, я чуть не плачу от облегчения. На перроне свежо, Лиза зевает, держит меня за руку, как будто я — её единственный якорь в этом мире.

В вагоне мы устраиваемся у окна. Лиза смотрит на проносящиеся мимо поля, стучит пальцем по стеклу, спрашивает про города и реки. Я отвечаю рассеянно — в голове всё ещё вихрь, тревога, но постепенно поезд раскачивает и меня. Чуть позже Лиза засыпает, а я, наконец, позволяю себе расслабиться хотя бы на пару часов.

В какой-то момент, где-то под Великим Новгородом, вагон будто вздрагивает от резкого толчка. Я просыпаюсь — не понимаю сразу, сколько времени прошло, но за окном уже не ночная тьма, а серое, промозглое предутро. Лиза всё ещё спит, свернувшись калачиком, уткнувшись в моё бедро. Её дыхание ровное, но даже во сне она держит меня за руку — маленькая ладошка вцепилась в мой палец так, будто боится, что я исчезну.

Вдруг по вагону прокатывается глухой, властный голос:

— Контроль билетов, паспорта приготовьте!

Я вздрагиваю. В проходе появляются двое — контролёр и с ним полицейский. Они идут медленно, очень внимательно смотрят на каждого пассажира, у некоторых задают вопросы. Каждый их шаг гулко отдаётся в груди, и я вдруг понимаю, что ужасно боюсь: а вдруг Паша уже что-то сообщил, вдруг нас ищут? Я машинально проверяю, всё ли документы на месте, не дрожат ли руки.

Когда они подходят к нам, я выдыхаю — как будто только что выплыла из-под воды. Протягиваю билеты, паспорта. Полицейский долго смотрит сначала на меня, потом на Лизу. Его взгляд внимательный, оценивающий, будто он пытается разглядеть что-то между строк в моей усталой, осунувшейся физиономии.

— Далеко едете? — спрашивает он неожиданно.

— В Петербург, — отвечаю глухо. Голос чуть дрожит, но я держусь.

Он ещё пару секунд смотрит на нас — и вдруг возвращает документы с коротким кивком.

— Всего доброго, — спокойно говорит контролёр. — Берегите ребёнка.

Когда они отходят, я ощущаю, как напряжение отпускает, но только на чуть-чуть. В груди до сих пор что-то жжёт, а ладони всё ещё влажные от страха.

Поезд летит дальше, за окном мелькают неприветливые серые поля, редкие деревни, дождь полосит стекло мутными дорожками. Я глажу Лизу по голове, шепчу ей что-то успокаивающее — больше для себя, чем для неё.

Когда, наконец, состав въезжает в петербургскую серость, я чувствую себя выжатой досуха, словно лимон. В голове одна мысль: хоть бы хватило сил добраться до квартиры.

Лиза просыпается, смотрит в окно. У неё на лице — первая за последние часы настоящая улыбка.

— Мам, приехали?

— Почти, солнышко.

Я только собираюсь вставать и собирать вещи, как вдруг раздаётся настойчивый звонок телефона. Сердце снова уходит куда-то в пятки. Кто звонит в такую рань? Ладонь сжимает трубку так, что костяшки белеют.

На экране — номер без подписи. Неужели...

Я замираю, не решаясь ответить, и вся дрожу.

Глава 16 - Временное спокойствие

Телефон дрожит в руке. Неизвестный номер. Я делаю глубокий вдох и подношу трубку к уху.

— Алло?

— Виктория? — голос Данила звучит неожиданно чётко, будто он рядом. — Вы где?

Я замираю. И тут же медленно выдыхаю.

Данил. Не Паша. Как же приятно это слышать.

Но как он...

– У вас что? Другой номер? – Почему-то спрашиваю я совсем не то, что хотела.

– Да, звоню с рабочего, – спокойно отвечает Данил. – Но ты не ответила на вопрос.

Я так вымотана, что не реагирую на внезапный переход на “ты” и просто смиряюсь.

Да и так проще, на самом деле.

— На Московском вокзале. Только что приехали в Питер.

— Хорошо. — короткая пауза. — Черновые работы уже начались. Куда ты сейчас собираешься?

Я сжимаю трубку.

— С чего ты вообще решил позвонить?

Данил хмыкает.

