МонПарнас

6

Улетела сказка вместе с детством,

Спрятавшись за чопорной ширмой.

Фея поспешила одеться.

Я стряхиваю пепел в это небо…

…

Нет, теперь не то время!

Нет, теперь не то небо…

«Я в черной тоге, муза обнажена…»

Федор Сапрыкин открыл глаза: полумрак, неясные очертания. Застоявшийся воздух щекотал горло. Пахло тяжело алкоголем и чем-то неуловимым: будто бы едкой специей. Федор ощутил свое тело – налитое тревожной усталостью, по-прежнему обнаженное.

– Майя?..

Никто не ответил, но он разобрал рядом дыхание. Подушечки пальцев дотронулись до мягкой горячей плоти. «Спит… Мы уснули. Сколько времени? Черт, телефон оставил на лоджии…» Фиолетовый свет не горел. Полумрак в спальне казался ненастоящим, придуманным. Федор сморщился, как от боли: виски сжало, пропуская в сознание дерганый блик. «Ох… Вот это похмелье… как от забытого сна. Мы… Что мы делали? Я шептал ей про эту кукушку; она так быстро уснула. Допил остатки „отвертки“, стаканы на пол поставил. Из кровати не вылезал. А кто тогда свет выключил?» Федор вздрогнул. «Кирилл заходил? Но ведь заперто. Сам, наверно, погас, а может, Майка проснулась и выключила. Да, скорее всего. Если я сейчас тихо оденусь…» Он разглядел девушку: она крепко спала. На по-детски припухшем лице застыло выражение безмятежности. Федор сдвинул край одеяла: глубокое дыхание медленно двигало девичью грудь. От пристального взгляда на линии полусфер, на круги темной плоти Федор почувствовал резь в глазах. И неприятное жжение в животе. А еще ниже – истому. Осторожно выбравшись из постели, он вновь укрыл девушку и увидел свое отражение – темное и неясное. Выбритый пах дрожал непривычно светлым пятном на молодом поджаром теле. «Мы просто спали в обнимку. Я ответственный, взрослый мальчик. Только надо еще раз поговорить обо всем. Если она просто игралась так… а я лезу не в свое дело… И если она… Господи, что у меня с лицом? Опухшее, злое какое-то. Это все водка. Водка – плохо…» Чей-то далекий голос прорезался неожиданно в памяти, и Федор разобрал гитарную партию: ясно, в подробностях, в «правом ухе». Ноты терли наждачкой внутри головы: он прислонился лбом к холодной поверхности зеркала. Теперь он различил бас. «Да что за черт?» Федор встал босиком на собственный свитер. Где-то рядом, здесь, на полу, должны были валяться джинсы, трусы и носки. Он прошептал тихо-тихо:

– Водка – плохо…37

Зажмурился на мгновение и взглянул снова в зеркало: за близкой фигурой царил полумрак. И все пронизывал серебристыми нитями пульс – еле видно, как если бы Федор дорисовал себе это в сознании. Нехотя отвернулся от зеркала, собрал с пола одежду – на ощупь, сощурившись. «Во сколько сейчас светает? Часов в семь, должно быть; я, кажется, выспался, только с похмелья чувствую себя развалюхой. Почему темень такая? Так, ладно. Выхожу и, как ни в чем не бывало, иду в ванную. Звучит вроде несложно…» Он подмигнул отражению. «Похмелье от забытого сна… Тоже мне, лирика». Стараясь не производить шума, Сапрыкин оделся. Различил стакан на полу, второй. Затаился у двери, глядя исподлобья на укрытое одеялом очертание спящей девушки. Сдвинул защелку и вышел из спальни в густую тьму коридора, не осознав странный факт: отражение не подмигнуло в ответ.

Федор прикрыл за собой дверь, и тут же одновременно произошло несколько событий. Справа кто-то крикнул: «Там занято!», слева раздался звонок. После звонка послышалось какое-то скрежетание – так чихает большая собака, – и сразу же в косяк входной двери требовательно постучались. «Почему так темно?» – подумал Федор и зажмурился от яркого света: мимо прошагал старший брат. От распущенных длинных волос брат казался ему королем, выжившим в грандиозной средневековой попойке. Обрюзгшее, лоснящееся лицо его кривилось от раздражения. Федор посторонился, и Кирилл распахнул входную дверь: в прямоугольнике слабого света стоял кто-то высокий. Брат выключил фонарь в телефоне.

