- -
- 100%
- +
— Обычный рейд. Крупное несанкционированное мероприятие. В число присутствующих — несколько проходящих по разным делам свидетелей и подозреваемых, рецидивистов. Банальный вечер. Такая работа.
— В чужом районе, — не удержался я.
Капитан тихонько усмехнулся.
— Ой, ну вы-то не лезьте в эти дела. Обычная практика.
— И в подвал тот совершенно случайно вломились?
— А что нам его пропускать, если мы здание за зданием проходим? К тому же мы знаем, что у этих ребят где-то есть схрон, общак, и вообще не ваше это дело, Глеб Владимирович…
— Случайность, то есть?
Капитан прищурил левый глаз. Издал свистящий звук сквозь сложенные трубочкой губы. Полез в карман, достал пачку сигарет, прикурил, затянулся.
— Как и ваше приключение, и шантаж консула. Случайность, полная чушь. Хотите увидеть в этом теорию заговора — валяйте, дело ваше. Но обычно в жизни все гораздо проще. Гиноид дал сбой, консул любит пощекотать нервы, у вас нет нормальной работы — вот все и сложилось. Кажется, что это цепочка событий, которым есть объяснение. Но поверьте мне, это всего лишь…
— Зачем консулу кукла?
Из широких ноздрей Моравского повалил сизый дым.
— В том числе это я и хочу выяснить, — пробубнил он. — Я копнул здесь, спросил там, и это не выглядит как обычное дело, как обычное корпоративное дерьмо, это чертова кроличья нора; с вашей помощью…
— Простите, Антон — могу я вас так называть? — но я не имею ни времени, ни желания участвовать в этом дешевом нуаре. Надеюсь, вы прекрасно справитесь без меня.
Я развернулся, морщась от табачного дыма, не собираясь оставаться в компании этого человека более ни секунды. Я знал, что хотел больше всего на свете: отыскать Софию, рассказать ей о том, что все кончилось, что я вновь человек, вольный идти куда угодно и делать все, что пожелаю — вместе с ней. За спиной повисла космическая тишина. Даже ветки не смели трещать, и галки с воронами смолкли. Сделал шаг вперед, и тут же на плечо мое обрушилась рука капитана.
— Подожди-подожди. Дешевый нуар, говоришь? Тебе случайно за роль дурачка не приплачивают в корпе?
Обернулся, чуя навязчивый запах кошачьей мочи. Мельком увидел, как на небе мигнуло первое за день облако — налитая слякотью ртуть.
— Ага, — прохрипел я. — Я вообще их тайное оружие. Убиваю силой мысли.
Моравский скукожился, и вдруг разразился приступом громкого смеха. Выкуренная до фильтра сигарета замелькала меж пальцами. С недоумением и тоской смотрели на нас мертвецы с фотографий.
— А ты с причудами, — сквозь смех произнес капитан. — И жизнь у тебя чудная.
Кивнул ему — мол, наслаждайтесь своими умозаключениями, — и не спеша пошел прочь. Он не растерялся, в два шага нагнал; мы вместе молча спускались с холма по каменистой тропе. Кресты замерли среди черных влажных стволов. Гранит, проржавевшие оградки, запорошенные снегом конусы земли — все это медленно ползло мимо нас. Фотографии, цветы из дешевого пластика, треснувшие лампады… Вдруг сердце ухнуло, глаза защипало, как от морской воды: на снегу, в голых кустах сирени алело пятно, и пестрыми кляксами карабкалась вверх по холму цепочка багровых капель.
Ускорил шаг; различил антенну на самой верхушке высотки и не смог отвести взгляд. Сейчас, в эту секунду, серый тоненький штрих был тем явлением, что держало меня в реальности мира. Через миг антенна пропала из вида.
— Да погоди ты, — подал голос запыхавшийся капитан, плетущийся позади. — Эй, Сегежа!
Я ступил на асфальт пятачка, остановился. Почувствовал табачную вонь. Не оборачиваясь, выдохнул:
— Да что вам от меня нужно…
Капитан нагнал меня, обошел, заглянул в лицо. Провел рукой по сбившимся от быстрой ходьбы волосам.
— Стало, наконец, интересно, чего я к тебе пристал?
