МонПарнас

– Вместо этого ты мог со мной на улицу выйти и дом так сразу увидеть. Короче, я в офис поехал. Это мой первый день в качестве менеджера проекта. Я его давно ждал, между прочим.

– И поэтому вчера пил, как свинья?

– Именно поэтому, да. Но я – как огурчик. Между прочим, ты на проекте все еще лид-фронтендер40. Пойдем, одевайся. У нас с двенадцати и до двух митинг. Миняев тоже придет.

– Это миняет дело, – язвительно сказал Сыролийский. – Но выходы из дома почему-то, вопреки здравому смыслу, заперты – между прочим. Ну хорошо, идем, убедишься. Майка, побудь здесь немного. Поднимемся к вам: без тебя Борис меня слушать не будет. Подожди минут десять, ладно?

– Не жди, я его с собой забираю.

– А если курьер ваш вернется? – спросила Майя.

– Федька ж тут…

– Киря. Кирилл!..

– Не сейчас… – прошептала девушка почти что неслышно. Федор с щемящей тоской посмотрел на нее: в ее глазах, тусклых от полумрака, дрожал умоляющий блеск. Он одобряюще ей кивнул.

– Ну, чего?

– Я с вами пойду.

Сыролийский смешливо прищурился. Майя недоуменно взглянула на Федора.

– Федька тебя боится. Ладно, идемте уже.

Кирилл вышел из спальни, с кровати грузно поднялся Андрей. Сапрыкин шепнул:

– Я тебя у «Пикси» ждать буду. Не передумала?

– Нет.

– Тогда… через полчаса внизу встретимся, да?

Она кивнула. Федору сделалось гадко от собственной храбрости.

– Смотри…

Кирилл кивнул головой на череду дверей в двух бесконечных стенах, зажатых между полом и потолком. Бесконечность, конечно же, была мнимой: все сходилось там, вдалеке, в черном, как смоль, тупике коридора.

– Окно в торце тоже завешено. Я только сейчас заметил. Они все этой чернухой залепили. Головы бы поотрывать…

– Знать бы – кому! – с задором сказал Толоконников, выходя в коридор. Из темноты прихожей понуро смотрела на мужчин Майя.

– Найдем, всех отыщем. Майка, помнишь, где у меня свечи? Зажигалка там же лежит. Мы скоро вернемся. Запрись.

– До шести не вернешься; не жди, топай домой.

Кирилл отвернулся, и Федор поймал ее взгляд. Подмигнул ей с улыбкой: она показала ему бледный длинный язык.

«Почему он не спрашивает ничего?» – подумал Федор, осторожно, на ощупь, спускаясь по лестнице; лампы светили, но как-то совсем уж блекло, даже угрюмо, едва помогая различать под ногами грани ступеней. «Как даст мне сейчас леща по затылку и спросит: „Ты ведь знаешь за что?“ А я знаю, но он-то не знает, что знаю; да ничего я толком-то и не знаю! Ну, чего он молчит…»

– Странная эта Майя, – сказал равнодушно Федор, как только объемная фигура Толоконникова скрылась за поворотом лестничного пролета. Позади Федора хмыкнул Кирилл.

– Кто-кто странный?

– Майка твоя.

– А с чего ты решил, что моя? Она кошка, которая гуляет сама по себе.

Федор остановился, и Кирилл оказался над ним, схватившись рукой за перила.

– Эй! Чего встал!

– Так вы же встречались…

– И встречаемся до сих пор – периодически, в этом здании, на улице, иногда в магазине. Она просто соседка, которой я кое с чем помогал. А чего, она решила тебе ночь любви подарить? Предохранялся, надеюсь?

Федор ощутил, как все тело будто встряхнули. Биение сердца ускорило ход; во рту сделалось горько. Захотелось вмазать по лицу брата чем-то тяжелым.

– Нет… – выдохнул Федор. Кирилл хлопнул его по плечу.

– Это ты зря, кошки иногда по помойкам ведь лазят.

«Ты и есть эта помойка», – с ненавистью подумал Сапрыкин. Вдохнул застоявшийся лестничный воздух, шумно выдохнул.

– Нет: ничего она мне не дарила. Позвала к себе в комнату и полночи грузила. Я поэтому и сказал…

– К себе? Это вообще-то моя квартира.

– Вы там где? Помогите толкнуть!

Снизу раздался одышливый, недовольный возглас Андрея.

– Идем! – громко ответил Кирилл, ехидно глядя на брата. – Ну, и что же вы там до утра самого обсуждали?

