МонПарнас

Редактор Василий Соколов

Дизайнер обложки Ирина Семерикова

Корректор Василий Соколов

© Константин Котлин, 2026

© Ирина Семерикова, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0069-5941-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

– Пахнет мистицизмом; черт вас знает, что вы все за люди!

Никто ему не ответил; молчали целую минуту.

Всем невышедшим из этих домов…

1

Если ты хочешь любить меня,

Полюби и мою тень.

Открой для нее свою дверь,

Впусти ее в дом.

Тонкая длинная черная тварь

Прилипла к моим ногам.

Она ненавидит свет,

Но без света ее нет.

«Душно и жарко среди людей», – пронеслось в голове сумбурно, то ли мысль, то ли скрежет отходящего поезда. В чехле, налипшем на спину горбом, звякнула бронза; слух не уловил этот звук за стеной музыки, но тело почувствовало резонанс. «Душно, но снег уже выпал на самые высокие пики». Впереди показалась горная цепь – бесконечная и угрюмая, – так ему нравилось думать. Мигнул красным дутый глаз светофора. Набирая тяжелую скорость, тронулся транспорт. Вдруг вспомнился шум, назойливый и скрипящий, лезущий в голову сквозь амбушюры1 – так бы вел коготком по стеклу монстрик из дешевого фильма ужасов. И был в этом шуме голос, предупреждающий всех:

– Поезд прибыл на конечную станцию. Пожалуйста, покиньте вагоны.

Всех или только его?

«Конечная. Куда увезут зазевавшегося пассажира? В депо, и его обнаружит обходчик и выведет. Бояться тут нечего. Но почему-то страшно попасть туда, где еще не был».

Он стоял в окружении зябнувших горожан. Конец сентября: город менял оттенки. Воздух с каждым днем становился пронзительнее, и сегодня как-то особенно ясно набрякла желтым окраина Петербурга, хлебнув с жадностью осеннего солнца. Прохожие мялись, качаясь на месте; словно желали прижаться друг к другу, но не находили в лицах соседей отклика – и потому оставались надменно холодными.

«Смотря, конечно, куда именно попадешь…»

Его несильно толкнули в плечо – снова звякнула бронза. Он покосился вправо: из скопления физий и тел вертким ярким штрихом юркнула девушка. Светлые глаза чиркнули по нему – девушка стремительно зашагала по «зебре».

– Куда, дура, на красный! – крикнул ей кто-то с восторгом, и тут же загорелся зеленый. Люди грузно сдвинулись с места – так вирус ворочается под микроскопом. Навстречу уже текла идентичная масса, и в ней исчезало яркое дерзкое пятнышко. «Настоящая постиндустриальная муза с окраины Петербурга: на шаг впереди обыденности. И ей, как и мне, тоже душно». Пятнышко растворилось. Он поднял взгляд: над проспектом нависли громады домов в двадцать-двадцать пять этажей. Этот угрюмый темно-кирпичный массив и вправду можно было принять за горы: с пиками и равнинами, скалистыми стенами, в которых кто-то выгрыз пещеры подъездов, со снежными шапками под пронзительно-синим куполом неба; внутри полые, изъеденные людьми. От подножий к вершинам струилась грандиозная тень – одна гора сжирала другую, не давая покрыться светом от солнца. И все рвалось сполохами: это закрывали и открывали ежесекундно окна.

Он улыбнулся, поддавшись щемящей эмоции, подпевая звучащей в наушниках песне; щурясь от бликов, он видел абстрактный рисунок из бесконечного стеклянного хаоса. «Надеюсь, он все настроил. Не терпится запереться совсем до утра, делом настоящим заняться. Пусть все будет настроено; а главное, пусть брат будет в правильном настроении». Горы сделались ближе, от быстрой ходьбы их трясло. «Ну вот, теперь это просто дома. Человейники. Хорошо, что я сюда ненадолго: слишком много людей. Что же здесь будет, когда…» Он не завершил мысль: началась особо любимая им часть песни, и он ритмично закивал головой, не чувствуя тяжести на спине.

– Спасибо.

