Чары в стекле

Спустя несколько минут одна из пассажирок – пожилая матрона в черной кружевной накидке, выдававшей в ней вдову, – выглянула в окно и неодобрительно цокнула языком. А затем повернулась к молоденькой девушке, сопровождавшей ее, и что-то недовольно проговорила на фламандском[26].

Джейн пересела на другую лавку, поближе к двери, а Винсент взял на себя роль живого щита, закрывая ее от немецкого солдата, сидевшего там же. Этот человек был бы не таким уж неприятным спутником, если бы не его манера есть чеснок целыми дольками. Заинтересовавшись тем, что же такого увидела в окно матрона, солдат подался вперед, чтобы выглянуть в маленькое окошко в двери, хотя с его стороны повозки тоже имелось окно.

– Мы стоим в поле, – сообщил он по-английски, благоухая чесноком.

И тут дверь дилижанса распахнулась, и внутрь заглянул человек, чья нижняя часть лица была закрыта шейным платком. А в руках у него был мушкет.

Джейн вжалась в стенку: ужас при виде оружия смешался с воспоминаниями о том дне, когда ей довелось поглядеть на пистолеты вблизи. Винсент, наоборот, выпрямился и вытянул руку, как будто пытался хоть как-то закрыть жену собой.

– Выходите, – велел мужчина по-французски. – Все до одного.

Винсент вышел первым, хотя Джейн удержала бы его, если могла. Через пару минут она и сама стояла возле дилижанса вместе с остальными пассажирами. А там их уже дожидались трое оборванцев: один с ружьем и еще двое с ржавыми саблями. Четвертый придерживал лошадей, а пятый, тоже с мушкетом, забрался на крышу дилижанса и теперь держал на прицеле кучера.

Немецкий солдат что-то сказал по-французски, но с таким ярким акцентом, что Джейн не поняла ни слова, кроме одного – «Наполеон».

Оборванец с мушкетом что-то гневно ответил. Следом загомонили и остальные, выкрикивая разнообразные проклятия в адрес немца. По обрывкам реплик Джейн поняла, что эти люди были бонапартистами и собирались захватить дилижанс для собственных нужд.

– Дорогая моя, – негромко позвал Винсент, – ты помнишь, как сотворила тогда чудовище?

– Да, – ответила Джейн, хотя и не понимала, каким боком к нынешней ситуации относилось их незадавшееся tableau vivant[27].

После этого Винсент повернулся к солдату и, к немалому удивлению Джейн, заговорил с ним по-немецки. Это вызвало очередную вспышку раздражения у мятежника с мушкетом, но солдат молча кивнул. Зато пожилая фламандка молчать не стала.

– Наполеон? Фу! – Она раздраженно замахала кулаком на бандитов, а затем сплюнула им под ноги. Ее молоденькая спутница схватила ее за руку и оттащила назад, но было уже поздно. Один из бонапартистов шагнул вперед, угрожающе подняв саблю.

– Джейн, пугни лошадей, – шепнул Винсент. – Jetzt![28] – и они с немцем одновременно бросились вперед.

Ошарашенная Джейн на мгновение замерла, затем спохватилась и стянула перчатки. Обнажив руки, она мигом согнула складки эфирной ткани вокруг себя, создавая образ Чудовища, в спешке не заботясь ни об аккуратности, ни о детальности. И, подняв жуткие иллюзорные лапы, сделала вид, что собирается броситься на лошадей.

Немец вскарабкался на крышу дилижанса как раз в тот момент, когда мятежник с мушкетом потерял равновесие: крыша под его ногами дрогнула, когда одна из перепуганных лошадей встала на дыбы, обрывая постромки. Форейтор воспользовался этим и подстегнул лошадей. Кучер помог немцу справиться со стрелком, а тот бонапартист, что держал лошадей, и сам шарахнулся прочь, чтобы не угодить под копыта.

Джейн сбросила иллюзорный образ и обернулась – и увидела, как Винсент ударил кулаком в нос оборванца с мушкетом. Он еще не успел упасть, а чароплет уже развернулся к тому негодяю с саблей, что собирался напасть на пожилую фламандку. Джейн судорожно ухватила складки эфирной материи, словно и впрямь смогла бы сплести хоть какую-то иллюзию, способную помочь мужу, с расстояния в двадцать шагов.

Второй из бандитов с саблями по-прежнему представлял угрозу, так что Джейн могла хотя бы уберечь старуху и ее спутницу от удара. Подхватив юбки, она устремилась к ним и сплела Sphère Obscurcie, скрывая их от глаз мятежников. Девица плакала, а вот матрона выглядела так, будто сама готова взять в руки саблю. Джейн прижала палец к губам.

