- -
- 100%
- +
— Стой на месте!
На лице ее не отразилось ни единой эмоции, ни единого признака боли.
— … постигни свою силу, Человек, не обрати ее себе во вред, так может быть лишь от любви к другому. Мир может спаян лишь железом, лишь и кровью, а мы попробуем спаять его любовью, а там посмотрим, что прочней…
Полные губы оставались сомкнутыми. Голос возник из воздуха. С запозданием понял, что голос этот принадлежит мужчине. Тембр сухой, неестественный, пропущенный через некое устройство; явился новый персонаж, возможно, самый главный в этой нелепой истории.
— Эй?.. — воскликнул я, уводя яркую точку под потолок. Повезло: почти тут же стали видны миниатюрная сфера видеокамеры и прямоугольник спикера, которые не замечал раньше. Ну, конечно. Все, что здесь происходило, сейчас и ранее, было видно и слышно кому-то очень любопытному.
— Прошу простить за вольность, — затрещал воздух. — Разумеется, это не совсем этично с моей стороны, но что поделать, так хочется иногда прикоснуться к прекрасному и совсем немного изменить его. Современники в выигрыше, а классики… Что ж, они просто не узнают об этом.
Лицо девушки оставалось невозмутимым, в чертах его застыла блаженная нега. Поэтические изыскания невидимого мужчины совершенно ее не трогали.
— Да ничего страшного, — промямлил я, собирая волю в кулак, тем не менее, не вполне улавливая смысл слов, прозвучавших из-под потолка. — Вопросы безопасности не всегда деликатны, я понимаю.
— Безопасности? — треснуло сверху. — Да нет же. Я говорю о Тютчеве.
Я растерянно посмотрел на девушку, ища в ее силуэте неясную поддержку: но поза, фигура, взгляд были словно насмешкой над человеческой природой; ни движения мускулов, ни эмоций; подобно скале, дикой и невыразимо прекрасной, девушка эта замерла в нескольких шагах от меня. Я все еще не знал ее имени, не знал, что надлежит делать дальше. Ощущение фантастической нелепости не покидало меня, преследовало с тех пор, как раздался звонок посреди прошлой ночи.
За спиной возникло движение. С коротким щелчком отворилась дверь. Я ощутил на себе взгляд чьих-то внимательных глаз. С потолка хрустнуло:
— Прошу сохранять спокойствие. Не откажите в удовольствии побеседовать с вами.
Прежде чем я успел хоть что-то ответить, в спину уперся тупой предмет, и другой голос, знакомый уже баритон, произнес сухо:
— Не дергайся. Погаси фонарь и передай его мне. Просто медленно подними руку.
Я надавил на кнопку и все, что было вокруг, исчезло. Порыв «дернуться» возник на секунду и тут же угас. Что я противопоставлю этому панку с разноцветными зенками в кромешной тьме? Он без сомнения вооружен, крепче и опытнее, это его территория. Вступать в открытый конфликт с местными последняя глупость. Задача была и есть — найти девушку по имени Анна, уговорить ее покинуть трущобы. Кто стоит напротив: нужная мне «заблудшая душа» или же просто случайная падшая женщина? Но ведь священник точно сказал: «она там будет одна такая…»
— Фонарь, — баритон перешел в угрожающий бас. Едва я поднял правую руку, как небольшую вещицу выхватили из нее. Панк сделал шаг или два назад; давление сквозь ткань пальто исчезло.
— Выходи. Иди на мой голос. И не дури.
Внезапно я ощутил чье-то легкое, но настойчивое прикосновение в области паха. Так проверяют зрелость плодов. От неожиданности я покрылся мерзким холодным потом.
— Я хочу тебя.
Женский голос обволок бархатной негой, пропел прямо в лицо. Я остолбенел, и в темноте расхохотался панк, скидывая с себя образ хладнокровного профессионала:
— Аха-ха-ха! Прелестно, сука, просто прелестно! Каков мачо! Ха-ха-ха! У Анны за этим не заржавеет!
— Анна? — громко прошептал я. Судорожно, на ощупь, протянул вперед руки и тут же почувствовал тяжесть девичьего тела, его упругую реальность. Отпрянул, сорвал перчатки, вновь прикоснулся — обнаженной кожей к плоти, спрятанной под рваной тканью платья; плоть живая, горячая, зовущая к себе, неотвратимая. В голове запульсировал тяжелый шум, и сквозь него донесся обрывок фразы:
— …не понимаешь?!
