Назад в прошлое

Глава 1

Мой 2026 год разбился под визг тормозов и скрежет сминаемого металла.

В ту секунду я думала о самых банальных, глупых вещах: о недопитом латте с карамельным сиропом на пассажирском сиденье, о годовом отчете, который не успела отправить начальнику до полуночи, и о том, как нелепо и ярко фары встречного грузовика разрезают подмосковную темноту. Помню, как в салоне моей новенькой, купленной в кредит малолитражки играл какой-то глупый поп-хит. На приборной панели светились цифры: 27 сентября 2026 года.

Вспышка боли. Оглушительный, ломающий ребра удар. Мой собственный крик захлебнулся кровью, а затем мир просто выключился, словно перегоревший экран смартфона. Пропали звуки, мысли, страхи. Осталась только звенящая, абсолютная пустота.

Когда я открыла глаза, не было ни белых больничных стен, ни писка мониторов, ни резкого запаха антисептиков, который я так надеялась почувствовать.

Я лежала на сырой, пахнущей гнилью и прелой травой земле. Небо над головой — пронзительно-синее, чистое, без единого следа от самолетных инверсий — кружилось перед глазами, как безумная карусель. Голова разрывалась от дикой, пульсирующей боли. На лбу запеклась корка крови, и каждое движение отзывалось волной тошноты. Кое-как, преодолевая слабость, я попыталась приподняться на локтях, но ладони глубоко погрузились в липкую, холодную грязь.

Вокруг не было трассы. Не было машин. Никаких признаков цивилизации, к которой я привыкла. Ни вышек сотовой связи на горизонте, ни гула далекого шоссе. Только глухая, пугающая стена вековых дубов и покосившиеся плетни серой, словно вымершей деревни в паре сотен метров от меня. Воздух здесь был другим — слишком чистым, густым, пахнущим навозом, печным дымом и сыростью.

— Эй! Помогите… Пожалуйста… Кто-нибудь, — мой голос прозвучал как жалкий, хриплый писк, сорвавшийся с искусанных губ.

Я попыталась осмотреть себя. На мне всё еще были мои любимые джинсы, кроссовки и оверсайз-худи, но вся одежда была изодрана, покрыта комьями земли и бурыми пятнами. Судорожно, дрожащими пальцами я нащупала в кармане телефон. Мой новенький айфон встретил меня мертвым, безнадежно треснувшим экраном. Сети, разумеется, не было. Индикатор показывал полное отсутствие сигнала, прежде чем дисплей окончательно погас. Жизни, которую я знала минуту назад, больше не существовало.

Вдруг сзади послышался тяжелый топот копыт и грубый, хриплый говор. К опушке леса, тяжело переваливаясь на ухабах, приближалась громоздкая деревянная телега, запряженная парой изможденных, лохматых лошадей. На козлах сидели двое мужчин. На них были странные, грязные кафтаны из грубой, серой шерсти, подпоясанные веревками, а на лицах — нечесаные, засаленные бороды. От них даже на расстоянии разило застарелым потом и дешевым табаком.

— Гляди-ка, Михей, что за чудище в овраге валяется? — крикнул один, узкоглазый и щербатый, указывая на меня кнутом. — Одежа-то, одежа… Словно с беса снятая. Штаны на девке! Ишь ты, срам какой!— Живая вроде. Дышит, — ответил второй, сплевывая густую слюну прямо на землю. — Забирай, чего думать. Управляющий в замке говорил, что на кухню прислуги не хватает, девки мрут от лихорадки. Очухается — отработает. Нечего добру пропадать, барин за новую голову авось и отсыпет алтын.