— Нет, не стало. Просто вслух мысли…
Слабо улыбнулся, ощущая в уголках рта холодок. Капитан недовольно умолк. Чернела щетина под носом и на щеках, пыжилась, пытаясь проткнуть короткими волосками морозный солнечный день. Стоять на месте было невыносимо. Я двинулся в сторону шоссе медленными шагами. Под подошвами хрустнула наледь.
— Безумный ублюдок, — раздалось за спиной.
Пересек обе полосы, встал у полицейского «Форда». Обернулся: Моравский щурился на бывшей парковке. В стылом мареве дрожал кладбищенский холм.
— Чего вы хотите? — прокричал я. — Предъявить запись корпе? Зачем? Парень любит девчонку, такого на рынке полно! Ну подумаешь, пристрелила его в конце!
Ну же, давай. Иди сюда, засыпь тупыми вопросами и убирайся к чертям!
— Что тут особенного? Я-то вам для чего?
Он клюнул. Вскинул подбородок и черным болидом вспорол собою пространство. В считанные секунды оказался рядом. Показалось, что он пытается ухватиться за ворот моего пальто.
— Не просто девчонку! — негромко, но с особенной злостью прорычал капитан мне в лицо. Я прикусил кончик языка; теплая плоть вздыбилась внутри рта, ткнулась беспомощно в напряженную щеку.
— Ты ничего не знаешь! — продолжал рычать полицейский, вращая глазами. — И понятия не имеешь!
— А может, — выдавил я сквозь пульсацию боли во рту, — это ты ничего не имеешь?
Он все-таки схватил меня за ворот и грубо поволок к машине. Мои ноги едва касались заснеженного шоссе.
— Послушай внимательно! Это не игра, дурачина несчастная. Речь идет о войне на самом высоком уровне, и если тебе хоть что-то известно, то в твоих интересах сейчас же мне все рассказать! Что ты знаешь?! Ты ведь что-то знаешь, ты был там, общался с этим уродом, он ведь что-то тебе говорил; с какой стати он устроил перед тобой этот порноспектакль?!
— Завидуешь? Давненько же ты не тра… — успел ввернуть я, прежде чем Моравский положил на мое лицо свою огромную, воняющую табаком ладонь, зажимая рот.
— Ты бы думал, что и кому говоришь…
Захихикал — противно и тоненько. Горячий воздух влажными капельками опутал ладонь Моравского.
— Смешно тебе, сукин сын? — прошипел он, крепче вдавливая ладонь в мои губы. Я просунул язык между пальцами, заставляя капитана одернуть руку. С отвращением отерев о куртку ладонь, он разжал хватку, позволяя мне вновь ощутить земную твердь.
— Ты меня лизнул, — осоловело констатировал капитан.
— Послушай, Антошенька, — ощерился я. — Послушай-ка…
Ноги подкосились. Моравский поймал меня, ухватив за плечи, облокотил о капот «Форда». С подобием жалости окинул взглядом мою фигуру.
— Ну, я слушаю, Глебушка!..
Оскал не сходил с лица. Клыки выпирали из-под верхней губы, скрипели о резцы. Я походил то ли на юродивого, то ли на нестрашного монстра.
— А ведь это я их убил.
— Чего-о? — протянул Моравский, презрительно щурясь. — Кого ты мог убить, дурень?
— Давида и Анну. На записи отлично все видно. Ты ее вообще смотрел?
Капитан опешил на миг, затем сокрушенно закачал головой.
— Все под дурочка косишь? Глумишься? Что тебе известно?
— А тебе? — в тон ему вопросом на вопрос ответил я. — Тебя же отстранили. Ты ведь больше не гребаный мент.
Выражение его лица не сулило ничего хорошего. В серых глазах играли черти — им хотелось причинять боль, задавать вопросы и слышать только правильные ответы.
— Надоел ты мне, — тоскливо заявил он. Полез в который раз за пачкой сигарет, сосредоточенно прикурил. Затянулся, играя желваками на лице. Вдруг резко, почти незаметно ударил меня под дых: кулак вторгся под ткань пальто, под свитер, встретился с мышцами живота, передал моему телу некоторое количество боли и килоджоулей.
— Агрх! — выдохнул я, распахнув в спазме рот. — Дяденька, а сигареткой… жечь будете?..
Капитан затянулся еще раз. Огонек дернулся туда-сюда. Перемолотый в труху табак исчезал в горячем тлении, невыносимо смердел.