Пакет разбухал от покупок: три бутылки дешевого «Рислинга»2, упаковка пива и две пачки чипсов. «Почти все деньги потратил, но с пустыми руками нехорошо приходить. Брат оценит. Ему нравится, когда я самостоятельность проявляю. Надеюсь, накормит меня чем-нибудь». Он вышел во двор из узкого пространства магазинчика. «Настоящий пустырь: ни деревьев, ни детских площадок, все в машинах и пыльно». Над головой, совсем близко, из распахнутого окна, раздался собачий визг. «Господи. Ей будто в бок шило воткнули. Жуть какая; какой скверный двор, что за дешевка: фонари в колоннаде, наподобие древнегреческих храмов. Ну, это, конечно же, китч3. Скоро и здесь газоны завалят покрышками и сгнившим зверьем из плюша, закидают окурками землю, изгадят собачьим дерьмом. Новый дом, но люди-то старые. И почему я такой пессимист, и какое мне до них дело…» Он поморщился, неспешно пошел вдоль светло-кирпичной стены.

Дом был огромен – высок и широк, – но имел всего два подъезда. В кирпич вжали две серые двери – за ними скрывались черная и парадная лестницы. «Лестница номер два, четвертый этаж. Квартира…» Мелодично и тихо запел домофон. Арабские цифры усеивали блестящую панель устройства – номера сотен квартир со второго по двадцать пятый этаж. Прошло с полминуты, и сигнал стих. «У брата ведь есть домофон? Хм, это странно: не помню». Аккуратно поставил пакет у скамьи, собрался достать телефон, и тут дверь распахнулась: из яркого нутра парадной вышло трое мужчин в одинаковых оранжевых спецовках. На голове одного из них красовалась строительная каска.

– Да плевать мне на нормативы! Договор они подмахнули, а наше-то дело маленькое.

– Циничный ты дядька, мрачный; тебе сюда, парень?

– Спасибо…

– Был бы каким другим, меня с потрохами сожрали бы!..

Домофон пискнул, и дверь закрылась; магнит сросся с магнитом. Голоса мужчин смолкли. На секунду погас электрический свет и вновь загорелся – датчик распознал фигуру с горбом. На фигуру кто-то глядел.

– Здравствуйте…

– Вы Камю4?.. Ой, Феденька! Не узнала; проходи-проходи.

Консьержка – женщина под шестьдесят, закутанная в уютный шерстяной кардиган поверх шерстяной кофты – помахала рукой из-за широкого, во всю стену, окна. Коротких выцветших волос ее почти не было видно от яркого блика на стекле: голова казалась то ли утопающей в нимбе, то ли обритой. Голос женщины звучал невнятно и тускло. За спиной Федора снова пискнуло.

– Ой-ой, Маюшка! Простудишься ведь! Что ж тебя папа так отпускает!

– Он мне отчим, Марья Андреевна!

«Неужели она?» – подумал невпопад Федор, глядя, как на дисплее сменяют друг друга цифры: «8», «7», «6»… Его тронули за плечо.

– Ты наверх?

Он обернулся. На него смотрела та самая «муза»: косо выстриженное каре, прямые светлые локоны, белая майка, ярко-желтые леггинсы и кроссовки. Под майкой бугрились две полусферы с темными точками плоти – «муза» не носила бюстгальтер.

– А ты разве вниз? – вяло ответил он, разглядев вдруг в серо-зеленых глазах желтоватую искорку. Девушка щелкнула пальцами по чехлу. Отчетливо звякнула бронза.

«4», «3», «2»…

– Бука ты, Федька! Вот и езжай один в этом гробике.

Она показала ему язык – бледный и длинный – и пошла в сторону черной лестницы. На сутулой спине болтался спортивный красный рюкзак. Ее фигура скрылась за поворотом.

«Откуда она меня знает?»

Створки лифта разъехались; Федор выбрал нужный этаж и услышал глухое:

– Дочь за водкой бегать заставил; ох, была б мать жива…

Он шагнул в пустоту коридора. Четвертый этаж; слева и справа щерились одинаково безобразные двери. Бежали под потолком провода и пухли створки щитков, замазанные бежевой краской. Стоял запах стройматериалов и пропитанной солнцем пыли – лучи били из окон в торцах коридора, проникали рассеянным конусом из-под дверей, стелясь по бетонному полу. Пол лоснился от грязи.

«Дышать нечем. Странно, что никто не сверлит и не грохочет. Ну да и к лучшему: Кирилл помещение подготовил, но хорошо, если совсем без шума. Неужели кроме него еще не въехал никто на этаж? Здесь же квартир двадцать, наверное…»

Федор медленно шел вдоль дверей. Полотна налились неприятным коричневым цветом: одинаковая фурнитура, унылый узор; кажется, и номера одинаковые – но нет, этого быть не могло.

«Дерьмо, а не дом».