Я хотела закричать, броситься бежать, но измученное аварией тело наотрез отказалось подчиняться. Ноги были словно ватные. Чужие, мозолистые, пропахшие навозом руки бесцеремонно схватили меня за плечи и швырнули на грязную, колючую солому в кузове телеги. Острый прут больно полоснул по щеке. Телегу тряхнуло, копыта застучали по разбитой грунтовке, а я, проваливаясь в черную беспамятность, успела заметить деревянный крест у дороги и покосившуюся надпись на каком-то странном, старославянском шрифте. Сознание снова начало ускользать от меня, а в ушах набатом стучала безумная, дикая мысль: Это не декорации. Это не исторический фестиваль. Боже мой, куда я попала и какой сейчас век?!

Телега прыгала по корням деревьев, и каждая колдобина отзывалась вспышкой невыносимой боли в моих сломанных ребрах. Я лежала ничком, зарывшись лицом в пыльную солому, и сквозь полуоткрытые веки наблюдала, как меняется пейзаж. Деревня, мимо которой мы проезжали, выглядела жутко. Маленькие бревенчатые избы с соломенными крышами, вросшие по самые окна в землю. Во дворах бродили тощие свиньи и бросались на телегу облезлые собаки. Полуголые грязные дети с раздутыми животами провожали нас тупыми, испуганными взглядами.

Никаких проводов. Никакого асфальта. Никаких вывесок. Мужчины на телеге переговаривались на странном, ломаном русском языке, употребляя слова, которые я слышала разве что в фильмах про допетровскую Русь или Ивана Грозного.

— Слышь, Степан, а ежели она ведьма? — негромко спросил тот, что сидел слева. — Глянь на обувку её. Словно из литой резины сделана, а подошва белая, чистый снег. И девка стриженая, без косы. Грех это. На костер бы её не отправили.— Молчи, дурак, — огрызнулся Степан, сильнее дергая вожжи. — Управляющий разберется. Главное — до темноты в замок поспеть. Граф Адриан нынче лютует, за опоздание велит конюхам спины плетьми перетянуть.

«Граф Адриан…» — это имя эхом отозвалось в моей раскалывающейся голове. В голове не укладывалось, как такое возможно. Теория относительности? Черная дыра на подмосковной трассе? Временная петля? Все мои знания из 2026 года, высшее экономическое образование, умение пользоваться нейросетями и составлять финансовые планы оказались абсолютно бесполезны в этом сыром, вонючем мире, где человеческая жизнь стоила дешевле лошади.

Я попыталась незаметно пошевелить пальцами рук. Работают. Ногти сорваны, под ними забилась черная грязь. Мой нежно-розовый маникюр, сделанный всего три дня назад в дорогом салоне на Патриарших, выглядел теперь как издевательство. Я беззвучно заплакала, и горячие слезы смешивались с грязью на моих щеках. Страх сжимал горло ледяными тисками. Я была одна. В неизвестном веке. Без единого шанса вернуться назад.

Впереди, на холме, окруженном густым сосновым бором, выросли очертания огромного, мрачного замка. Его серые каменные башни врезались в свинцовое небо, а тяжелые кованые ворота были гостеприимно распахнуты. Телега въехала на внутренний двор, вымощенный булыжником, и остановилась.

— Эй, вылезай, чучело! — Степан грубо схватил меня за капюшон худи и буквально вылок из телеги, швырнув на камни.

Я упала на колени, ободрав их до крови. Вокруг тут же собралась толпа любопытных: конюхи в кожаных фартуках, прачки с красными от ледяной воды руками, поварята. Все они тыкали в меня пальцами и перешептывались, разглядывая мою современную одежду как диковинного зверя. Я подняла голову и встретилась взглядом с высокой, дородной женщиной в темном платье и белом чепце, которая медленно шла ко мне, опираясь на деревянную клюку. Ее лицо было испещрено глубокими морщинами, а маленькие свиные глазки смотрели на меня с ледяной, безжалостной злобой. Это была ключница. Мой новый кошмар начинался прямо сейчас.