Бам! — в меня врезался поезд: я отлетел на несколько метров, оцарапывая о каменный грубый пол руки; сквозь тянущую боль все еще ощущал жар ее тела.
— Бабу живую не видел?! Еще раз до нее дотронешься, переломаю все твои сальные пальцы, ты понял?!
Посмотрел в темноту, туда, откуда отлетел только что. На миг показалось, что могу различить два чернильно-синих пятна. Но и они различали меня, и, ручаюсь, им я был виден так же хорошо, как при свете дня.
— Погоди-ка… Что это у тебя на пальце?..
Одно из пятен дернулось, слилось со вторым, исчезло. Я вскочил на ноги так быстро как мог, но, к моему изумлению, темнота схватила за правую руку, потрясая ей, точно захваченным вражеским флагом, торжествующе и с остервенением.
— Да ты кто вообще такой?
Бас рявкнул в самое ухо, пол ушел из-под ног, меня поволокли прочь; рука была зажата в тиски, заведена за спину.
— Ну-ка. Давай вниз.
Заскрипели доски. Мы действительно стали спускаться. Проклятый панк не ослаблял хватку, заставляя меня быстро-быстро перебирать ногами. Позади нас осталась девушка по имени Анна, полная услужливой похоти и обольщения.
…Разум опьянен ядом, тело развращено грехом, а душа…
На миг перестал видеть саму темноту, а еще через миг различил вертикальные полосы зеленоватого света; полосы расширились, превращаясь в сплошное неяркое зарево. Меня подтолкнули вперед, на этот раз как будто бы даже вежливо, точно бы приглашая, выпуская, наконец, онемевшую руку из плена. Навстречу ринулся поток причудливого серо-зеленого тумана, пронизанный сладковатым лакричным запахом, терпким амбре алкоголя и густой вонью животного. Смесь атаковала меня, и я пошатнулся. Мы оказались в просторном зале, облицованном графитовыми матовыми плитами во влажных подтеках и брызгах. Под угольным потолком проносились лучи стробоскопа, вращался медленно диско-шар, кидая во все стороны разноцветные сполохи. Посреди зала громоздилась круглая невысокая сцена, из центра которой к высокому потолку устремлялся металлический шест-пилон; за сценой чернели внушающих размеров колонки. Настоящим украшением этого места оказалась шикарная барная стойка с высокими табуретами; поодаль замерла пара бильярдных столов для игры в пирамиду26 с включенным над полотнами сочного зеленого цвета освещением, и огромных размеров кровать в виде сердца; по периметру, в углах потолка, притаились глазки видеокамер. Всюду витал густой дым вперемешку с медленно трассирующими змейками колдовского тумана. Все это меньше всего напоминало притон нечестивых панков; место это было похоже на элитарный ночной клуб с правом входа по членским картам.
Панк появился передо мной как чертик из табакерки. Безумного цвета глаза сверлили меня любопытством. В правой руке панк сжимал небольшой пистолет, отливающий вороненой тяжестью. Опасность, исходящая от этого человека, теперь была более чем явной, не скрытая темнотой.
— Пиво будешь? — вдруг спросил он.
Я уставился на него, и он, забавляясь моей реакцией, развязно и громко рассмеялся.
— Мне советовали попробовать ваш крафт, — смущенно произнес я. — Есть что-нибудь вроде имперского стаута? Сусла погуще, пены поменьше…
— Эстетствуешь? — ухмыльнулся панк. — Молодец. Имперские амбиции, значит, ну-ну.
Не убирая ухмылку с лица, он направился к барной стойке. Обернулся и выразительно подмигнул. Я спросил:
— А с ней все будет в порядке?
Панк не ответил. Держа меня в поле зрения, встал за стойку, положил пистолет на темно-коричневую столешницу, направляя на меня ствол. Быстро окинул взглядом ряд пивных кранов — те замерли перед ним, точно лебединые шеи.
— Повезло тебе.
Новоявленный бармен взял в руку классический пивной бокал, в меру изящный, сужающийся кверху и округлый внизу, устанавливая его на прорезиненную часть стойки. Нахмурился вдруг, полыхнул красно-кровавой частью своих выдающихся глаз.