Федор сощурился. «Да пошел ты. Сам не признаешься. Ладно. Может, это тебя взбодрит».

– Ничего. Ты был прав: мы просто трахались. Прямо на твоем сексодроме. Классное зеркало, кстати – ракурсы, перспективы… У Майки лицо такое безумное, когда за шею вот так вот держишь и по заднице хлещешь ладонью…

Кирилл засмеялся – почему-то по-доброму, к вящему удивлению Федора. На лице Сыролийского появилось выражение снисходительности: так родитель позволяет ошибиться любимому чаду в каком-то совсем простом деле.

– Так, ну ты уже все фантазии свои рассказал?

– А что такого? Майка эта развратная…

Федор резко умолк. Почувствовал, как к паху прильнула кровь. «Заткнись, идиот!..» – оборвал себя он. Сделалось стыдно.

– Она-то может даже и слишком смелая, – сказал Сыролийский. – Но ты ведь совсем не такой.

Старший брат снова хлопнул младшего по плечу. Федор молчал. «Неужели не знаешь? Ну, что же ты…»

– Девочке скучно. Я с ней теперь мало болтаю, особенно по душам. Ей нужен друг, а я, как уже говорил, просто сосед, не любящий чужие проблемы.

– Не просто сосед…

– Ой, ну ладно тебе…

Снизу ударило глухо: будто мешок с песком бросили на асфальт. Послышался едва различимый сдавленный стон.

– Мы с этим курьером тоже так прыгали. На плече теперь синячище. А дверям хоть бы что.

Снизу крикнули:

– С той стороны чем-то завалено; помогите, ну! Эх!

И снова кто-то бросил мешок.

– Пускай развлечется, – сказал Сыролийский и подмигнул брату. – Слушай, Федька, не бери в голову. Хочешь бред ее слушать, так слушай, и помогай – у тебя, я считаю, талант других слушать. Я поэтому ей про тебя рассказал, позвал вчера, чтоб познакомились. Ей действительно нужен друг. А хочешь с ней спать – спи, если спится. А не хочешь, так вообще самый лучший, как по мне, вариант: у нее не все дома, ну ты, может, заметил…

– Заметил? – перебил Федор брата. – Я полночи там с ней просидел – она мне сказала, мол, утром с собой что-то сделает. Каково мне, по-твоему, было?

Сыролийский посмотрел на Сапрыкина с мрачной, неуместной веселостью.

– Сказала, что типа «исчезнет»? И ты уши развесил, дурилка? Ты же психолог! Это ее инструмент для внимания. Она только и делает, что шантажирует меня этим бредом. Она уже раз двадцать так «исчезала» за этот месяц. Я ей сказал: «Хочешь, чтобы я тебя в психушку упек, это раз плюнуть. Будешь с Ромкой на пару лежать на Удельной41 раз в годик». Помогло. Не ожидала, что я такая «бездушная жаба». Вот уж не думал, что она и тебе это вывалит.

– С каким Ромкой?.. – только и мог вымолвить Федор.

– Да ты его вчера видел, влетел в нас на лестнице, такой ряженый дурачок. Вспомнил? Ну вот. А чего ж ты мне сразу-то не сказал, что она тебя, как там, «крючком Танатоса» зацепила? Выражалась, небось, так? Это программное у нее.

– Сказала, мне никто не поверит…

Федор умолк: кажется, к ним спускались. Казалось, что кто-то легкий вот-вот покажется из-за угла.

– Правильно – не поверит. Потому что она всем всегда врет.

«Он запись слушал? Да что происходит-то…»

– Киря. Зачем ты ко мне ее подослал? Скажи честно.

Кирилл задумчиво глянул на брата.

– Чтобы ко мне перестала таскаться. Девочка думает, я шучу. Думает, что все будет как раньше.

«Да он просто… он ведь прямо в лицо говорит: „Забери себе эту дурочку“. Как будто она свитер поношенный. А ведь я… именно так и хочу сделать». Федор почувствовал странную злость; понял, что освещение стало чуть ярче: лицо брата он видел во всех подробностях: уставшее, серое, постаревшее. И понял еще, что больше не слышит легких шагов наверху.

– А как было раньше?

– О, раньше – на всю катушку. Первую неделю выгнать было нельзя. Жила у меня. Я разрешил: думаю, ладно, подходит к интерьеру квартиры. Ходила там нагишом, задницей все виляла, знаешь, как кошки весною – а я пальцем ее не тронул. Ну, чего ты так смотришь? Не веришь? Сумасшедших мне еще любить не хватало, у меня ни времени, ни душевных ресурсов на эту блажь нет.

