- -
- 100%
- +
На мгновение сердце мое съежилось от любви. Нахлынуло счастье — и тут же ушло, откатилось волной в иссохшее дно древнего моря.
— Раздевайся, — приказал я тоскливо. Не сразу расслышал ответ чувственных, полных губ:
— Может быть, включим музыку? Как насчет первого альбома «Archive»?
Точно током пронзило сознание. Не от названия банды — ее я знал хорошо, их дебютный трип-хоп середины девяностых действительно был прекрасен, — но от самого предложения, от контекста, от говорящего, от скорости, с которой она вдруг встала с кресла и сбросила на пол легкое пальтецо; флис взорвался изнутри, оголил плечи, ключицу. София вытянулась, застыла в истоме, и в меня ударило белизной нежной кожи.
— Флейта и гитарное соло в последней четверти «Headspace» изумительны, — убеждала София, переступая с голой ступни на ступню, облаченную в белую гетру, отставляя ноги и ягодицы каким-то хитрым образом, становясь и стройнее, и шире одновременно. — Почему бы нам не трахнуться на полу?
Жизнь выкачали из тела, превращая меня в чучело мужчины — с перекошенным лицом и вздыбленным под тканью одежды членом. Кровь вскипела, глаза заслезились от яркого света. Пульс — бешеный пульс! — бил, разрывался в висках, в венах рук, и особенно яростно — в жарком паху. Ритм пронзал мышцы; будто вокруг нас уже звучала та самая музыка, будто и копия была пьяна, будто она уже танцевала, изящно и агрессивно, сокращая дистанцию между нами.
— Сядь обратно! — прохрипел я, желая совершенно иное. Она застыла на миг, словно бы недовольная новым приказом, рухнула в кресло. Я ощущал волну, исходящую от нее, впитывал дикую ретрансляцию основного инстинкта.
— Конечно, здесь мягче, — на свой лад поняла меня кукла, продолжая исполнять первоначальный приказ: распахнула рубашку, и та сползла вниз, являя великолепную грудь. — Если любишь долгую прелюдию, рекомендую «Finding it so hard», она длится семнадцать минут и семнадцать секунд; тебе нравится это число? Не много и не мало, в самый раз…
Что ты несешь, чертова тварь?! Мы не будем… мы будем… с тобой…
Вдруг понял, откуда мне так знакомы названия: эту британскую банду любил слушать Николас.
Повело на свет, на сияние солнца. Выронил вещи у женских ног, припал на колени, задрал голову: ступни, налитые икры, левая — скрытая сетью чулка, — и дальше, и выше; бедра, округлый подъем под черным узором, плоский живот. Это она; но нет запаха, нет ни единой нотки ее аромата.
Рванул прочь белую гетру. Узор тонкой полоски белья — огрубевшие пальцы вцепились в черное кружево, потянули. Ослепительно вскрикнула кожа, и мелькнул темно-розовый разрыв между мирами — моим и ее. Навстречу неслось откровение. Отвел взгляд, поймал слева багровую надпись под ячейками сетки, прочитал-проглотил слово «Шлюха», и вновь посмотрел. Это мертво? Из этого явится жизнь? Туда можно втолкнуть всю свою жизнь? Уместить любое число…
…Почему не играет чертова музыка?!
И нет запаха. Морозная пыль. Луч из Космоса. Тошнота. Рви эту тряпку! Тащи к чертям вниз! Тошнота. Пульс в паху, в висках, на кончиках пальцев. Обнажена. Расставлены ноги. Соски целятся в мир хищными пулями. Вот трещина рта в черной краске; она готова, она возжелала!..
— Встань.
Отупляюще качнулось тело перед глазами. Копия поднялась с кресла, и я застыл, уперся лбом о лобок. Будто молитва, просьба о милосердии или проклятие: прикован к ней, давлю пальцами горячие бедра, и белая кожа взрывается темно-розовым.
Почему нет запаха? Должен быть запах…
…она же мертва!
Но и у смерти есть аромат…
— Одевайся.
— Ты передумал?
Я передумал?!
Тяжело задышал, затряс головой, не понимая, что происходит. Ее вопрос еще гремел в моей голове, а я вскочил на ноги, вновь схватил черную невесомую ткань и резким движением скрыл самое сокровенное. Белье матово засияло, и я отчетливо разглядел на нем капельки перламутра.