— Нет, не повезло.
Я замер. Не от слов панка — осознал, что на руках моих нет привычного тепла перчаток. Перчатки остались в темноте коридора, рядом с Анной — если она по-прежнему там.
— Балтийский портер. Но тоже неплохо, а?
Внезапно воздух в зале словно разрезало тупым ножом: раздался низкий звериный рык, и в глубине помещения зазвенела тяжелая цепь. Из-за сцены вышел огромного размера ротвейлер. На могучей шее животного красовался шипастый ошейник: массивная цепь тянулась к столбу-пилону. Обнажив желтые зубы, псина ощерилась, зарычала.
— Привет… — выдохнул я. — Славный песик…
Панк, орудующий бокалом и краном, буднично сообщил:
— Не бойся, она не укусит без надобности.
— Она?..
— Сладенькая сучка! Садись-ка вот здесь, что стоишь.
Собака следила за моим передвижением бешеными глазищами, наполненными злобным желанием кого-нибудь растерзать. Я добрался до стойки и осторожно присел на край высокого табурета. Панк все еще обладал выгодной для себя позицией: в любой момент оружие могло оказаться в его руке, а я при этом был перед ним как на ладони.
— Держи, — передо мной появился бокал с черным, как нефть, пивом. Напиток насыщенного цвета смолы пронзали крошечные пузырьки. Я сделал огромный глоток, и, ощущая приятную горечь шоколада и кофе, сказал:
— Спасибо.
— Ага.
Панк отмахнулся, полез куда-то вниз. Извлек шмат темного мяса, и размахнувшись, бросил его ротвейлеру. Псина, хрипя, ринулась к угощению, вцепилась в него мертвой хваткой. Раздалось влажное чавканье.
— Сколько раз я просил не кормить Матрикс помоями!
Рядом с собакой стоял человек. Мускулистую поджарую фигуру обтягивал кожаный жакет цвета вишневого сока, стройные длинные ноги прятались в узких синих джинсах, стильно изорванных на коленях. По черным лакированным сапожкам скользили цепи, по обнаженным темным рукам ползла причудливая вязь тату, на правом запястье красовался напульсник из кожи с шипами — точь-в-точь ошейник ротвейлера. Массивный блестящий череп был обрит наголо, но сзади с затылка спадали черно-белые локоны. Человек был поразительно молод, и вместе с тем производил впечатление мудрого знатока жизни. Всепонимающий, над всем смеющийся взгляд зеленых мраморных глаз изучал меня, словно новый предмет интерьера своего закрытого клуба. Красивое, но запятнанное следами пороков лицо насмешливо улыбалось. Левое крыло небольшого прямого носа украшал сверкающий, будто утренняя звезда, камешек.
…Голос этого человека лился из спикеров в той странной комнате; теперь же голос был звонким, насыщенным, без помех.
— Давид… — произнес я негромко, чуть наклоняя голову, отчего-то уверенный, что ошибки здесь быть не может. Предводитель «содомовой толпы» походкой профессионального танцора подошел к стойке бара и элегантно присел на дальнем от меня табурете.
— Что ж, пусть будет так, — он обворожительно улыбнулся. Мельком глянув на шеи кранов, обратился к заправляющему баром панку. — Будь другом, налей раухбир. Пробовали раухбир? — он посмотрел на меня. — Отличная партия вышла. Это…
— …копченое темное пиво, — неожиданно для себя перебил я хозяина этого места. — Стиль из Германии, кажется, западной ее части.
— Франконии, если быть точным, — подхватил он, усмехаясь. — Боже, а у нас в гостях, оказывается, совсем непростой человек. Сложно в наше время встретить настоящего знатока… знатока чего бы то ни было… А, кстати, — невзначай сказал Давид, — могу ли я узнать ваше имя? Невежливо не спросить гостя, пусть гость этот в каком-то роде непрошенный.
Врать не имело смысла. Я — человек случайный. Как меня не назови, роль моя глупа и нелепа. Но хотя бы видимость достоинства сохраню, назвав настоящее имя.
— Глеб…
— О! — воскликнул Давид.
Панк наполнял новый бокал. Раздался густой запах копченого сыра, перемешанного с ароматом древесных опилок. Бокал оказался прямо передо мной.