— Сам виноват. Все Ваньку валяешь. Ни грамма в тебе уважения. Что ты знаешь? Давай, выкладывай, Глеб, не стесняйся.
Пепел упал на снег. Я молчал.
— А я ведь помочь хотел. Объяснил по-людски, что сегодня они про тебя забывают, а назавтра ты раб и должник их до гроба. И что с тобой делать? А ведь о покое грезил, извинился даже как человек перед человеком…
Где-то на теле дома блеснуло стекло — промелькнул солнечный отсвет, будто открыли или закрыли раму. Я жадно запрокинул голову, пытаясь понять, какой этаж выбрало для своей игры зимнее солнце.
— Домой охота, понимаю, — Моравский перехватил мой взгляд. — Мне до тебя дела нет, и до твоих дел, и до жены, и до всего, что твое. Мне только мое и надо. Информацию. Любую. Такую, чтобы…
Я зажмурился. Распахнул веки.
— Любую? Ну, слушай, — тихо заговорил я, выпрямляясь, не сводя глаз с окон кирпичной башни. — У них там пиво — просто отвал башки…
— Все шутишь, сученок?! — рявкнул в лицо полицейский и тряхнул меня с силой, озлобленно; дома ушли в тень, рассеялись, реальность явила мне бледное лицо с сигаретой во рту.
— Тебе известно, чьей копией является эта кукла? Давид что-нибудь говорил? Ну же, Сегежа, давай, что, совсем никаких идей?
— Ничего он не говорил…
Я мог отвечать что угодно. Видео на чертовой флешке начиналось с танца гиноида, все остальное — наш разговор, мое появление там — если и существовало, то только на треснувшем жестком диске, что прямо сейчас был упрятан под бешеным моим сердцем в кармане пальто.
— Прямо уж и ничего? — Из его рта вырвалось сизое вонючее облачко. Окурок полетел в сугроб. — Стоял там столбом и пивко попивал? Давай, не томи.
Моравский облизнул огромным, похожим на желтого слизня, языком шелушащиеся от мороза губы и снова меня тряхнул — на этот раз сильнее прежнего.
— Ну!
— Он спросил, для чего я пришел к ним в трущобы. Вот и все.
Он моргнул.
— Вот и все?
— Да.
— Что бы ты ни скрывал, ты зря это делаешь, — устало сказал капитан. — Рано или поздно все-все всплывет, все станет явным — вот как твой случай.
— Какой еще случай?..
— Господи… Да я про консула говорю, про шантаж! Ты сможешь все это повторить? Другим людям и под присягой?
В сердце моем нажали на неведомый анатомии клапан — кровь побежала по телу быстрее. Тело вжалось в автомобиль, ладони ощутили плавный изгиб капота.
— Нет уж…
— Опять твой чертов покой? — остервенело просипел капитан. — А знаешь что, Глеб Сегежа? Да пошел ты!
Вновь схватив за ворот, оторвав от машины, он с легкостью отбросил меня в сторону. Покрытый ледяной корочкой снег принял тело, смягчая удар. Мир нехотя завертелся. В медленном калейдоскопе синего и белого мелькнуло черное, раздался звук захлопываемой двери, загудел двигатель.
— Эй! — я кое-как повернулся к «Форду». Увидел лицо капитана. — Спасибо за флешку!
Моравский ощерился, вскинул кулак с оттопыренным средним пальцем, дал по газам. С истошным визгом покрышек машина рванула с места, закладывая крутой вираж, развернулась вокруг собственной оси и, выпуская из-под колес поток ледяной крошки, устремилась на юг по встречной полосе. В морозной дымке пылал яростный шлейф габаритов.
5
Поднялся с земли. Убедился, что вокруг никого нет. Посмотрел на собственный дом: двадцатый этаж, восемнадцатый. Блестящие окна — в них замерло солнце. Вдохнул поглубже. Плюнул под ноги и отвернулся.