Это ведь то белье, что было на ней, когда прямо здесь мы…
С удручающей пьяной тоской я смотрел на тряпицу. Черная ткань впитала частицу меня, и теперь покрывает собой эту мертвую плоть. И что это значит? Зашифрованное послание от Софии или просто нелепое совпадение? Я в самом деле лишился рассудка, наделяя смыслом бессмыслицу…
Представил себя со стороны: вот нависаю над полуобнаженной девушкой, с кривой физиономией размышляю о грязных трусах. Приказал ей раздеться — зачем?! — и тут же, ослепленный соблазном, испуганный, поспешил облачить плоть в доспех, в защиту от себя самого.
…Облачить плоть в доспех. Нужно облачить плоть.
Джинсы на узкой талии. Коротко взвизгнула молния. Руки на бедрах, она вжата в кресло — совсем как когда-то давно; жадно, с надрывом, по-настоящему. Еще немного, и я припаду губами к груди, протолкну упругий сосок внутрь горячего рта, чуть прикушу зубами. Нет, этого не произойдет. Это симуляция другой жизни. Здесь события реверсивны, запущены даже и не в прошлое, и не в будущее, запущены внутрь себя. В прошлом я раздевал ее, сейчас одеваю. Тогда обожал, теперь ненавижу, боюсь. В прошлом мы оба были людьми.
— Подними руки.
Грудь колыхнулась, мелькнуло что-то навязчиво-белое: гетра на правом предплечье. Развязал тугой узел, обнажил шрамы. Покрыл светящееся на солнце тело кобальтом. Образ гиноида сразу и вдруг переменился: передо мной сидела девушка-студент — босая, взлохмаченная, сдающая странный экзамен, сдающаяся мне; кончики пальцев тянутся к серому потолку, и черные ногти каплевидными нотами оттеняют этот бетонный лист без нотного стана. Но почему у студентки такой дикий вид, и почему у молодого мужчины перед ней — то ли сокурсника, то ли экзаменатора — явная эрекция и маниакальное выражение лица?..
Как во сне надел на копию пуховик: блеклое хаки поглотило стройное тело до самых колен.
— Сядь обратно. Молчи, не вставай.
Смял рубашку и гетры, кинул на подоконник. Под окном сгрудился силуэт переломленного пополам человека — кашемировое пальто. Поднял его; звякнули осколки стекла. Парусом натянулся зеленый плед в дверях балкона: во дворе гулял ветер. Свернул мягкую ткань, пересек квартирку. Пальто исчезло во мраке под ванной. Толкнул ладонью смеситель, прислушался к далекому хриплому шуму: по трубе поднималась вода. Зашипев, изверглась из крана, ударила в белую раковину. Подставил руки под струю, умыл лицо, шею. Кровь отхлынула от низа живота, отхлынула, наконец, и хмельная, тупая веселость. Вышел в коридор и пошатнулся от мощного, поглощающего все остальные звуки колокольного звона. Какофония била будто бы отовсюду, настойчиво стучала в лист входной двери, ломилась, треща, сквозь оконные стекла, грозилась сорвать собой шерстяную заплату, ворваться потоком плотного звука, повалить на пол девушку в кресле. Гремели благовестники, им вторили подзвонные, надрываясь, хлестко и высоко лопались в шумном потоке связки малых колоколов3. Это звучал сам хаос, зазывая адептов на свою литургию.
3
Навалился всем телом на дверь, и в лицо, не стесняясь, радостно ударило солнце. С холма били в набат, и сквозь этот размеренный бой доносилось тревожное карканье сотен ворон. Не сразу перед пустующими сейчас санями разглядел полицейский «Форд». Стало жарко и обжигающе холодно сразу. На водительском месте кто-то сидел. Я вжался спиной в стену дома, но тут же толкнул свое тело вперед. Хрустнул снег под ногами, и внизу затряслась коричневая от стылой грязи тропа. Меня заметили, хлопнула дверца автомобиля: на шоссе появился человек в черной куртке. Круглое белое лицо, короткая стрижка с проседью в волосах болотного цвета, цепкий взгляд серых глаз — капитан Моравский собственной персоной. Он глянул на лошадей, хмыкнул себе под нос и повернулся ко мне. Полез в карман джинсов, достал красную пачку, закурил, прикрыв огонек зажигалки широкой ладонью. Пахнуло дешевым табаком.