Тишина, которой он только что был благодарен, стала ему неприятна. Он отчетливо понял, что не слышит дыхания собственных легких, скрежет чехла, звон стекла в мятом пакете. Федор остановился. Впереди маячило солнце в пыли. За грязным стеклом различалась гладь соседнего здания: блеклая кирпичная кладка.

«Здесь вообще хоть кто-то живет?»

Он подумал о встреченной девушке. Уставился в одну точку и резко мотнул головой. «У меня таких и в училище выше крыши. А эта, вишь, за водкой бегает. И откуда она меня знает? От Кирилла? – они ведь соседи; но с чего бы ему про меня говорить, разве только если они… Гм, да ну, у него всегда дамы постарше, при деньгах и работе, зачем ему такая дурная сдалась? А хотя, он бы мог…» Неприятно кольнуло в глазу. Он потер веко и разглядел нужный номер над коричневой дверью. Вжал палец в клавишу на стене. Звонок не работал. «В прошлый раз визжал ведь как резаный…» Постучал кулаком – дверь не открыли. Федор вздохнул, и тут в кармане куртки завибрировал телефон. Звонил Кирилл – его старший брат.

– Пришел? Сейчас буду! Голодный? Распойся пока, на этаже никого! Прям вот во весь голос хоть, не стесняйся! Давай, не грусти, буду через минуту!

Федор поморщился. «Я как будто один из его офисных гоблинов. Дал мне задачу. Всегда он со мною так. И с мамой такой же. Хорошо, что он от нас сюда съехал…» Федор стянул со спины гитарный чехол, прислонил осторожно к стене. Усмехнулся: «Опять будет ругаться. Да ведь это моя песня, мне и решать. Ладно, главное, чтоб записать дал. И накормил». «Распеваться» Федор не стал – постеснялся, представив вдруг на секунду, как с черной лестницы его подслушивает девчонка с каре. Он поглядел в сторону лифта: коридор оставался пустым. Тогда он вытащил из пакета бутылку, скрутил алюминиевую пробку и сделал глоток. «Кислятина. Главное – пиво не пить, а то буду сипеть. Пиво пускай брат пьет, солдатский напиток. А вино – хоть и такое, – выбор поэтов, приманка для муз». И Федор опять вспомнил девушку. «Да, он бы мог…»

Прошло десять минут. Дом утопал в тишине. Не гудело сверло перфоратора, не били молоты, не кричали надсадно ремонтники. По стенам струился солнечный свет. «Сколько же пыли здесь…» Федор с удивлением обнаружил, что за эти десять минут опустошил бутылку на четверть. Он чувствовал себя чуточку пьяным. Он даже набрал полную грудь сухого воздуха, чтобы выпалить первую строчку куплета («Или припев?»), как, наконец, расслышал сигнал, возвещающий о прибытии лифта. В коридор вошли двое молодых мужчин.

«Волосатый и толстый. Зануда. Его только здесь не хватало».

– Она не может сосредоточиться на модуле регистрации пользователей! Обновили бэклог5, спланировали спринт6, что непонятного? Некоторые уже код ревьюят7, а она…

«Зануда» обладал резким высоким голосом и лишним весом. «Зачем он его притащил? Они что, уже выпили? Вечно они в офисе пьют». Федора передернуло от отвращения. Старший брат – высокий брюнет с длинными волосами до плеч – увидел чехол у стены и язвительно усмехнулся. Тень от густой шевелюры прятала в себе лоб и глаза, придавая лицу нечто неуловимо гротескное. Вдруг потеряв интерес к собеседнику, Кирилл обогнал его на полшага, и еще на шажок – и Федор ощутил запах: терпкий парфюм, виски и нотка уставшего тела; грязная сладкая нотка, бывающая у людей, что прячут умело от окружающих эту свою усталость.

– И что это тут? Мамкину пенсию тратишь?

Кирилл потрепал брата по голове: лениво, неискренне. Федор выразительно глянул на подходящего к ним «Зануду».

– Взял нам двоим. Ты ведь любишь это пиво. Привет, Андрей, – Федор вяло и нехотя пожал протянутую руку. «Не отвечай, не отвечай, пожалуйста!..» Голос Андрея был ему невыносимо противен. Но тот ответил – точнее, уведомил, – косясь на длинные ногти правой руки Федора:

– А вы знали, что негосударственные пенсионные фонды первоначально возникли в странах с англо-американской пенсионной системой? В Западной Европе преобладало пенсионное обеспечение через страховые компании. Если бы ваша мама…

«Господи, сделай так, чтобы он заткнулся!..»