Слова «время» и «блажь» породили смутное воспоминание в памяти Федора – оно макнулось в какую-то слизь, в серую мягкую, холодную кашу – мысль не существовала, но, тем не менее, жгла собою сознание. Федор сказал:

– Любить вовсе не обязательно, чтобы…

Сказал и понуро умолк.

– Чтобы что, Федя? Думаешь, что я спал с ней? Я к себе пустил, потому что… Ну да, потому что известно всем – почему. Слава богу, она вовремя себя показала. Ну как – вовремя, – почти сразу. Одно и то же по сотому разу: про мать, про болезнь, как мать ее якобы предала… Ой, нет уж, спасибо-пожалуйста. Она не в себе, а меня безумие не возбуждает ни под каким соусом. Неврастеников и так в жизни хватает. А ты вроде с такими нормально ладишь: с мамкой нашей прекрасно справляешься, например. А я не умею. Другой психотип. Хочется то ли сбежать, то ли ударить.

Федор снова воззвал к своей памяти и вновь ощутил лишь серую мягкую слизь вместо мысли. «Хочу его о чем-то спросить, и никак не пойму о чем именно. Что-то… Что-то совсем недавно случилось. Что-то еще ведь было, мне не почудилось…»

– Она сказала – ты у нее первый. А теперь взял и бросил.

Кирилл воздел к потолку глаза.

– Господи… Ну вот, я об этом: она фантазерка. Лгунья патологическая. Шантажирует; ноет и соблазняет. Ты бы с ней прекрасно поладил. Поладил уже?

– Врешь, – прошипел Федор, ощутив внезапную мрачную ярость. – Ты Майку трахал, и отчима ее спаивал, – добавил он совсем тихо и почувствовал себя жалким; вздохнул, и вяло повторил слова Майи, ища взглядом хоть что-то перед собой, кроме близкого образа брата. – Чтобы тот не трепался…

Кирилл отступил на ступень выше, становясь темнее, объемнее. Он трясся от беззвучного смеха.

– Сам придумал? Или она подсказала? А в чем логика? Зачем мне так делать было бы? О чем тут трепаться вообще? Я отчима, как ты выразился, «спаивал», чтобы он падчерицу лапать не лез – она меня сама попросила. Он когда пьяный, прекраснейший из людей. Спит потому что.

Ярость вдруг куда-то пропала. Федор понял, что гладит пальцами прохладный, совсем невесомый предмет. Мысли скользили под черепом. «Булавка, булавка, булавочка… Если Киря не знает, а я уведу, то зачем я ее уведу; а если узнает, захочет ли здесь оставить; заставит ли выскрести из себя; а мне-то что, что ты хочешь; неужели мне нужна сумасшедшая, чужая нужна; Эхо; муза… Я не скажу ему. Не узнает». Он тряхнул головой и прошептал невпопад – будто случайно, обращаясь к себе:

– Какой же ты занимаешься ахинеей…

Выдохнул и с жалостью поглядел на старшего брата. Тот все так же стоял над ним на ступень выше. Длинные волосы обвисли от влажности, грязи и жира. Глаза его были налиты кровью.

– Какой еще ахинеей? – устало скривился Кирилл; он уже давно отсмеялся. Федор вновь ощутил злую ярость. Захотелось уколоть, поддеть брата; он сжал крепко булавку:

– Не знаю, сам мне скажи. Ты ради этого влез в ипотеку? Ради такой вот вольной житухи – без братца, без старой надоедливой мамки? Так ты никогда не уедешь на свой Монпарнас.

– Это еще что за хрень, Федя? Ипотека-то здесь при чем? Ты чего со мной ссоришься? Майка отшила? Или не справился от волнения? За корягу крючок Эроса зацепился – бывает. Ну, что вылупился, дурачок? Братьям из-за бабы последнее дело ссориться. Ты отвадь ее ко мне приходить: я же знаю, тебе это раз плюнуть, ты всех своих девок ведь как-то послал, ну, не скалься, не скалься, дурилка. А потом делайте что хотите. Или не делайте; ну – отвадишь? Я по-братски прошу, ей же лучше так.

Федор сжал пальцы в кулак. В кулаке холодила собой кожу булавка. «Боже, да что же это такое? Какое мне дело до вас? Я пьяный поверил незнакомой девчонке, наобещал черте что, а теперь об этом жалею – как снег по весне жалеет, что неожиданно выпал. Трус я мстительный, похотливый, трус просто, выродок…»

Примечания