— На ловца и зверь бежит, — услышал я сквозь нескончаемый звон уставший, но довольный голос. — Добрый день, господин Сегежа. Как раз к вам хотел заглянуть, а тут как грохнет.
Он затянулся, с удовольствием закрывая на секунду глаза. Круглое лицо вытянулось, и через сложенные трубочкой губы повалил сизый дым. Я молчал.
— А и пахнет, однако, — капитан покосился на тройку: от лоснящихся тел животных действительно доносился крепкий, густой запах. Моравский вдруг вскинул указательный палец вверх и несколько наигранно произнес:
— «Разного рода мысли и чувства возбуждает простота деревенского храма. Одинок и построен на разложистом мысе, которого подножие омывает тихое озеро»4. Это из Грибоедова, кажется. Представляете, он писал об этой дыре. Озеро может и тихое, но вот все остальное довольно-таки шумное. И часто у вас здесь такое? Насколько я знаю, церковь давно не действующая. Чья это тройка? Знакомые сани.
Капитан нахмурился, уставился на меня.
— Что с вашим лицом?
Вытянулись уголки рта в стороны, скомканная улыбка отозвалась жжением в ссадинах.
— Да так, ерунда. Что-то случилось?
Вопрос был наиглупейшим. Нечто огромное, выедающее здравый смысл и понимание чего бы то ни было, заменило собой бесконечную череду вопросов к этому человеку. Серые глаза вспыхнули удивлением, тут же пропали за сигаретным дымом, и внезапно я осознал, что вокруг нас повисла гулкая тишина, разреженная криками галок и хрипом ворон. За спиной, между стенами башен, негромко насвистывал атональный мотив ветер.
— А разве ничего не случилось? — насмешливо спросил полицейский и запустил окурок в сугроб. Кончик приплюснутого носа дернулся, влажно всхлипнул.
— Давайте пройдемся.
Он развернулся на каблуках, выдавливая в снегу почти идеальный круг. Черная куртка показалась еще чернее на кряжистой спине. Очевидно, уверенный в том, что я пойду следом, капитан не спеша пересек первую полосу шоссе, оказался на островке безопасности. Обернулся.
— Ну же, господин Сегежа. Это не займет много времени.
Тело парализовало, отказывалось двигаться. Для чего он идет в сторону кладбища? Что ему надо?
— Что с вами? — с неподдельным интересом спросил Моравский, пристально всматриваясь в мою фигуру. — Вы побледнели. Вам плохо? Давайте я помогу.
Он снова ступил на промозглый ущербный асфальт. Стал заполнять собой мир широкими росчерками.
— Все хорошо, я просто, должно быть, выпил вчера лишнего, — пролепетал я, и вправду чувствуя спазм тошноты в горле. — Я и вышел-то, собственно говоря, чтобы прийти в себя…
Опустил ботинок на полотно дороги. Негнущимися ногами прошел несколько метров, как сквозь кисель. В ушах тихо-тихо шумело неизвестное никому море. Сзади молчали дома. Впереди чернел кладбищенский холм.
— Вчера? Что-то отмечали с супругой?
— Да, с женой вот решили…
Заткнулся. Увидел нахмуренное круглое лицо.
— И это было вечером?
— Определенно стемнело, так что да, и даже скорее ближе к ночи; мы иногда… Иногда, знаете…
Капитан хмыкнул.
— Да уж могу представить, не маленький.
Я поравнялся с ним. Заглянул в серые цепкие глаза.
— Куда мы идем?
— К церкви. Вам разве не интересно, кто устроил все это светопреставление? Я не при исполнении, но шваль, оскверняющую святые места, терпеть не умею. Идемте.
Не при исполнении?..
Молча перешли вторую полосу. Миновали одноэтажное строение; до Войны здесь было здание воскресной школы. Оказались на широком асфальтовом пятаке бывшей автостоянки. Впереди замаячили ступени в наледи, ведущие вверх через укрытые снегом могильные холмики. Кладбище начиналось сразу и вдруг. Черное воинство сосен укрывало в себе белый храм, размеренно качаясь, скрипя, роняя ветви в сугробы, на бурую кашицу троп. В глубине полумрака холма выставили напоказ стыдливо деревянную плоть кресты. Чье-то лицо, покрытое сепией, строго смотрело с гранита. Ярко и неуместно празднично то тут, то там алели, горели оранжевым искусственные цветы.