– У нашей мамы все отлично, Андрюха. Вон какая подмога растет. Вино? Ты же знаешь, я от этой кислятины икать буду. Чипсы… Тебе вроде бы двадцать, а не двенадцать лет. «Чупа-Чупс» тоже купил, небось?

Федор беспомощно съежился.

– Нет…

– Сейчас мы сходим нормально. Ты где брал-то? Не в «Пикси»? Не припомню у них такого вина.

– У Артура…

Кирилл скривился, поправил упавшие на лоб волосы. Молча отпер квартиру, вошел внутрь первым, зажег в квадрате прихожей свет. Федор занес гитару и прислонил к стене. Андрей ждал братьев снаружи. В прихожей небрежно валялись кроссовки, а на гвоздике, вбитом в побеленный бетон, висел черный тканевый плащ.

– Артурово дерьмо сам пей.

Федор поставил пакет между кроссовками и чехлом.

– Там цены нормальные. В твоем «Пикси» без карты подохнешь, а я студент, карта у них стоит знаешь сколько…

Кирилл выхватил «Рислинг», скрутил пробку и принялся пить глоток за глотком. Отер губы и громко рыгнул. Всунул полупустую бутылку обратно в пакет. Ухмыльнулся.

– Гадость какая… Я тебе сколько раз говорил, не бери у него ничего, он паленое продает. Карту купим, студентик, не ной.

«Вот животное… Да нормально там все. И Артур классный мужик. Скидку мне сделал, рассказал анекдот про кошку…»

Братья вышли из квартиры.

– Кстати, – просипел Андрей оглушительно. – Откуда этот Артур? У меня дядя в Германии есть…

«Заткнись, я тебя умоляю».

– …так там недавно внесли на рассмотрение парламента два законопроекта об ужесточении миграционной политики. Это корреляционно зависит от запроса повестки, а повестка ведь прямо нас связывает с регрессионным…

– Артур из Уфы, – вспомнил Федор. Кирилл пренебрежительно фыркнул, запирая жилище на ключ.

– При чем здесь Германия, дурни? Тут другое вообще: он алкоголь продает малолеткам, у него все паленое. Если бы я стал кем-то вроде главного, – Кирилл покосился на Андрея, – ну, руководителем, понимаешь, я бы таких, как он, отправил елки в Сибири валить. Тут нам зачем такие? Спаивает молодежь, растлевает.

Они прошли «общий» балкон, и попали на черную лестницу. Стены здесь были окрашены в мерзкий желтоватый оттенок – как будто больного чем-то постыдным бродягу стошнило горчицей. Кирилл достал пачку сигарет из кармана джинсов, прикурил на ходу от зажигалки. Андрей спросил:

– А пока ты главным не стал, что делать с ним будешь?

– Найдется свободная минутка, и напишу куда следует.

– When I am king, you will be first against the wall8… – задумчиво пробормотал Федор.

– Чего-чего? Это ты на меня намекаешь? Ну, к стенке я никого не поставил бы. Простого пинка под зад будет достаточно. Ты бы слушал нормальную музыку, а не это нытье дурацкое. Вернемся и запишем как надо; да, Федька?

Кирилл подмигнул брату.

Федор тащился вослед – отдел за отделом, полка за полкой. Брат что-то бубнил Андрею на ухо. Тот кивал, отвечал оживленно; их не было слышно сквозь ритмичную стену музыки. Федор толкал тележку, и в решетчатое нутро поочередно падали: пачка спагетти, сыр, замороженные пельмени, банка майонеза и пиво – много, много пива. «Он что-нибудь кроме пельменей ест? Заказали бы пиццу… Куда ему столько пива? Ой, они что, водку пить собираются? Фу».

– А может, суши закажем? – спросил Федор, отодвигая с левого уха наушник. В тележку впихнули коробку, полную звенящих бутылок. «Да куда ему столько?» – подумал с отвращением Федор.

– Так закажи. Что такое? Глянь, Андрюха, как Федька бледнеет. Да не нам это водка, не кисни.

– А кому?

На коробку поставили вторую коробку. И третью. Тележка жалобно скрипнула.

– На работе корпоратив. Повод ведь есть, да, Андрюша?