— Передай дальше, — сказал Ска.
Я обхватил покатый стеклянный бок. В тот же момент панк произнес:
— Кольцо…
Я вздрогнул от короткого слова. И тут же пронзительный взгляд обволок собой дешевую безделушку; темная поверхность наполненной раухбиром емкости служила той отличным фоном.
— Ах, вы женаты…
В голосе я с растерянным удивлением услышал глубокую грусть. В глазах Давида полыхнула странная ярость, будто он на секунду вспомнил что-то очень болезненное.
— Какое благородство для нашего времени, — задумчиво проронил он. Вновь улыбнулся, предлагая мне пододвинуть бокал; я подчинился, стараясь не расплескать драгоценный раухбир на столешницу. — Но и какая наивность! Не ручаюсь ни за одного жителя Петербурга, что тот не встал бы за вами в очередь, Глеб, и не оттрахал бы вашу драгоценную супругу как последний ублюдок. Но вряд ли бы вы ей позволили так с собой поступить.
Он с дерзким вызовом посмотрел на меня, и на миг я ослеп от блеска драгоценного камня. Давид подался навстречу, принимая из моих рук бокал, и вдруг оказался совсем близко, тихо, бархатно прошептал:
— Вот и Анна никого не хочет сама. Лишь по моей просьбе. Несчастная, послушная девочка…
Отголоски паники запульсировали в кончиках пальцев. В глубине зала утробно зевнул-зарычал огромный ротвейлер. Мы продолжали держать бокал — каждый со своей стороны. Давид внимательно смотрел на меня, словно пытаясь разгадать во мне известную только ему самому загадку.
— Что она в вас нашла?
Он хитро прищурился, во взгляде играли бесы. Глубоко вздохнув, разжав, наконец, пальцы, я как можно невозмутимее вернулся в исходное положение, огляделся по сторонам. Псина у сцены, панк за баром, хозяин бара, я и вороненая сталь пистолета. И где-то над нами в темноте коридора бродит она.
…А вдруг она вернулась обратно в то месиво из старой одежды? Вернулась, и ждет меня, неотвратимая…
Тряхнул головой.
— Боюсь, я не совсем понимаю вопрос…
— Разумеется, не понимаете, — кивнул Давид; волосы на затылке совершили витиеватый кульбит. — А хотите понять?
Не дожидаясь ответа, он громко воскликнул:
— Ска, приведи, пожалуйста, сюда нашу девочку.
Панк хохотнул, в два глотка допил пиво. Потянулся было за оружием, но еще одна просьба Давида заставила замереть панка на месте:
— Не могли бы вы передать мне эту крошку?
Он обращался ко мне.
— Передать вам… пистолет? Я правильно понял?
Хозяин трущоб встал с табурета и направился к ротвейлеру, энергично потрепал собаку по холке. Выразительно звякнула цепь: Матрикс вскочила на лапы, облизывая морду малиновым языком. Блеснули клыки.
— Ну да, ничего сложного. Просто возьмите этот «Глок» и дайте его мне. Справитесь?
В интонации была легкая, глубоко спрятанная насмешка.
— Брат, я не думаю, что это хорошая идея, — подал голос панк. — С виду он, может, и дурачок, но мы про него ничего не знаем.
Брат?..
— Так вот сейчас и узнаем, — широко улыбнулся Давид и сделал несколько шагов в нашу сторону. Ротвейлер нехотя последовал за хозяином, принюхиваясь, шумно вдыхая воздух. Я не шевелился. Со мной играют в игру, чьи правила мне не известны. Возможно, что ни правил, ни игры нет вовсе, и все это одна безумная импровизация скучающего психопата.
— Ну же, Глеб. Допейте свой портер, если хотите, а хотите — сделайте это позже. А ты, Ска, иди. И попроси нашу дорогую Анну переодеться. Вы любите танцы? — спросил Давид, переводя взгляд с меня на круглую сцену.
Я действительно допил портер — одним затяжным глотком. Сладкая горечь понеслась по глотке в желудок, еще больше заставляя тело выделять беспощадное сейчас тепло; я все еще был в верхней одежде, не считая утерянных перчаток. Осознав это, медленно стянул с головы шапку, запихнул в карман пальто.