— А ну-ка, — произнес Моравский и встал, как вкопанный. Сверху от церкви спускались двое. Тонкий, изящный даже в окружающей скорби, наголо обритый мужчина активно жестикулировал руками, громко и мелодично апеллируя к спутнику. Давешний русский мужик, все такой же огромный и добрый, с растрепанной бородой, в каракулевой шапке и шубе, обстоятельно и с достоинством ставил каждый свой шаг по заиндевевшим ступеням. Чисто и звонко он возражал прыткому визави, широко разводя руками. В войлочной рукавице его что-то блестело.
— Ma è vero! C'è un morto in quella cappella!5 — разобрал я высокий гнусавый голос.
— Идем, тебе говорят! Лошадям надо корму задать, посмотрели и ладно — всю ночь с тобой, остолопом, возился, из-за тебя, небось, всю округу подняли на уши…
— È tutto nel sangue, torniamo indietro!6
— Да не понимаю я! Не в сети мы, мил человек, сейчас отъедем подальше и все порешаем…
Они, наконец, нас увидели. Итальянец дернулся, испуганно вжал блестящую голову в ворот дубленки. Ямщик как будто бы выругался и встал посреди тропы.
— Полиция, капитан Моравский! — мой спутник потряс в воздухе темно-синей книжицей; при этих словах и жесте сеньор Маттео выпучил оливковые зенки и воодушевленно заулыбался, собрался было скатиться вниз по ступенькам, но его тут же схватила ручища извозчика.
— Стой, дурак, у нас тут каждый второй капитан да майор, а мне за тебя потом отвечать! Стой, кому говорю!
— Signor carabinieri!7 — залепетал иностранец, пытаясь вытряхнуть самого себя из дубленки.
Я вышел вперед, встретился взглядом с голубыми глазами под черной нелепой шапкой. Ямщик узнал меня, удивленно и громко присвистнул, запуская рукавицу в русую бороду.
— Ох ты ж, разбудил тебя из-за этой вот бестолочи? Это я из него бесовщину выбивал. Ходил тут, смотрел, рылом водил по росписям, в звонницу просочился, ударил-таки разок, еле выгнал, а потом куда-то исчез, лиходей. Я прикорнул на скамеечке, через часик очнулся, туда-сюда сунулся — пропал человече! Позвал его раз, другой, глядь — под рябину забился, бледный весь и трясется, чего-то лопочет. Ни черта не понятно! Мой старичок тайваньский на ладан дышит, а тут, как назло, совсем связи нет, переводчик заглох, хоть ты тресни; я, дурак, и скачать не успел накануне. Тряхнул я его, снегом рожу умыл, а ему все неймется! Ну, думаю, католик, не иначе встретил кого на кладбище, ляпнул чего, обидел. За шкирку взял да наверх. Звон колокольный, он кого хочешь почистит, скверну всю выбьет!
Моравский внимательно слушал, а я холодел с каждым словом извозчика. Тот прищурился и спросил недоверчиво:
— А правда: капитан? В штатском или как я — ряженый?
Ямщик усмехнулся в бороду, подтолкнул итальянца вниз. Итальянец вновь затянул свою гнусавую мелодию, беспрестанно указывая на холм:
— Signor carabinieri, ascolti, tutto è coperto di sangue!8
Никто из нас не понял ни слова.
— Сейчас разберемся…
— А чего разбираться? — грузно упер руки в бока ямщик. — Я все, как есть, рассказал. В колокола испокон веков били. Имущества в храме нет: ни икон, ничего. Да, зашли, но это что — грех разве? Чего святому месту мертвым стоять, коли оно для живых?
— Возможно мародерство… — осторожно сказал капитан.
— Да ты чего, родной? — громыхнул извозчик, сложил три пальца в единую точку, повернулся к холму, отдал земной поклон и трижды размашисто перекрестился: ото лба к животу, от правого плеча к левому. Итальянец вдруг мелко затрясся, припал на колено, забормотал на латыни. Капитан явно смутился.
— Побойся Бога, служивый! Напраслину возводишь!
Голубые глаза сверлили серые.
— Да я так, предположил только, — еле слышно сказал Моравский.
— Православного в таком обвинил! — не успокаивался ямщик. — Да хоть и римского еретика! Он же в того же Иисуса верует, что и мы! Правильно я говорю, сеньор Маттео?