Глава 2

Холод каменных плит внутреннего двора мгновенно протрезвил моё воспаленное сознание. Я лежала на животе, тяжело дыша, а вокруг меня плотным кольцом стояли люди из совершенно чужой, пугающей эпохи. Пахло гарью, навозом, мокрой шерстью и каким-то кислым варевом.

— Ишь ты, вырядилась! Шкуры бесовские! — прошамкала ключница, Ульяна, с силой ткнув меня носком своего тяжелого кожаного башмака в бок. Болевые рецепторы сработали мгновенно — я скрючилась, хватая ртом воздух. — А ну, девки, сдергивайте с неё это непотребство. В печь всё! Живо!

Две дюжие прачки с толстыми красными руками набросились на меня как коршуны. Я пыталась отбиваться, кричала, что они не имеют права, но мои слабые удары лишь раззадорили их. С треском порвалась ткань моего любимого оверсайз-худи. Джинсы безжалостно стянули вместе с кроссовками, оставив меня совершенно обнаженной и беззащитной перед улюлюкающей толпой конюхов и поварят. Мужчины скалились, разглядывая моё тело, не привыкшее к тяжелому физическому труду. Ужас и стыд жгли меня сильнее огня.

— Смотри-ка, чистая какая, белая, словно барыня, — хохотнул один из конюхов, потянувшись к моей груди.— Положу под розги! — зычно прикрикнула Ульяна, и мужчина тут же отпрянул. — Не для твоего рыла барин девку велел держать. На кухню её. Облить ледяной водой, чтоб дурь из башки выбило, переодеть в холст и к очагу!

Через секунду на меня обрушился ушат ледяной колодезной воды. Удар был таким резким, что у меня перехватило дыхание. Вода смыла кровь и грязь, но сковала всё тело судорогой. Дрожащую, меня силой впихнули в жесткую, колючую рубаху из серого неотбеленного льна, которая мгновенно натерла соски и шею, а сверху повязали тяжелую, пахнущую сыростью юбку.

Меня притащили на цокольный этаж замка, где располагалась огромная кухня. Здесь царил настоящий ад: дым стоял коромыслом, у огромных вертелов потели поварята, а в чадящих котлах булькало варево. Кухарка, дородная женщина с багровым лицом по имени Степанида, окинула меня презрительным взглядом.

— Будешь зваться Марфой, — отрезала она, больно ухватив меня за подбородок своими жирными пальцами и заставив смотреть ей в глаза. — Нам в замке графа Адриана фон Брока бездельники не нужны. Будешь мыть котлы, таскать золу и чистить рыбу. Запомни, девка: пикнешь, разобьешь посуду или поленишься — управляющий запорет на конюшне до смерти. Здесь твоя жизнь ни одной полушки не стоит.

Моя попытка заговорить, объяснить, что я — Алиса, что я из Москвы, из 2026 года, вызвала лишь взрыв громового хохота у кухонной прислуги. Степанида с размаху влепила мне тяжелую пощечину. Во рту разлился солоноватый вкус крови.

— Ишь, полоумная! «Мо-о-осква», «двадцать какой год»? Меньше бреди, девка, а лучше за ум берись! — гаркнула кухарка.

Моим «жилищем» стала крошечная, темная каморка под главной каменной лестницей, ведущей на верхние этажи замка. Это был сырой каменный мешок без единого окна. Из «мебели» — лишь охапка гнилой, колючей соломы, брошенная прямо на ледяной пол, и рваное, дурно пахнущее одеяло. По углам скреблись мыши, а от стен веяло замогильным холодом.

Первую неделю я выла от ужаса и бессилия каждую ночь, зажимая рот руками и кусая собственные пальцы, чтобы никто не услышал моих рыданий. Мой идеальный, комфортный мир с умными домами, доставкой еды за пятнадцать минут и теплыми ваннами исчез. Осталась только жестокая реальность XVIII века.

Каждый мой день превратился в бесконечную пытку. На рассвете, когда за стенами замка было еще темно, Ульяна вышибала дверь моей каморки тяжелым сапогом.