— Чувство ритма мне, в общем, присуще…
Давид покачал головой.
— Я интересуюсь, как вы относитесь к такого рода искусству, не более. И прошу разделить его созерцание вместе со мной. Моя сестра превосходно танцует.
— Ваша… сестра?..
Звякнула цепь. Давид гладил страшного пса. Панк хмуро и неодобрительно зыркнул на нас, развернулся, и по широкой спине задвигались блики; он и в самом деле уходил; через несколько секунд мы остались втроем — я, Давид и жуткий ротвейлер. Без огромной фигуры Ска я почувствовал вдруг прилив глупого ободрения, некой мальчишеской дерзости. Всего в нескольких сантиметрах от меня лежит огнестрельное оружие, которое я имею право взять в руки. Импровизация заманивала меня в ловушку — это было очевидно, но только вот в какую?
— Да, Глеб, она моя сестра печали. Моя личная война с этим городом.
Глубокая тоска прозвучала в этих словах. В каждой букве пряталась боль. Но глаза цвета зеленого мрамора смеялись.
— А этот Ска… Он назвал вас братом…
Камешек в крыле носа сверкнул от легкого, изящного движения головой.
— Мы не братья в известном смысле. Но все в этих трущобах зовут меня именно так.
— Почему?
На что я надеялся, продолжая эту бессмысленную беседу? Тянул время? — но совсем скоро сюда вернется опасный панк; убаюкивал бдительность Давида? — под его ногами лежал монстр, готовый разорвать меня на части в любой момент. Чего я вообще хотел? И впрямь схватить вороненый «Глок», наставить на этого фрика, заставить привести меня к Анне и, минуя здесь все и вся, выбраться за пределы трущоб, сбежать с ней вдвоем в снежную ночь прямиком под сень божьего дома? Оружие имеет свойство нести хаос и смерть; нажму ли я на спусковой крючок, лишу ли кого-нибудь жизни из-за тысячи чертовых евро, защищая себя, эту Анну; Софию?..
— Просто потому, что я брат своей сестры.
Змеи на руках шевельнулись. Лицо Давида обезобразила какая-то совершенно хищная ухмылка. С нескрываемым нетерпением он вдруг сделал широкий шаг ко мне.
— Лишь несколько человек знают здесь мое имя. Знаете его и вы. И мне весьма интересно — откуда? Расскажите все сейчас или предпочитаете сперва выполнить мою просьбу?
Это просто игра. Меня проверяют. «Глок» не заряжен, неисправен, он мог быть лишь искусной репликой. Теперь лицо Давида выражало любопытство и плохо скрываемое подобие сумасшествия. Он глядел на меня как на диковинку с другой планеты; что-то во мне заставляло этого странного человека вести со мной великосветские беседы вместо того, чтобы просто приказать своему вышибале переломать мне ноги и выбросить на помойку.
…«Что она в вас нашла?»…
— Берите свой пистолет, — тихо сказал я, вдруг решаясь. Обхватил матово-черную рукоять, поднял оружие над столешницей. Как в тумане развернулся на табурете, встал. Пистолет будто бы ничего не весил, но и не выглядел бесполезной игрушкой. На миниатюрном теле пестрели символы, буквы латиницей и арабские цифры: кажется, «AUSTRIA» и «45». Указательный палец дотронулся до спускового крючка. Замер на миг. Ощутил, как давит на кожу безымянного пальца кольцо, прижатое рукояткой. На самой границе зрения, далекой и мутной, увидел смеющееся лицо. Оно ждало. Ждало чего угодно.
Ротвейлер утробно сглотнул. Звук, полный жизни — он заставил сфокусировать взгляд, увидеть фигуры животного и человека; живых существ. Улыбаясь, человек протянул руку, раскрыл ладонь. На шипах напульсника играли яркие блики. Темные пальцы дотронулись до ствола, дуло смотрело прямо ему в лицо.
— …постигни свою силу, Человек, не обрати ее себе во вред, так может быть лишь от любви к другому.
«Глок» плавно поднялся в воздух, выскальзывая из ладони. Как в невесомости замер передо мной. Я и сам чувствовал себя космонавтом, что управляет стыковкой элементов станции в открытом космосе; я не имел веса, меня не существовало на этой Земле.
— Вы, верно, считаете все это блефом?