Сеньор вскочил на ноги, отряхиваясь, вскинул огромный нос. Доверительно загнусавил, хватая Моравского за черный рукав:
— Devi venire con me. Questo idiota non mi crede!9
Слово «Идиот» было понято всеми. Капитан изменился в лице. Приосанился.
— Так-так, оскорбление представителя власти при исполнении!
Итальянец улыбнулся, заискивающе заглядывая глазами-маслинами куда-то за шиворот капитана.
— Ох, вам бы все оскорбляться, — хохотнул в бороду ямщик, хватая своего подопечного под руку. — Чего на иностранца взъелся? Идиот — это диагноз. И почему это ты сразу на себя определил? Может, он мне это сказал или вот ему…
— Вы из какой организации? — подобрался вдруг Моравский, вытягиваясь, стараясь выглядеть внушительнее. — Лицензия на извоз у вас есть? Документы у иностранного гражданина имеются?
— А как же ж, — важно ответил ямщик. — Прошу до саней. Там и явлю.
Он вдавил подошву в ледяную корку, хрустнул с особым удовольствием черной тонкой веткой.
— Пойдем, Мотя, водки тебе налью! Закоченел ты совсем.
Мотя понял, что обращались к нему, понял, видимо, и еще одно слово. Он всплеснул руками: в этом жесте была целая гамма эмоций.
— C'è un morto sdraiato lì, ma dagli della vodka! Non capirò mai la Russia…10
— Да погоди, остолоп, дай до саней дойти, — добродушно сказал ямщик, хлопнув по плечу итальянца. — В ушах до сих пор гудит; умели раньше отливать мастера…
Он широко улыбнулся и вразвалку прошел мимо нас. Итальянец увязался за ним, обескураженный, бормоча себе что-то под нос. От него разило изысканным парфюмом вперемешку с похмельной кислятиной. Моравский неодобрительно посмотрел им вслед.
— Давайте-ка, — негромко сказал он мне, — глянем на их документы.
— Конечно, — отстраненно ответил я, щурясь от солнца, что отразилось вдруг в окнах высоток.
Капитан покрутил у лица заламинированный пластик, еще раз прочитал вслух:
— Общество с ограниченной ответственностью «Русская сказка». Сотрудник — Рассказов Иван Афанасьевич. Лицензия выдана Комитетом, угу, угу, лицензия номер, угу… Ну допустим…
Он вернул плоский прямоугольник Ивану Афанасьевичу.
— Так для чего на колокольню полезли? — скучающе спросил полицейский, морща сплюснутый нос. Сильно и густо пахло лошадиным навозом.
— Да говорю же — бесноватый, — кивнул черной шапкой в сторону саней ямщик; там под слоем шкур и цветных лоскутов, закутавшись в пуховое одеяло, убаюканный двумястами граммами водки, совсем как младенец — лысый и гладкий — мирно спал Маттео Малиньи, уроженец солнечной Калабрии11. — Как есть, нечистого встретил! А на Руси что? — правильно, звон колокольный. Вот и на тройке моей бубенцы, от любой напасти оберег. Это такая звуковая волна, у которой функций полезных пропасть. Резонансное ультразвуковое излучение не токмо на тело, но и на душу благоприятно воздействует.
Он прочистил горло и вдруг звонким альтино запел:
— Как нежный звук любовных слов
На языке полупонятном,
Твердит о счастьи необъятном
Далекий звон колоколов!..12
Цокнул языком и громко добавил:
— Задам лошадкам и помчимся!
— Ну, тогда счастливого вам пути, — сказал Моравский, водя серыми своими глазами по чистому синему небу. — Постарайтесь впредь общественный порядок не нарушать.
Ямщик развел руками, намереваясь возразить, но капитан строго зыркнул на него, качнул головой.
— Езжайте, говорю. И вот еще что… Хватит с него водки, наверное.
— Так это же часть программы, — зашумел Иван Афанасьевич, — за все уплочено!
Но Моравский уже отвернулся и от ямщика, и от разукрашенной тройки, обратился ко мне негромко:
— Пойдемте, Глеб Владимирович…
От собственного имени-отчества дернулся рот. И совсем рядом заржали лошади. Я не смог понять: показались мне эти звуки или это было на самом деле.
— Куда?