Куст сирени. Под ним — черный лед. Я пробрался к надгробию. Снег здесь обильно увлажнили кровью; кровь превратилась в багровую корочку, покрыла собой невысокий холмик, и от холмика вела цепочка следов. То и дело у рифленых углублений в снегу виднелись темные кляксы. Следы обрывались у контейнера для строительного мусора — зеленый металлический куб стоял на широкой тропе; тропа шла вверх и сужалась, сжимаемая крестами, решетками и столиками со скамьями. Вернувшись на каменные ступени тем же путем, я прошел вверх, вновь оказался на площадке перед церковным крыльцом. Впереди качался, шумел темный холм. Поднялся до контейнера, глянул сквозь щель: пусто — только днище было покрыто снегом и обломками веток, хвоей. Вдруг под собой увидел багровые капли — точно драгоценные камни, рубины или опалы, выроненные кем-то случайно. Наклонился и сгреб в ладони морозную массу. В белесом месиве тускло блестели на солнце кристаллики алого. Поднес к лицу и понюхал: сладкий металлический аромат смешался с выстуженным запахом озона и грязи. Слепил снежок, пряча в сердцевину алые камушки, бросил через край в контейнер. Не спеша двинулся вдоль оград. Заприметил другую цепочку: лисьи следы, принадлежавшие, очевидно, Маттео Малиньи, туристу из солнечной Калабрии. Должно быть, он тоже увидел кровь у сирени или цепочку из клякс на тропе, и, сгорая от любопытства, решил проследить их путь. Так же, как я сейчас. Только чувства были иные: меня вела циничная, злая, как любовь подростка, тоска.
Тропа забирала все выше, и в какой-то момент разделилась: левый рукав, перевалив отрог, уводил вниз, к озеру, правый карабкался по краю холма, вел к высоченным соснам, к старинной часовне — ее силуэт на миг показался из густо поросшей кустарником черноты. Прислушался: ветер гулял в голых кронах деревьев. Молчали галки с воронами. Я сделал шаг: снег с жадностью заскрипел под ботинком. Мелькнула бурая кирпичная кладка. Ажурный крест замер над небольшим куполом; купол этот казался вздутой выдубленной шкурой древнего ящера. Молодые березы раскинули ветви-объятия над часовней, устремляясь в синее небо прямиком из чьей-то могилы. Я оказался на самой вершине холма. На теле строения, между двумя розовыми колоннами, зияла тьма распахнутой металлической двери. Арка, украшенная витиеватой надписью, держала на себе бетонное перекрестье, и над ним будто бы притаился святой лик.
Обернулся. С прищуром вгляделся сквозь море деревьев. Отсюда виден наш дом. Видны наши окна. Если спуститься обратно с холма по тропе, минуя белую церковь, перейти шоссе и оказаться у двери парадной — какое это будет расстояние? Не больше четырехсот метров, наверное. Как же близко от мертвых мы жили все это время…
Прыснула стайка лазоревок. На снегу с новой силой запульсировали рубины-ледышки: кляксы вели прямиком в темноту. Перекатывая на языке комочек горьковатой слюны, я приблизился к распахнутой настежь двери часовни: снег здесь чернел. Белое рыхлое пространство было усеяно мириадами капель. Стараясь не слушать бешено колотящееся в висках сердце, полез в карман, извлекая проклятый фонарь — вот и опять подарок Жана-Батиста выручает меня в самый мрачный момент. Вдавил резину в металл. Расфокусировав взгляд так, чтобы реальность потеряла контрастность и четкость, направил столб света вглубь темноты: в бетонном полу зияла дыра. Недавно здесь что-то или кого-то тащили волоком: одним широким штрихом от входа к дыре тянулась черная полоса. Луч дернулся, макнулся в стылую глубину, обнаружил тело в военном бушлате: оно замерло грудой коричневых складок на обнаженной сырой земле, раскинув руки и ноги. Оно лежало — вернее, валялось — на груди, лицом вниз. Земля перемешалась с кровью; поверхность чернела, густо пахла металлом и сгнившей листвой, корнями деревьев, влажным холодом. На затылке искрился иней.
Затошнило. Почувствовал, как нижнюю челюсть ведет вбок, как зубы стали вдруг пританцовывать. Судорожно вздохнув, еще раз кинул в черную глубину луч света.