– Бля, мужик, наконец-то! Выпустите меня!

Повисло странное молчание. Федор узнал человека: это был вчерашний курьер. В санузле кто-то нервно закашлялся.

– Ты кто? Куда тебя выпустить? – спросил Сыролийский.

– Что случилось? – раздался сонный девичий голос, и Федор обернулся вполоборота и сразу увидел Майю. Девушка ткнулась ему носом в щеку. Он вытаращил глаза: кажется, старший брат не заметил этот Майин этюд.

– Да парень вот хочет чего-то… Он нам вчера суши доставил.

Курьер разглядел Федора. Грубо, с напором сказал:

– Это ж ты меня на девятый отправил! Я там чуть, бля, не помер! Дверь мне откройте! Я такое про вас напишу, никто вам ничего не доставит больше!

– Так, дружище, ты можешь спокойно общаться? У меня башка сейчас лопнет. Чего ты орешь? Что случилось?

От спокойного тона Кирилла курьер съежился, как от стыда, посмотрел вправо и влево. Отступил на шаг в коридор. Кирилл постучал в темноту:

– Андрюха, быстрее рожай! Тут у всех надобность!

Раздалось пыхтение и глухое «Угу».

– Ну чего ты молчишь теперь? Федя, кто это? Ребята, я сдохну сейчас. Давайте уже интенсивнее…

– Это курьер.

Кажется, Кирилл разглядел Майю. Федор ждал от брата каких-нибудь слов, намеков и шуток, но Кирилл только дыхнул перегаром и пьяно им улыбнулся. Девушка отвернулась и пропала из вида. Послышался тихий щелчок замка. В ладонь Федору сунули теплый прямоугольник.

– Будь другом, кинь на зарядку. Я разберусь.

«Он то ли не понял еще, то ли все понял и знает, а теперь меня мучает…» – неясно подумал Федор и побрел вглубь темной квартиры. На кухне отвратительно пахло – сивухой и мужским кислым потом. Привычно шлепнул по клавише на стене: лампы под потолком не зажглись. «Электричества нет? Господи, ну и вонь. Проветрить бы…» Он сделал шаг вперед, задевая ногой тельце скорченной банки. Впереди чернел вход на лоджию. «Там же все в изоляции. Не открою. Ну и бардак». Сапрыкин включил на телефоне фонарик и гадливо поморщился. «Они все выпили, свиньи… Сколько времени?» Экран Кириллова телефона утверждал, что недавно минуло десять часов утра. Неопределенно хмыкнув, Федор заглянул на лоджию, сразу же различая на столе свой мобильный. Взгляд скользнул по закрытому ноутбуку. «Я ведь сессию сохранил? Да-да, сохранил и скинул на плеер, а плеер вот он, ну слава богу. Собраться и валить к чертовой матери. Номер Майки узнать…» Он почувствовал холодок на ключице и удивленно нахмурился. «Точно, иголочка. А что это с ней…» Оттянув ворот, он отстегнул булавку. «Ржавчина. Она ржавая вся. Дешевка какая-то». Собрался было бросить на стол, передумал. «Ладно. Вдруг плеер опять заклинит. Есть-то она не просит». Сунул вещицу в карман джинсов и посветил фонарем в угол: там затаилась гитара в массивном чехле. «А, потом заберу. Неохота с горбом этим таскаться. Песен еще не записанных столько…» Федор пошел на слабый свет из прихожей. «Проверю розетки на всякий случай. Ага, вот зарядка… Не-а. Электричества нет. В коридоре, должно быть, аварийный горит. Курьер еще здесь, это даже и к лучшему. Только чего они так молчат, такие серьезные оба…»

Федор протянул брату мобильный.

– Света нет.

– Вот и наш друг говорит – света нет. Он всю ночь просидел в лифте, да? На девятом застрял, куда ты его так остроумно отправил. А теперь вот уйти почему-то не может. Ну, расскажи-ка еще, а то я с первого раза не понял.