— Вставай, корова! Очаг сам себя не вычистит! — орала она.

Я работала по шестнадцать часов в сутки. Мои нежные руки, которые раньше знали только клавиатуру ноутбука и экраны смартфонов, быстро покрылись кровавыми мозолями, цыпками и глубокими порезами от чистки речной рыбы. Кожа на пальцах трескалась от ледяной воды и речного песка, которым меня заставляли до блеска драить огромные медные чаны. Мышцы спины и ног крутило от невыносимой боли, голова постоянно кружилась от недосыпания и голода — весь мой дневной рацион состоял из корки черствого ржаного хлеба и миски пустых щаей, в которых плавали лишь капустные ошметки.

Местная прислуга возненавидела меня с первого дня. Для них я была чужачкой, «немой» или «заколдованной», потому что иногда я забывалась и говорила слова из своего времени. Поварята то и дело подставляли мне подножки, когда я тащила тяжелые ведра с водой, а Степанида «случайно» проливала мне на ноги кипящий бульон, наслаждаясь моими слезами. На меня кричали, меня толкали, ко мне относились хуже, чем к замковым псам.

Засыпая на колючей соломе в своей каморке, кутаясь в вонючее тряпье, я дрожала от холода и молила Бога, чтобы всё это оказалось затянувшимся, жутким кошмаром. Я закрывала глаза и пыталась вспомнить свет неоновых вывесок, шум родного города, лицо мамы… Но с каждым днем эти воспоминания становились всё более блеклыми, вытесняемые грубыми голосами, запахом гари и вечным, пронизывающим до костей холодом моего нового заточения. Я понимала, что если не приспособлюсь, то просто умру здесь, в этой темной коморке, и никто никогда не узнает, куда исчезла Алиса.

Глава 3

На исходе второго месяца моего личного ада замок забурлил, точно растревоженный улей. Хозяин, граф Адриан фон Брок, возвратился из длительной столичной поездки. Вместе с ним прибыла огромная кавалькада знатных гостей, слуг и охраны. Поместье, до этого казавшееся мрачным склепом, наполнилось чужими голосами, ржанием породистых коней и звоном оружия. В честь возвращения графа и его побед на дипломатическом поприще был назначен грандиозный пир.

На цокольном этаже, в душных недрах замковой кухни, воцарился настоящий, первозданный хаос. Воздух здесь стал настолько густым и горячим от дыма десяти огромных печей, что дышать было практически невозможно. Потолок покрылся свежими слоями черной копоти, а на полу то и дело разливали жир, кровь забитых животных и прокисшее пиво. Степанида, чье лицо от жара очагов стало свекольно-багровым, металась между вертелами с безумными глазами, раздавая тяжелые пощечины поварятам направо и налево.

Я стояла у огромного чана, согнувшись в три погибели, и пыталась отмыть ледяной водой пригоревшую корку с медного котла. Пальцы, покрытые глубокими, незаживающими трещинами, ныли от невыносимой боли при каждом соприкосновении с жесткой речной травой и песком. Моё серое холщовое платье давно промокло насквозь, липнув к исхудавшему телу, а выбившиеся из-под грязного чепца светлые волосы намокли от пота и лезли в глаза.

— Марфа! Твою душу на конюшню! А ну живо бросай котел, полоумная! — истошно закричал эконом, подбегая ко мне со спины. Его сухая, костлявая рука больно впилась в моё плечо, разворачивая к столу. — Девок не хватает! Некому дичь благородным господам разносить. Хватай блюдо и дуй наверх. Не дай Бог хоть каплю жира прольешь на ковер — живьем кожу спущу!

В мои дрожащие, покрытые ссадинами руки толкнули гигантское, невероятно тяжелое серебряное блюдо. На нем, окруженное печеными яблоками и облитое темным соусом, лежало разорванное мясо дикого кабана. Вес серебра и еды был таким, что мои истощенные мышцы мгновенно закричали от перенапряжения. Суставы запястий хрустнули.