— Обратно.
— Зачем?..
— Ну как же. Посмотрим, что за нечистого они там нашли.
Звякнули колокольчики. Заскрипели сани, и вмерзший в полозья снег оглушающе треснул.
— Доброго вам дня, судари мои!
Капитан вскинул руку:
— Всего хорошего, Иван Афанасьевич!
Я не мог разлепить губы. Не мог обернуться. Не понимал, куда смотрел и что видел. Вокруг был лишь холод, пронзительный зимний день. Где-то на кладбище крикнула галка.
4
Церковь казалась одним огромным сугробом. Слепящий золотом, перечеркнутый поверженным полумесяцем крест неистово горел на куполе звонницы. Над буро-охровой дверью зияли сумраком пролеты трех вытянутых кверху тонких окон. Наши шаги спугнули с ветвей рябины стайку давно не виденных мной снегирей. Красные грудки мелькнули в синеве неба, пропали.
Солнце стояло в зените.
— Чудесный день, — негромко проронил капитан. Кинув взгляд на голубые кресты могил, поднялся по гранитным ступеням к дверям в два с половиной человеческих роста и ухватился за медную ручку. Навалился плечом — заскрипели массивные петли.
— Заглянем?
Кивнул растерянно. Я глядел себе под ноги. Пытался разобрать в месиве снега и земли следы наших предшественников. Вот они: широкие, будто медвежьи, кружили окрест, вдавливались тяжестью, пересекали сами себя, вытаптывали до почерневшего камня снег. И изредка в этом хаосе можно было разобрать отпечатки вытянутых узких ботинок с мудреным рельефом. Тонкие и изящные, они цепочкой вели от церкви наверх по тропе вдоль темных решеток, где с печальных портретов смотрели на холм мертвецы. Я знал: там, среди сосен, на самой высокой точке над озером, укрылась часовня из красного кирпича. И туда вели эти похожие на лисьи лапы следы.
Капитан исчез в дверях храма. Быстро, широкими движениями я втоптал следы в снег, запорошил, смешивая с землей и листьями, превратил узор под собой в серую мешанину. С тоской проследил за узкой тропинкой; я отрезал пуповину у плода, но сам плод — каким бы он ни был — укрывался в темных глубинах холма. Меньше всего сейчас было нужно, чтобы полицейский стал рыскать по округе в поисках неведомых бесов.
Вздохнул и поднялся по лестнице вслед за Моравским. Встал у огромных дверей. Ощутил въевшийся в само бытие запах пыли и ладана; изнутри било странным неестественным холодом.
— Никаких чертей, — как будто разочарованно произнес Моравский. — Пусто. Давайте-ка…
Он хрипло закашлялся. Холод здесь пробирал до костей. Пустое, точно вывернутое наизнанку нутро храма равнодушно встретило нас голой штукатуркой и бледно-коричневой, усыпанной то ли пеплом, то ли грязным пухом, каменной плиткой. Ни икон, ни распятий. И только в давящей высоте купольного барабана сияла тусклая позолота огромной небесно-желтой фрески: сцена из ветхозаветной истории, кадр, сделанный фантастической машиной времени.
— Давайте присядем, — отдышавшись, закончил фразу капитан, прочищая горло. Серые глаза блеснули от влаги в уголках век. Я оглядел темное пространство церкви, с трудом различил скамью в одной из чернеющих ниш в стене. Поежился. Эта вымороженная пустота пугала. Гулкое эхо прыгнуло из-под ног Моравского, лениво ударилось в стены, возвращаясь к нам, переваливаясь и кряхтя. Скамья скрипнула под грузным телом.
— Ну что же вы? — сипло, с натугой спросил капитан. Я двинулся с места, разрезая собой пыльную холодную темноту. Попал в прямоугольник света и тут же снова как будто пропал. Сел совсем близко от Моравского. Ощутил застоявшийся запах табака и нечто, похожее то ли на кошачью мочу, то ли на вино сорта совиньон-блан. Под приплюснутым носом и на щеках разглядел волоски черно-седой щетины. Темная куртка сливалась со стеной, над воротом качалось лицо.
— Как я уже говорил, я не при исполнении, — сказал Моравский. — С сегодняшнего утра меня отстранили от какой-либо профессиональной деятельности в полиции на неопределенный срок. Я здесь по личным причинам. Вы меня слушаете?