В Кирилловом голосе сквозила ирония.

– Да чего там рассказывать – подъехал к девятому и встал наглухо. Я на часы посмотрел: было десять с копейками.

– Свет в это время был… – сказал Федор.

«Битва на Сомме, спальня в истоме. Пухлый Андрюша навострил уши». Мысль мелькнула и оборвалась. Федор недоуменно нахмурился. Он не мог связать мысль-воспоминание, этот дурацкий стишок, с чем-то конкретным – в настоящем или прошлом. Так теплый ветер тревожит собою кожу в особенно знойный день, дразнясь, притворяясь прохладой.

– У вас может и был. А я как в заднице там сидел, светил себе телефоном. Связи нет. С пульта звонил диспетчеру: что-то пищало, но никто так и не ответил.

– И чего?

– Да ничего. Уснул я там. В лифте тепло и даже уютно. Проснулся от того, что лифт трясет во все стороны. Это часов в пять утра было. Как-то, знаете, жутко стало.

– Жутко?

– Ну да. А вдруг трос оборвется? Я такие высотки на дух не переношу. По черным лестницам топаю или заказ внизу отдаю.

«То-то на девятый помчался…»

– Так лифт, получается, заработал без электричества?

Курьер лихорадочно выдохнул.

– Не-а. Не знаю. Я просто створки руками открыл. Встали аккурат между этажами: сверху плита, а внизу пространства – ровно чтобы по-пластунски кто-нибудь худой вылез. Как раз для меня: я худой, ну и пролез. Так там ведь еще внешние створки открыть надо было. А под лифтом шахта: лети – не хочу… Я, само собой, не хотел. Если б плюхнулся неудачно, тут бы сейчас не стоял; да я, сами видите, по росту как раз подхожу: руки вытянул и по стеночке сполз спокойно. Только сумка рабочая в лифте осталась, она огромная ведь, а там заказов – на весь вечер еще; попал я с заказами…

– Я пока лез, – чуть тише сказал курьер, – уже с жизнью сто раз распрощался: вдруг лифт поедет? Он, сукин сын, так скрипел…

Все значительно помолчали.

– Мне даже тогда показалось, – почти шепотом продолжил курьер, – что он стонал или плакал. Как баба, прикиньте?

– Лифт стонал?

– Лифт.

Прихожую залило тишиной. Тусклый свет придавал бежевым стенам коридора за спиною рассказчика еще более тоскливый вид, чем обычно. Федор тряхнул головой.

– Погоди. А чего ты к нам стал звонить-то?

– Он в дверь ногами бил, – хмуро уточнил Сыролийский. – У меня ни звонок, ни домофон не работает. А к нам: ну так мы же суши заказывали, значит и лифт наша ответственность. Такая логика у людей.

«Но я же слышал перед пинком отчетливо…»

– Так я тут никого больше не знаю, ну, то есть…

– Тебя как зовут?

– Юра. И Юра очень сильно хочет вернуть свою сумку и свалить из вашего дома. Мне такой штраф теперь влепят!

Федор вяло развел руками.

– Лифтеры скоро придут; ты консьержку ведь спрашивал?

– Какую еще консьержку?

– Вахтершу, внизу, – раздраженно сказал Кирилл, потирая пальцем левый висок. – Ну, тетка такая в подсобке. Снаружи смотрел? Она иногда вокруг дома ходит, Камю ищет под окнами…

– Да нет внизу никого, я ж говорю: не могу выйти.

– Как это? – не понял Сапрыкин.

– Ну так, молча – заперто. И черная лестница заперта.

– Так ведь если электричества нет…

– Ну?

– То магнитный замок не работает.

Все трое переглянулись. Кирилл болезненно сморщился.

– И что это значит? – не выдержал Юра. – Я открытую дверь, по-вашему, открыть не могу? Издеваетесь?!

Из туалета раздался шум: сработал слив унитаза. Дверь санузла отворилась, и в прихожую вышел Андрей Толоконников: с голым торсом, помятый. Его рыхлое тело бледно взрезало собой полумрак.

– А чего вы тут встали все?..

На него апатично взглянули – Толоконников покрылся красными пятнами. Неловко прикрываясь руками, он ретировался на кухню. Кажется, что-то задел – последовал глухой удар.