— Иди, чего встала! И глаза в пол держи, тварь! На господ смотреть не смей! — прикрикнула сзади Степанида, пихая меня к тяжелой дубовой двери, ведущей на парадную лестницу.

Каждая ступень вверх давалась мне с колоссальным трудом. Ноги, обутые в грубые, самодельные кожаные поршни, скользили по каменным плитам. Сердце бешено колотилось в грудной клетке, отдавая пульсирующей болью в висках. Я безумно боялась упасть, боялась этого чужого, жестокого мира, где за любую ошибку платили кровью.

Когда я переступила порог главного пиршественного зала, волна звуков, запахов и света оглушила меня. Огромное, высокое помещение с готическими сводами было залито сиянием тысяч восковых свечей, горевших в массивных люстрах. Воздух был пропитан дорогим парфюмом, ароматом заграничных вин, жареного мяса и пороховым дымом от факелов у стен. За длинными дубовыми столами, покрытыми белоснежными скатертями, сидела местная аристократия. Мужчины в расшитых золотом камзолах, бархатных кафтанах и напудренных париках громко смеялись, звенели кубками и хвастались охотничьими трофеями. Женщины с высокими прическами, в пышных платьях с удушающе глубокими декольте, жеманно обмахивались веерами.

Я шла вдоль столов, коченея от ужаса, стараясь слиться с серыми тенями на стенах. Мои глаза, как и было приказано, были прикованы к носкам моих грязных туфель. Тяжесть блюда становилась невыносимой, руки мелко дрожали, а соус от мяса опасно плескался у самых краев серебра.

Я почти дошла до центрального, самого роскошного стола, когда сидевший спиной ко мне подпивший барон резко, с грохотом отодвинул свой тяжелый стул назад, преграждая мне путь.

Вскрикнув от неожиданности, я споткнулась. Моя нога подвернулась на скользком полу. Тяжелое серебряное блюдо выскользнуло из онемевших пальцев. Время словно замедлило свой ход, как в замедленной съемке из моего родного 2026 года. Блюдо с грохотом упало на край стола, перевернувшись. Жареное мясо с чавкающим звуком вывалилось на скатерть, а густой, темный соус брызнул во все стороны, пачкая золоченые приборы и рукава стоявшего рядом кресла.

В зале мгновенно наступила гробовая, звенящая тишина.Музыка смолкла. Сотни глаз обратились в мою сторону. Я стояла на коленях, тяжело дыша, уткнувшись взглядом в испачканный соусом ковер, и понимала: это конец. Сейчас меня убьют. Просто забьют плетьми прямо здесь, на глазах у этих напудренных господ.

— Кто допустил сюда эту неуклюжую, грязную корову? — раздался ленивый, но от которого мороз прошел по коже, низкий, бархатный голос, разорвавший тишину. В нем слышалась абсолютная, непререкаемая власть и леденящая душу жестокость.

Страх, первобытный и дикий, заставил меня нарушить строжайший запрет. Я медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, подняла голову.

Во главе центрального стола сидел он. Граф Адриан фон Брок.

На нем не было нелепого белого парика, как на остальных мужчинах. Его густые, иссиня-черные волосы были небрежно зачесаны назад и перевязаны простым кожаным ремешком. Черный бархатный камзол с серебряным шитьем подчеркивал широкий разворот его мощных плеч. Лицо графа казалось безупречной, но хищной маской: резкие, словно высеченные из темного мрамора скулы, прямой аристократический нос и тонкие губы, изогнутые в брезгливой, опасной усмешке. Но самым страшным и гипнотическим были его глаза. Пронзительные, темные, цвета грозового неба, они смотрели прямо на меня, выжигая остатки моей воли.