— А разве я не могу позвонить понравившейся мне женщине? Кроме того, Андрей сообщил, что вы пропали.

Почему-то от этих слов я смущаюсь и не сразу ориентируюсь, что ответить.

Лиза тянет меня за рукав:

— Мам, это кто?

— Никто, — машинально отвечаю, но Данил, кажется, слышит.

Впрочем, он как и всегда невозмутим.

– Так, куда ты сейчас? Просто я как раз в этом районе. А мое предложение пожить в готовой квартире всё еще актуально.

Внутри снова шевелится недоверие, страх, гордость, но я смотрю на вымотанную Лизу и засовываю все это куда подальше.

– Тогда, я буду рада его принять, – неловко улыбаюсь в трубку. – И спасибо.

– Рад, что моральные метания остались позади. – Хмыкает Данил. – Жди. Через десять минут буду. Машина – черный “вольво” внедорожник. Номера “3549”

– Х…хорошо, – я почему-то заикаюсь, чувствуя себя еще более неловко и повторяю. – Спасибо.

Я убираю телефон в карман, машинально проверяю, на месте ли билеты и Лизина шапка. Всё это даже не тревога, а какое-то оцепенение — внутри только усталость и лёгкое недоверие к происходящему. Лиза, не разобравшись, что происходит, смотрит на меня снизу вверх:

— Мам, это твой друг? — тихо спрашивает она.

— Надеюсь, — отвечаю, стараясь улыбнуться. — Это дядя Данил. И я правда надеюсь, что он станет нашим другом.

В зале Московского вокзала пахнет кофе, выпечкой и чужими дорогами. Я прижимаю к себе Лизу, она уже почти спит на ходу.

Через десять минут у главного входа действительно появляется огромный чёрный "вольво". Данил выходит из машины, кивает — деловито и расслабленно, будто мы знакомы уже десятки лет, а не встретились пару дней назад.

— Привет, — говорит он, бросая взгляд на мои чемоданы, — Давай, я помогу.

Я не спорю. Впервые за долгое время я не хочу ни с кем бодаться.

Он грузит вещи в багажник. В салоне тепло, пахнет чем-то дорогим и мужским: кожей, кофе, парфюмом. Я осторожно устраиваю Лизу на заднем сиденье, сама сажусь рядом с Данилом.

Первые минуты едем молча. Лиза мгновенно засыпает, едва машина выезжает из шумного круга вокзала.

— Ты правда не против, что мы с Лизой остановимся в твоей квартире? — спрашиваю, когда город за окном начинает редеть и за окном мелькают спальные районы.

— Вик, — спокойно говорит Данил, — у меня там всё готово. Ты можешь даже не благодарить — просто удобно. Живи, сколько потребуется. Я не предлагаю то, что не могу предложить. Да и вообще, тебе бы расслабиться. Без обид, но видок как у поднятого трупа.

– Да уж, кто б мог подумать, что ты окажешься мастером комплиментов, – усмехаюсь я.

Данил чуть улыбается, бросает на меня быстрый взгляд — не наглый, а какой-то внимательно-оценивающий.

— А ты попробуй расслабиться, — отвечает он. — Можешь даже поспать, если доверяешь мне руль.

Он негромко включает музыку — джаз, тот самый альбом, который играл здесь в прошлый раз, когда мы с Лизой ночевали у него. Я помню, как тогда впервые за долгое время уснула спокойно, не вздрагивая от каждого звука.

Легко останавливаемся у знакомого подъезда, тот же двор с детской площадкой и пахнущим летом асфальтом. Я выхожу первой, Данил быстро и уверенно вытаскивает чемоданы, явно не первый раз помогая переезжающим женщинам — но, почему-то, мне хочется думать, что только мне.

— Пойдем, — говорит он, чуть дотрагиваясь до моей руки, будто невзначай направляя меня к двери.

В лифте — короткая пауза. Я ловлю его взгляд в зеркале: он не отводит глаз, и в этот момент между нами будто разряжается воздух.

— Тебе здесь удобно, я надеюсь? — спрашивает он внезапно тише, когда двери закрываются.

— Да, — отвечаю, — и безопасно – что главное.

— Вот и отлично, — кивает Данил. — Пусть это место будет для вас безопасным, пока всё не устроится.