– Черт. Вы туда пока не ходите. Там… там света нет.

– Светом и здесь не пахнет, – огрызнулся негромко Кирилл.

– Так и чего? – оживился курьер. – Вы меня выпустите?

– Майя?..

Федор назвал имя в щелочку. Мягко простучал условленный ритм. Он хотел узнать номер ее телефона и незаметно уйти: брат спустился с курьером на первый этаж. В россказни про закрытые двери Федору отчего-то не верилось. На кухне звякнула ложка: это Андрей залил горячей водой из-под крана кофейную кашицу с сахаром и теперь давился получившейся жижей.

Щелкнул замочек. Федору отворили и тут же потянули внутрь за руку; он успел прикрыть дверь ногой.

– Федя, смотри…

От скрытой тревоги в голосе, от того, как она обратилась к нему, Федор покрылся мурашками.

– А ты чего окно не откроешь? Темно, и запах… странный какой-то.

Он хотел сказать «вонь». Запах действительно изменился: неуловимая специя подгнила от влажности.

– Так в том-то и дело. Смотри!..

Майя провела Федора мимо кровати. Он с тоскливой истомой отметил, что кровать была идеально заправлена. «Если она врала… Если просто играла…» Он остановился и привлек Майю к себе. Ее личико заполнило собой мир. Он обнял ее за талию. Она обняла в ответ.

– Ну чего ты, чего, да смотри, говорю же…

– Ты со мною уйдешь?

Она ткнулась ему носом в шею.

– Да. Да-да-да. Ты меня забери. И мы купим тебе капюшон. Это очень странная штука…

Сердце Федора застучало сильней. Он не мог понять, что Майя ему сейчас говорит. Он пытался поймать обрывки каких-то воспоминаний. «Мне что-то снилось, жуткая неразбериха какая-то. Не могу вспомнить. Да снилось ли? Но ведь думаю почему-то, что мы во сне так придумали… Ну, то что мы теперь вместе. То есть не вместе, но она уйдет отсюда со мной, от Кирилла уйдет окончательно; получается – вместе, с тем, что внутри…»

– …Я ее сдвинуть пыталась, а она ни в какую. Попробуешь?

Майя показывала на распахнутое настежь окно.

– Это чего такое?..

– Так а я что тебе говорю!

В пространстве меж рамой зиял черный квадрат. Он неуловимо поблескивал – точно весь был усыпан кристаллами соли.

– Что за Малевич38…

Сапрыкин качнулся на месте, ощущая смятение.

– Ты чего?..

– Погоди, – вспомнил он. – Я, кажется, знаю…

Отпустил Майю, шагнул вперед и сдвинул чуть занавеску, всматриваясь в черноту. Осторожно ткнул пальцем в подобие густого брезента: материал казался податливым, но, вопреки ожиданию, не прогнулся ни на миллиметр.

– Виниловое полотно, армированное полиэстеровой нитью… – процитировал он выдержку из вчерашней справки Андрея и подумал: «Ящер харкнул мазутом – древний и очень злой».

– И что это?

Федор повернулся к девушке. Она смотрела ему за спину: во взгляде читалось явное отвращение.

– Рекламная вывеска.

– Вывеска?

– Ну, вроде бы так… Мы вчера видели, как рабочие с крыши такую штуковину вниз опускают. Прямо на проходные балконы. Сказали, до пятого этажа…

Майя сморщила личико.

– Но мы-то ведь на четвертом. В жилой квартире. А если они и мои окна этим Малевичем закрыли?

– Ты на каком живешь?

– На седьмом… Тут окна во двор выходят, а мои на проспект; они же не могли с двух сторон все закрыть? Или могли?

– Майя…

Он смотрел на светлые волосы: в этой неестественной темноте они переливались серебристыми нитями – еле видно, как если бы Федор дорисовал себе это в сознании. «Ей такая прическа очень идет. Интересно, как ее образ изменится, когда волосы отрастут?»

– Да? Ну что ты так смотришь…

«Отвечает без вчерашнего вызова в голосе… Мягко как-то и нежно. Не знаю… Не знаю, попробую. Если пошлет… Ладно».