Между нами словно лопнула невидимая струна высокого напряжения. Физически ощутимый разряд тока пронзил воздух зала. У меня мгновенно перехватило дыхание, сердце пропустило удар, а затем бешено заколотилось где-то в самом горле. Мое тело, секунду назад дрожавшее от холода и страха, обдало неестественным, удушающим жаром.

Граф Адриан медленно наклонился вперед, опершись локтями о стол. Его хищный взгляд скользнул по моим искусанным, пересохшим губам, поднялся к растрепанным светлым волосам, выбившимся из-под чепца, и опустился к тяжело вздымающейся груди под тонким холстом рубахи. В его глазах холодная ярость и обычное презрение к прислуге вдруг сменились чем-то иным — темным, первобытным, пугающим и голодным интересом. Он смотрел на меня так, словно видел насквозь всю мою ложь, всю мою чужеродность.

Я завороженно смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Это был не мужчина из моего века — мягкий, политкорректный, предсказуемый. Перед со мной сидел настоящий альфа-хищник, абсолютный хозяин этих земель и человеческих жизней, привыкший брать всё, что пожелает, и не знающий слова «нет».

Адриан медленно протянул руку к своему золотому кубку с вином. На его длинных, сильных пальцах поблескивал массивный перстень с фамильной печаткой. Его движения были полны кошачьей грации. Не сводя с меня своих гипнотизирующих глаз, он намеренно опрокинул кубок, и рубиновая жидкость медленно потекла по скатерти, капая на пол прямо возле моих колен.

— Уберите мясо, — тихо приказал он, но его тихий голос разнесся по залу сильнее пушечного выстрела. Слуги тут же бросились подбирать куски, но граф остановил их взмахом руки. — Нет. Пусть убирает она. Самостоятельно.

Я, давясь слезами стыда и унижения под выжидающими взглядами сотен гостей, потянулась вперед, собирая скользкие куски дичи руками. Когда я потянулась за упавшим кубком, граф Адриан резко опустил свою руку на мою.

Этот короткий, прямой контакт взорвался внутри меня ослепительной вспышкой. Его ладонь была горячей, сухой и жесткой, с мозолями от меча. Моя маленькая, израненная ручка казалась крошечной и совершенно беззащитной в его хватке. Ток, прошедший через наши тела, заставил меня вздрогнуть. Адриан сжал мои пальцы чуть сильнее, чем требовалось, заставляя меня приподняться и оказаться лицом к лицу с ним. Расстояние между нами сократилось так, что я почувствовала дорогой запах его парфюма с нотами табака, кожи и какого-то терпкого мускуса.

— Как твое имя, дикарка? — тихо, почти интимно спросил граф, и этот вопрос заставил весь зал замереть в глубоком недоумении. Господа переглядывались: хозяин замка никогда не снисходил до разговоров с дворовыми девками.

— Али… Марфа, ваша милость, — выдохнула я, едва сдерживая рыдания, чувствуя, как под его властным взглядом рушатся все мои психологические защиты из 2026 года. Здесь я была его вещью. И он это знал.

Граф медленно отпустил мою руку, но его пальцы напоследок чувственно скользнули по моей обнаженной коже запястья, оставляя за собой невидимый след из огня.

— Пошла вон, Марфа, — тихо произнес он, но в его глазах вспыхнуло такое темное обещание, от которого мои колени окончательно подогнулись. — Мы еще продолжим этот разговор.

Я вскочила и, не помня себя от ужаса, стыда и странного, пугающего возбуждения, бросилась вон из зала, спиной чувствуя его тяжелый, провожающий меня взгляд.

Глава 4

Я бежала по бесконечным, мрачным коридорам замка, не разбирая дороги. Слезы застилали глаза, превращая чадящие факелы на стенах в размытые огненные пятна. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, а ладонь, которой коснулся граф Адриан, до сих пор горела, словно к ней приложили раскаленное клеймо. Этот безумный, первобытный страх пополам с непонятным, удушающим вожделением парализовал мои мысли. В моем родном 2026 году мужчины завоевывали внимание вежливыми сообщениями, цветами и свиданиями. Здесь же один взгляд темных, как грозовое небо, глаз лишил меня всякой воли и заставил почувствовать себя загнанной добычей.