«Не отвечай, жирное брюхо…»

Андрюша кивнул, собираясь что-то сказать, но Федор уже вернул наушник на место, недоуменно нахмурился: музыка не играла. «Я же не ставил на паузу. Опять перемкнуло?» Старенький «Sony Walkman» объемом памяти в два гигабайта прятался под тканью куртки в кармане над самым сердцем. Плеер время от времени позволял себе фокус: «залипал», не реагируя ни на что. Единственным выходом являлась перезагрузка: сзади находилось отверстие – туда нужно было тыкнуть чем-нибудь острым и тонким, например, швейной иглой. «Иголка в чехле, а чехол у брата в квартире, а квартира в дерьмовом доме, и Кощей не позарился бы».

– Себе мы возьмем элитарный напиток, – разобрал он. Кирилл стягивал с полки дутый пузырь, заполненный жижей цвета слабо заваренного черного чая. Пузырь был всунут между пельменями и майонезом.

– Элитарный? Это ж сивуха крестьянская.

Хотелось на чем-то сорваться. Без музыки было сложно, музыка выставляла барьер между миром и хрупким, уязвимым сознанием. Хорошо, что в голове еще ватно гуляло винное охмеление. Старший брат с интересом взглянул на младшего.

– О, началось! Ну давай, двигай теории, обличай; Андрюха, послушай работу живого мозга, это тебе не из интернета статьи наизусть заучивать. На проект бы к нам Феденьку надо…

– Интерном? – ввернул Андрей, не обращая внимания на комментарий Кирилла.

– Коминтерном9, блин. Ну давай, Федька, что сник? Расскажи о крестьянах.

– Не хочу, – буркнул Федор и толкнул тележку вперед, замечая, как Андрей лезет в карман. «Если обрубить ему все, он заткнется? Или он уже вычитал на тысячу лет вперед?»

– Шотландцы утверждают, что способ перегонки они переняли от христианских миссионеров, – с сиплым энтузиазмом объявил Андрей, не сводя с экрана телефона глаз. Федор ускорил шаг в сторону кассы. – Сначала виски использовалось монахами как лекарственное средство, но со временем крестьяне оценили увеселительные свойства напитка и стали сами делать его в хозяйствах, винокурнях и заводах. Вначале виски напоминал самогон, на выдержку не хватало времени и терпения, его пили сразу после перегонки, но в тысяча пятьсот семьдесят девятом году парламент Шотландии…

– Постановил, что одной бутылки нам будет мало, а еще неплохо бы взять три литра колы. Андрюха, хорош, хватай вторую!

«Виски пьют позеры. Водку пьет пролетарий. Пиво – солдаты, а вино пьет поэт. Еще есть коктейли, но это для глупеньких девочек». Федор уткнулся взглядом в широкую спину перед собой: крупная женщина в бежевой шали выкладывала на ленту покупки. На нее удрученно, с тоской глядел парень-кассир: покупок на ленте становилось все больше и больше.

– О, легенда второго подъезда, – услышал Федор насмешливый голос брата. – Запасается. Смотри, тушенки одной банок десять, конфеты и шоколад, а ведь сама диабетик и живет-то одна. Здравствуйте, Маргарита Евгеньевна!

Женщина, не обернувшись, гукнула. Кассир тяжело вздохнул. Андрей стал читать об ирландской версии происхождения виски, и Федор закрыл глаза. «Я обречен, – подумал он вяло. – Я тут надолго».

– Хамство какое-то, – сказал Андрей Толоконников. – Перед носом вот так взять и уехать. Мы ведь кричали, чтоб подождал.

– Ну-ну, не волнуйся, этому можно – это Козырьков Вадим Николаевич. Живет на девятом, поэтому в лифте ездит один – с его слов, я цитирую, что бы это ни значило. Он и паркуется тоже по-своему, с размахом и важно так; недавно своим корытом входную дверь подпер, люди выйти полдня не могли. Пришлось эвакуатор вызвать, так он засудить всех грозился. Кстати, будущий наш клиент. Я с ним однажды-таки поднялся, заинтересовал нашей конторкой. Комитет связи, не мелочь. Так что, Андрюха, ты с ним не цапайся. Вон, сюда грузовой тащится.

«7», «6», «5», «4» – мигал зеленым дисплей. Что-то грохнуло, и глухо спросила консьержка:

– Мальчики, вы надолго?

– До заката управимся!

Федор обернулся: от входной двери к лифтам трое рабочих катили пустую складскую телегу. Шесть пар мужских глаз уставились друг на друга. «Пропустить их, наверное, надо», – подумал Федор и на шаг отступил в сторону. В спину ему уперся кулак.

– Куда? Лифт ведь приехал – лезь давай.

– Так ведь пешком до четвертого можно…

Кирилл сморщился и первым шагнул в кабину.