Федор осторожно дотронулся до девичьего лица: пальцы накрыли щеки и скулы, вжались в линию подбородка ладони. Кожа была горячей и чуть шершавой; прикосновение вызвало тонкое чувство несовершенности; оно говорило ему: перед тобой живой человек – хрупкий: такой же, как ты.

Майя закрыла глаза. Подалась головою вперед.

– Вчера…

Майя вздрогнула: всем телом, от макушки до пяток.

– Ты сказала – уйдешь со мной. Перед сном мне сказала.

Она прошептала с глубоко затаившейся болью:

– Да, уйду…

– Это метафора или буквально уйдешь?..

Лицо ее дернулось – незаметной короткой судорогой. Майя распахнула глаза, рваным движением накрыла ладонями его руки. Глянула исподлобья: серо-зеленая радужка казалась пронзенной черными угольками. «Она то ли злится, то ли в экстазе… Как же быстро она может меняться».

– Я уйду. Ты останешься.

Федор непонимающе заморгал.

– Ты к себе сейчас пойдешь переодеться, а я тебя подожду, да? Тогда встретимся у магазина внизу. Какой у тебя номер?

Майя сморщилась.

– Что такое?

Она отвела от лица его руку, приложила под майку к теплому плоскому животу.

– Болит. Месячные, наверно… Ай.

Он растерянно, медленно погладил живот. И вдруг подумал: «Месячные?.. А разве бывают, когда уже…»

– Ниже, балда. Анатомию, что ли, прогуливал?

– Можно?..

– Угу. У тебя пальцы такие мягкие…

Она повела руку ниже – под леггинсы и белье. Федор снова покрылся мурашками. «Мне то ли страшно, то ли завыть хочу от восторга. Живая… И там, что ли, живое? Живое и очень чужое… Странное чувство. Дикое…»

– Теперь ты тоже там гладенький. Мы на равных, ты помнишь? Если выбора нет, это равенство.

Кожа действительно была гладкой – совершенной.

– Тут болит?..

Майя кивнула. На лице блуждала улыбка.

– Заботишься? Будешь заботиться обо мне?

– Буду…

Она посмотрела на Федора.

– Не говори так серьезно… Не пугай меня. Я как-нибудь справлюсь, уж ты мне поверь.

– Хорошо. Извини… Только вот… А разве так может быть? Ну, при беременности…

Федору показалось, что слова эти прозвучали только в его голове. Он хотел повторить их; не смог, медленно отвел от живота Майи руку. Недоуменно глянул на девушку. «О чем я только что ей сказал? Что я подумал? О чем-то… чужом?»

– Эй. Сейчас выпью «Но-шпу», и все пройдет. Надеюсь, у нас окна этим дерьмом не накрыло. Кому вообще в голову пришло рекламу на дом вешать и электричество отключать?

– Вряд ли это между собой связано… Но выглядит, конечно, зловеще.

Майя фыркнула.

– Я пойду. Переоденусь и буду ждать тебя рядом с «Пикси».

– Скажи номер…

– Да-да, записывай.

Федор вытащил телефон из кармана, разблокировал, одним затяжным взглядом охватил информацию с экрана: время – одиннадцать двадцать четыре, заряд батареи – семьдесят два процента, ни пропущенных, ни сообщений, ни связи…

– Связи нет, – удивленно пробормотал Сапрыкин. Майя пожала плечами. Назвала по памяти десять цифр. Федор сказал: «Звоню», и тут же с досадой ругнулся:

– Твою мать… Так запишешь?

– Федя…

Майя мрачно, странно на него посмотрела. Федор опешил: он вдруг понял, что она хочет сказать.

– Пожалуйста – если хочешь ругаться, говори любые грязные штуки. Прям хоть самые-самые мерзкие. Но можно тебя попросить при мне не говорить что-либо вот так про мою маму.

– Так это ведь не…

– Да, – кивнула Майя. – Я понимаю. Но мне каждый раз кажется, что кто бы такое ни говорил, обязательно говорит мне о ней… Кирилл нарочно так делает. Обожает про мамку ругнуться.

– Я… я, прости… То есть хорошо, я не буду.

Она улыбнулась.