Когда я влетела на кухню, там меня уже ждали.

Атмосфера праздника, царившая наверху, сюда не долетала — здесь по-прежнему пахло гарью, потом и пролитым жиром. Степанида стояла посреди помещения, скрестив на огромной груди мощные руки. Ее лицо из багрового стало почти синим от ярости. Поварята и прачки замерли у стен, глядя на меня с предвкушением жестокого зрелища. Личные обиды, зависть и злоба низших сословий всегда требовали выхода, и я была идеальной мишенью.

— Ах ты, тварь полоумная! — взревела кухарка, делая тяжелый шаг мне навстречу. — Ты что же это устроила, паршивка?! Из-за тебя, из-за твоих кривых лап барин мог всю кухню под розги пустить! На благородных господ вылупилась, сука?! Заигрывать вздумала?!

— Я не… я споткнулась, барон двинул стул… — попыталась оправдаться я, отступая назад, пока спина не уперлась в холодную, влажную каменную стену.

— Молчать! — Степанида с неожиданной для ее грузного тела скоростью шагнула вперед и наотмашь влепила мне пощечину.

Удар был такой силы, что в ушах зазвенело, а из глаз посыпались искры. Я отлетела в сторону, больно ударившись бедром о край дубового стола. Но кухарка не успокоилась. Она схватила меня за волосы, вырывая пряди, и повалила на грязный, покрытый помоями пол.

— Мы из тебя эту дурь столичную быстро выбьем! — тяжело дыша, приговаривала она, нанося мне удары тяжелыми, как колотушки, кулаками по спине и плечам. — Будешь знать, как хвостом крутить перед его милостью! Ты — грязь под нашими ногтями! Тварь бесродная!

Никто не заступился за меня. Поварята лишь тихо улюлюкали, а молодые служанки, в чьих глазах горела чистая, концентрированная зависть к тому, что граф вообще заговорил со мной, одобрительно кивали. Для них я была выскочкой, чужестранкой, которая не умела правильно кланяться и говорила на странном языке.

Когда Степанида наконец устала и, тяжело отдуваясь, отошла, я осталась лежать на полу, сжавшись в комок. Каждое дыхание отзывалось невыносимой болью в ребрах, лицо опухло, а из разбитой губы на грязные плиты капала темная кровь.

— Схватите её и бросьте в каморку! — крикнула ключница Ульяна, появившаяся в дверях с деревянной клюкой. — На засов заприте! И чтобы три дня ни капли воды, ни корки хлеба этой дряни не давали! Пусть подохнет, коли работать не желает!

Двое некстати подвернувшихся конюхов грубо подхватили меня под мышки и поволокли по коридору. Мои ноги безвольно волочились по полу, оставляя грязные полосы. Они швырнули меня на колючую, прелую солому в моей крошечной каморке под лестницей, и тяжелая дубовая дверь захлопнулась с глухим, зловещим стуком. Скрежет железного засова прозвучал как приговор.

Я осталась в абсолютной, звенящей темноте.

Боль в теле была сильной, но еще сильнее была ментальная боль. Я лежала, уткнувшись лицом в вонючее тряпье, и тихо, беззвучно плакала. В голове крутились картины из прошлой жизни: моя уютная квартира в Москве, чашка горячего чая, мягкая постель, безопасность, законы, права человека… Всего этого больше не было. Я была заперта в сыром каменном мешке, избитая, голодная, лишенная всякой надежды на спасение. Сколько я так пролежала — часы или вечность — я не знала. Время в этой темноте потеряло всякий смысл. Наверху постепенно затихали звуки пира: пьяные крики, музыка и топот ног сменялись глухой ночной тишиной. Замок погружался в сон.