«…родственница Пушкина и какой-то профессор…»
…Конечно, соврал. Стал бы он копаться в студеной земле средь бела дня. Бросил здесь; но где же одежда, простыни? Сам по себе он ничем не грозит, не указывает ни на что, но одно только слово Елагина — и нам конец. И что же мне сейчас делать? Ведь ни за что не достать эту грузную тушу из ямы; может быть, сжечь ее, устроив погребальный костер, такой, чтобы любой мог увидеть жирный дым над холмом; господи, что же мне сейчас надлежит…
Сорока протрещала вверху. Сделал шаг назад, наружу, встретился взглядом: такие добрые очи; они все простят…
Холодный циничный разум не выдержал. Он и не являлся таковым, он просто пытался работать иначе, защищаясь, бравируя жесткостью мысли, разогревая вялое тело устремленностью к действию. И действие состоялось: я вжал резиновую кнопку большим пальцем и медленно пошел прочь. Оставил за спиной кирпичное строение, миновал могилу с березами, ступил на тропу к озеру. Горизонт заходил ходуном, холм съехал вниз. Шагов не было — я катился по ледяному настилу. Впереди мелькнули морщины сосновых корней. Снег щетинился хвоей, пепельной чешуей от коры. Выставил ноги так, чтобы упереться подошвой в поверхность, затормозить. В самом низу тропы, в тени вязов и огромной малахитовой ели, возникла фигура ангела: молодая изящная женщина склонила голову, смиренно сложила ладони в беззвучной молитве. Голова была покрыта густым слоем снега, и с крыльев то и дело опадали белые хлопья; казалось, что это перья летят. Солнце слепило, рассеянными лучами озаряя сквозь еловые лапы холм.
Выпуская пар изо рта, выставив руки для равновесия, я приблизился к постаменту. Справа, в ветвях черноплодной рябины, белел поворот. На гранитной плите надпись: «Дочерям и жене. Мы встретимся скоро в…» Дальше залеплено снегом. Тревожить золотистые буквы не было смысла — я знал, где они встретятся.
Снег упал с крыльев на мои плечи. Стряхнул хлопья, дернулся, не глядя под ноги, продрался сквозь ветки, покатился с холма. Внизу тонкой черной полоской врезалось в кладбище замерзшее озеро.
Щеки горели. Пальцы кололо немеющей болью. Нужно вернуться домой. Согреться, и, обнявшись под пледом, уснуть…
Поскользнулся. Закружились деревья, мелькнуло синее небо. Припал на колено, погружая руки в сугроб. Тут же со всех сторон принялись сверлить взглядами обитатели фотографий.
…Ну уж нет, я не ваш, мне нечего с вами делить!
Встал. Скривился: обнявшись под пледом? Обнявшись, мать вашу, под пледом?!
Сильно и зло пнул лист забора. По телу холма пронесся металлический гул, поднимая с деревьев затаившихся птиц. Небо над головой заполнилось гвалтом.
— Орите сколько влезет, ублюдки, — прошипел хрипло, совсем как ворона. — Здесь вам самое место.
Выйдя из щербатой дыры в высоком плоском заборе, я побрел обратно к шоссе. За спиной жалобно-угрожающе подал сигнал локомотив. По правую руку сменяли друг друга убогие остовы ограждений, ворот и калиток. От широкой дороги разбегались тонкие улочки. Тут и там прятались по сугробам сгнившие домики; попадались особняки, настоящие замки — заколоченные, обнесенные колючей проволокой. С конца мая все утопало здесь в зелени, и воздух пьянил ароматом цветущих яблонь и груш, сирени, приправленный сладким запахом тления с кладбища. Сейчас же все было похоронено под одним огромным сугробом. Я не знал, жил ли в этих домах хоть кто-нибудь, не видел в их глубине огня ни живого, ни электрического. Жизнь начиналась южнее, ближе к первому озеру, кипя многолюдно за Поклонной горой на Удельной — совсем как до Войны. Но только странная то была жизнь: вялая, старая, поголовно мужская…
Впереди показались высотки: желто-серые панели ползли к бледному небу. Солнце зависло сзади и било мне в спину космическим холодом, отражаясь в широких витринах. Сфера атриума, массивная, занесенная снегом, напоминала шапку персонажа какой-то особенно глупой сказки. Здешняя архитектура отличалась претензией на античность, рококо и сталинский классицизм, на деле являясь очередным китчем конца двухтысячных. За бывшим торговым центром чернели останки домов: разлученные близнецы — шесть башен; три уцелели; жилой была только одна.