– Ругайся себе на здоровье. Человек должен ругаться, если сказать больше нечего. Только не про матерей. Вот и все.

– Хорошо, – улыбнулся и Федор. – Так ты… наберешь?

– Я мобильный сюда не таскаю. Слишком уж Кирилл любопытный. Любил устраивать досмотр моих интересов. То я не те сайты смотрю, то не тому человеку пишу и не в тех выражениях; короче, тиран цифровой. Я по привычке вчера не взяла. Говори – я номер запомню.

Федор кивнул. Подумал: «Если я неправильно понял, если она меня оттолкнет… Я попробую».

– Майя, ты вправду уйдешь со мной? Вчера ты сказала…

– У вас тоже совсем ничего?

Раздался голос Андрея. Парень и девушка обернулись: неясный силуэт замер в дверном проеме. Федор недоуменно нахмурился: высокий и звонкий голос разорвал сейчас нечто, странное течение времени, раз за разом не дающее сделать следующий шаг вперед…

– Привет, Майка… Я говорю…

Андрей кашлянул.

– Говорю, у вас тоже нет связи? Хотел позвонить в офис, сказать, что на утренний митинг39 вряд ли успею – и ничего, ни единой полосочки. А городского телефона у Кирилла, я так понимаю, нет. Никому он теперь не нужен, а вот на такие экстренные ситуации…

Грохнула гулко входная дверь, прихожая задрожала в сполохах неяркого света.

– Ответственный должен быть!..

– Да не работает ни хрена! Я плечо себе вывихнул, кажется. Чушь какая-то… Эй, народ, где вы тут? Не закрывай, свет хоть какой-то будет. Проходи, не стесняйся.

Андрей присел на кровать, в спальню вошел Сыролийский – злой и угрюмый. За ним замерла фигура курьера.

– И здесь это дерьмо…

Кирилл смотрел на окно. «Будто сквозь меня смотрит. Презрительно так. Знает…»

– Реклама вчерашняя, представляешь? – поспешно сказал Сапрыкин. – Она что, еще где-то есть? Ну, что там с лифтом?

Куда и как смотрел Сыролийский теперь, разобрать Федор не смог. От этого сделалось неуютно, и Сапрыкин сделал шаг от окна, закрывая собой Майю. Сыролийский сказал:

– Реклама на каждом балконе. На каждом долбанном этаже. Мы прошли по всей черной лестнице, и везде эта черная гадость. Не знаю, что они там рекламируют, но такого быть не должно, я в такое дерьмо забесплатно не вписывался; погоди, дай скажу. Связи нет; лифтеров не вызвать; никого, мать вашу, не вызвать – у вас же тоже ни хера не работает? ДА, Андрей, ЧТО?

– Да я просто хотел сказать, что я, пожалуй, пойду, – сказал Толоконников, и Кирилл вдруг язвительно ухмыльнулся; ухмыльнулся и зло засмеялся. Курьер закачал головой.

– Мужик… Ты не поверишь, но никуда ты из дома не выйдешь. Мы пытались. Бабка заперлась внизу, ненормальная. Можно пройти к черной лестнице, а к парадному входу – нет.

– А чем плоха черная лестница?

Майя несколько раз ткнула пальцем Федору в спину: он не почувствовал, с мрачным удивлением слушая разговор.

– Она всем, бляха-муха, прекрасна!

– Так в чем проблема-то?

Курьер тяжело задышал. Вышел в коридор из квартиры. Послышался звук стремительно удаляющихся шагов.

– Куда это он?..

– Стресс у парня, Андрюха. Он всю ночь в лифте сидел. На деньги попал. Теперь вот тебя в темноте разглядел.

– Киря…

Старший брат пристально глянул на младшего – тот ощутил на себе выедающий полумрак взгляд.

– А вы других жильцов-то встречали? – спросил Андрей, не обращая на колкость внимания.

– Нет, – задумчиво ответил Кирилл. – И это очень странно.

– Я должна посмотреть, как там отчим, – сказала Майя громко, снова ткнув Федора пальцем.

– Стой, давай вместе поднимемся. Хочу убедиться, со всех ли сторон дом занавесили. Если иск коллективный подать, в накладе вы не останетесь.