Пистолет уже был в его пятерне. Коротким движением он извлек магазин, являя мне тускло блестящий латунью патрон, и так же быстро, уверенно вернул в рукоять. Задумчиво улыбнулся.
— Он заряжен. И у него нет предохранителя, в привычном его понимании. Принцип «взял и стреляй». А вы взяли и отдали. Каков был шанс все изменить…
— Разочарованы? — язык во рту еле ворочался. Одно это слово далось с огромным трудом.
— Разочарован? Нет, что вы. Я удивлен. Такова ваша стратегия, а может, вы идиот, или вам на все наплевать? Импровизация, тонкое понимание мига? Как у вас все просто, легко: прийти сюда, взбудоражить несчастную Анну, отказаться от шанса играть по собственным правилам. Вы, может, прямо сейчас мне все и расскажите, наконец? Удивите меня еще.
Я отступил назад, нащупывая руками табурет, водрузил на него слабое тело, повернулся спиной к говорящему. Удивил ли я его этим или нет, не знаю. Нужен глоток холодного пива. Под пальто все горело от жара. Давно пора было расстегнуться здесь на все пуговицы…
«Крик» или старый добрый «вайс»? Пшеничное отупение или бодрящая вишня? Сделал выбор. Подставил чистый бокал под кран, дернул ручку. Из кончика серебристого пальца хлынула мутная кровь. Зазвенели цепи — собачьего повода и украшения на обуви Давида. Перезвон быстро приближался. Я продолжал наблюдать за темно-красной жидкостью, наполняющей тусклый бокал.
— Как бесцеремонно, — голос опять смеялся, довольный и будто бы юношеский. — Вы полны скрытой энергии, Глеб, той самой животной в начале, но очеловеченной со временем жаждой хаоса. Я узнаю такое без ошибки. Страсть к деликатному разрушению. Что ж, и меня угостите, будьте любезны.
Не оборачиваясь, не закрывая клапан, схватил бокал и осушил залпом. По губам, подбородку потекли липкие приторно-алые струйки. Вернул бокал под раздачу. Вокруг все было залито красным. В голову ударил мерклый шум; он надвигался издалека, но и как будто изнутри самой головы. Крепкий у них здесь «крик», однако, должно быть, градусов десять. С удовольствием вдруг ощутил кислый насыщенный холод в желудке. Тыльной стороной ладони ударил по крану, прекращая вишневое кровотечение: бокал переполнен, с краев стекала густая муть. Обхватил емкость, заляпывая пальцы, кольцо и подкладку рукава липкой жидкостью. Поставил перед усевшимся рядом Давидом.
— Прошу, — выдохнул я.
Он больше не улыбался. Вокруг глаз собрались морщинки. Растерянно, даже как-то обескураженно смотрел он на устроенный мною бардак. Я зло уставился в одну точку. Кажется, пора заканчивать этот дурной балаган.
— Спрашивайте. Что вы там хотели знать?
Мы сидели за липкой блестящей стойкой, словно два старых друга; только один из друзей сжимал в руке оружие, а другой отрешенно изучал пустой бокал прямо перед собой. У ножек массивных табуретов устроился огромный ротвейлер. Одно слово, и челюсти этой зверюги сомкнутся на плоти. И слово будет Давидово, а плоть — моя.
Повернулся к Давиду. Но он хранил молчание, приглашая меня, видимо, проявить инициативу.
— Ну ладно. Все очень просто. Мне поручили совершенно идиотскую работенку в церкви неподалеку. Боюсь, рассказывая вам все это, я лишаю себя части оплаты; а может и всей суммы. А может, наоборот, сделаю все в лучшем виде, да еще и сверху добавят…
Давид успел совершить один небольшой глоток. Разлепив липкие губы, он произнес с неизменной усмешкой:
— Однако вы, Глеб, занятнейший из оптимистов. Но я прошу вас отказаться на время от мучительной тяги к рефлексии. Просто сообщите что следует. Я хочу, чтобы вы были мной поняты.
Я вновь взглянул на пустой бокал. Не спрашивая разрешения, наполнил — в этот раз пристойно и по всем канонам барного дела. Дал пене немного осесть и отхлебнул приторно-кислой жидкости. Спросил:
— Сколько в нем?
Давид на мгновение опешил.