Как учили в детстве, посмотрел налево, потом — направо. Конечно же, пусто. Пересек по диагонали шоссе, целя в старую трамвайную остановку. Под серым стеклом угадывались обрывки рекламного постера: можно было различить длинные женские пальцы с накрашенными ярко-зелеными ногтями; все остальное извлечено, с жадностью выпотрошено. На фанере, заляпанной бумажными комьями, чернела косая надпись, сделанная от руки маркером: «Любовь зла». Трамвайные рельсы; маршрут давно не обслуживается. Зачерпнул носком ботинка снег, ударился о булыжник. Остановка, дорожка до самой парадной. Пискнул сигнал. Магнит отлепился от другого магнита. Пахнуло забродившим теплом.
Сто тридцать девять — число над дверью. Потянул на себя ручку — заперто. Вставил в замок ключ. Проник внутрь, как вор. Тут же увидел пугало цвета хаки. Ожидал услышать приветствие, но нет — гиноид хранила молчание. Закрыл входную дверь на засов и извлек все, что было в моих карманах: жесткий диск, красную и синюю флешки, фонарь, связку ключей, скомканный чек, визитку капитана Моравского, деньги — несколько мятых банкнот. Протер перчатками флешки и диск, стараясь не пропустить ни единого пятнышка, ни единого отпечатка. Убедившись, что они блестяще чисты, вошел в ванную комнату. Нагнулся, нащупал под ванной чужое пальто, потянул на себя. Рассовал по карманам фонарь, флешки и диск. Пихнул пальто в темноту. Поднялся, на самой границе зрения ловя свое отражение в зеркале. Смотреть на себя не хотелось. Вышел в прихожую. В квартире по-прежнему царил холод. Плед колыхался в разбитом окне балконной двери, натягиваясь и опадая, как парус.
Только сейчас я заметил, что веки «Сиберфамма» все еще сомкнуты. Она спит? Интересно, сколько в ней осталось энергии? Когда она окончательно вырубится? Можно ли ее отключить? И уместно ли так рассуждать?
Нахмурился. Это не имеет значения. Прекрасно понимая, что ей известно о моем присутствии, но, тем не менее, стараясь не издавать шума, я вышел на лестничную площадку и запер квартиру номер сто тридцать девять.
Первым делом сделал то, что должен был сделать сразу: убедился, что десяти банкнот по сто евро нет. Тщательно и методично обыскал спальню, кухню, несколько закутков в ванной комнате, антресоль под потолком коридора. Нашел между старыми тетрадями деньги — остатки наших скромных сбережений. Вот мой паспорт, свидетельство о рождении, «аттестат зрелости», грамоты и дипломы за участие (но не победы) в школьных конкурсах.
Стоп. Где ее паспорт?
Как в лихорадке прошел на кухню и выпил два стакана холодной воды. Рухнул на табурет.
— Куда ты пошла?..
Произнес это вслух, негромко. Давно забытая привычка говорить с самим собой вдруг снова дала о себе знать.
— Куда и зачем, София? Мы же договорились. Ты не знаешь совсем ничего!..
Стиснул зубы. Сознание заливало опустошающим разочарованием. Я не мог понять ту, кого почитал за открытую книгу.
— Боишься меня?..
Выставил перед лицом пальцы. Бледная пустота, полоска, истертая золотом. Блеск его не потускнел, не истерся — его попросту не было. Как и той, кому этот блеск посвящался.
— Считаешь теперь нас другими…
Дрожь в уголках губ. Бессвязный шепот метался по кухне.
— Сбежала — куда и зачем? Уйти, ничего не зная, как будто предав — ты ли это? От страха? В попытке помочь? А может быть, это я ничего не знаю? Может быть, происходит что-то совершенно невероятное, прямо сейчас, где-то, без меня, но про нас, а я сижу тут один; ты…
…Говорила про новую жизнь, про невинность.
…Прирезала ублюдка в бушлате.
…Отдалась мне на глазах у гиноида.
Исчезла.
Я поднялся. Ухватил за края табурет, вынес из кухни. Поставил прямо под телефоном. Сходил в комнату за шариковой ручкой и листком бумаги, выдранным из тетради, вернулся в коридор, потер с силой виски, с удивлением обнаружил свисающую вдоль стены на черном проводе трубку. Сел, сбросил сигнал и набрал по памяти номер городской справочной службы. Щелкнуло. Бесполый автомат лаконично поприветствовал меня, тут же перейдя к сути своих услуг:
— …нажмите «Один» и четко произнесите название запрашиваемого абонента. Внимание: мы не гарантируем наличия в нашей базе данных…