2

Дом стоит, свет горит.

Из окна видна даль.

Так откуда взялась печаль?

Квартира Кирилла Сыролийского представляла собой прямоугольник в сорок два квадратных метра, поделенный на спальню, санузел и кухню с прихожей. По меркам многоэтажки это была большая квартира; восемьдесят процентов жилого фонда здания составляли «студии» в шестнадцать-двадцать квадратных метров. Просторная кухня, объединенная с гостиной комнатой, имела выход на застекленную лоджию. Именно там Сыролийский обустроил свою домашнюю музыкальную студию: закрыл наглухо стекла окон звуконепроницаемыми панелями, ими же покрыл потолок, стены и дверь. Снаружи эта часть здания стала похожа на лицо с щербатой улыбкой. На лоджии можно было найти компьютерный стол, аудиомониторы, микрофонную стойку и динамический микрофон, гитары (электро и бас), синтезатор и крутящийся табурет. Во время сессий на столе появлялся серебряный ноутбук. Внутри помещалось два человека среднего телосложения, о чем то и дело напоминал брату Кирилл.

– Особенно хорошо записывать здесь женский вокал, – скабрезничал он. – Вот приведешь студенточку из своего училища, так сразу оценишь. Взрывные гласные10 ловит – Гагарина11 закачается. Только дверь поплотнее закрыть надо.

Кириллу нравилось дразнить Федора подобными разговорами. «Что же ты, Федька! Их ведь там почти тысяча. Одну бы хоть пригласил сюда; а лучше – двух сразу, на брата по девочке. Жалко тебе, что ли, для брата?» «Для брата не жалко, – думал Федор, отмалчиваясь. – А для такого, как ты, – слишком уж жалко девочек».

Три коробки по двадцать бутылок в каждой были аккуратно сложены в ряд под окном за широкой кроватью. Кровать, зажатая между залитым солнцем окном и большим черным шкафом-купе с зеркалом на всю дверцу, маячила скомканным белым пятном: из прихожей она смотрелась эпицентром неприличного взрыва. Кирилл вышел из спальни и подмигнул гостям. Трое молодых мужчин прошли на кухню. Толоконников плюхнулся на темно-желтый диван, стянул с полки близкого шкафа тонкую книгу. Фигуры отразились в экране огромного телевизора на стене; под телевизором на полу чернела игровая консоль. Федор принялся доставать из пакетов покупки.

– Давай помогу.

Брат вытащил банку пива. Шумно вскрыл. С удовольствием затянулся глотком: по выбритому узкому подбородку потекла светлая струйка. Теперь, без верхней одежды, Кирилл стал похож на движущийся холст картины: руки, предплечья и шею покрывали узоры цветастых тату; часть из них была скрыта под черной футболкой с надписью «Узбагойся». «И кому тут двенадцать лет?» – подумал Федор, наблюдая, как брат приканчивает содержимое первой банки.

– Лови, босс! – зло и весело крикнул Кирилл, кидая в сторону Толоконникова алюминиевый снаряд. Банка плюхнулась в желтый плюш: Андрей не спешил к ней притрагиваться. Федор не удержался:

– Босс? Вы разве не на одной позиции?

Кирилл улыбнулся брату, открыл холодильник и стал заполнять его пивом. Андрей с деланным равнодушием перевернул страницу. «Понятно, чего он так бесится. Как же не вовремя. Надо запереться на лоджии, пока он совсем в раж не вошел. Вино охладить бы еще…»

– Жрать ты будешь? Мамка сказала покормить тебя хорошенько. Голодный студент. Голодный до творчества, до обмороков аж голодный. Да иди ты уже, подключайся, глазенки вон светятся. Винище свое позже пить будешь, намешаешь на пустом пузе, слушайся папку…

Федор замер. Он не выносил, когда брат так себя называл.

– Меня бы в мои двадцать лет кормил да поил кто; я тебя еще на печь уложу, Феденька! На, пиво вот, и чипсы пока погрызи.

Взгляд Кирилла был устремлен на Андрея. Захлопнув дверцу, хозяин квартиры осклабился, хмыкнул:

– В этой жизни никто никогда не на одной позиции, Федя. Я вот на локотках теперь, а Андрюха сзади крадется. Отныне его ко мне отношение сугубо романтическое: будет любить мне мозги каждый полдень на дэйликах12, как, мать его, джуну13. Завтра вот и начнет, да, Андрюха? – смазку для менеджеров приготовил?