– Они нас не видят, – прошептала она. Обе фламандки непонимающе уставились на нее, так что Джейн повторила свои слова на французском и итальянском. Но девушку не утешило и это, и Джейн оглянулась, проверяя, нет ли поблизости кого-то из бандитов, – и увидела нечто невероятное.

Винсент каким-то образом сумел отобрать у одного из них саблю и теперь сражался ею с другим. Да, Джейн знала, что ее муж – весьма крепкий мужчина, но она понятия не имела о том, умеет ли он обращаться с каким-либо оружием. А между тем он держал саблю так, как будто ему частенько приходилось ею размахивать. Разумеется, будучи выше ростом, обладая более длинными руками, он в считаные минуты пробил оборону противника и нанес ему решающий удар. И первая пролитая кровь ничуть не загасила страхи Джейн.

Послышался грохот – это возвращался отвоеванный дилижанс. И Джейн едва не вскрикнула от радости, но сдержалась, сообразив, что тем самым выдаст свое укрытие. Немец спрыгнул с крыши и бросился на помощь Винсенту, сжимая трофейный мушкет.

Он что-то крикнул, и оставшийся бандит бросил саблю на землю. Винсент поднял ее и жестом велел мятежнику встать на колени, а затем ловко связал ему запястья его же собственным шейным платком. А затем отступил на шаг и обернулся:

– Джейн?

– Я здесь, милый. – Та выпустила складки, скрывающие ее от глаз, и муж облегченно выдохнул.

– Ловко придумано, муза. – Он направился к ней. Позади форейтор вместе с кучером и немцем вязали остальных бонапартистов.

– Ты ранен? – Заметив кровь на рукаве мужа, Джейн поспешила навстречу. Только сейчас, когда уже все закончилось, она наконец-то осознала, в какой опасности находились они все.

– А? – Винсент остановился, только сейчас разглядев пятно. – Нет, это не моя кровь, а того парня. Боюсь, придется потрудиться, чтобы ее оттереть…

Джейн прижалась к нему, вся дрожа.

– Никогда так больше не рискуй. Тебя ведь могли застрелить!

– Чушь. – Винсент прижал ее к себе и поцеловал в макушку. – У них допотопные ружья с колесцовым замком[29]. Ему требуется несколько секунд, чтобы высечь искру, а на ружьях у этих оборванцев виднелась ржавчина, так что они бы вряд ли смогли выстрелить с первого раза. Уж чего-чего, а выстрелов точно можно было не бояться.

– Разве кто-нибудь мог сказать это наверняка?

Винсент принялся объяснять устройство колесцового замка подробно, но Джейн покачала головой и крепче обняла его. Куда больше ее интересовало, откуда вообще ее муж-художник узнал об оружии так много.

Дилижанс задержался без малого на полдня: захваченных мятежников требовалось передать местным властям, так что до бельгийской границы путники добрались лишь на исходе второго дня. Проснувшись на рассвете, они снова двинулись в путь, навстречу солнцу, согревавшему зимние поля.

В Бинш они прибыли через несколько часов, когда часы на ратуше городка пробили десять – колокола радостно звенели, будто приветствуя чету Винсентов. Солнце окрашивало оштукатуренные стены домов в бледный золотисто-красный цвет, споривший с зимним морозцем. Пока экипаж ехал через городок, Джейн с мужем с удовольствием любовались аккуратными домиками и опрятными клумбами в ящиках, украшавшими всякое окно. Наконец экипаж остановился на каретной стоянке возле гостиницы «На рассвете», и мистер Винсент отправил посыльного к месье Шастену сообщить об их приезде. Вскоре один из учеников Шастена подъехал к гостинице на повозке, чтобы отвезти – если только эти прыжки по булыжникам можно было назвать «ездой» – чету Винсентов в дом уважаемого месье.

Повозка въехала в широкие парадные ворота и остановилась во дворе, объединявшем три здания. Одно из них, с самым широким крыльцом, очевидно, являлось хозяйским домом, второе, расположенное справа, окружал характерный терпкий запах конюшни. А то здание, что располагалось слева – длинное, одноэтажное, с большими окнами и не менее широкими световыми люками, – могло бы сойти за оранжерею, если бы внутри росли деревья. Однако сквозь эти самые окна виднелись бесконечные ряды разрозненных иллюзий, теснившихся вместе не в лад, невпопад. Группка молодых людей, среди них было и несколько женщин, трудилась над этим хитросплетением чар, сосредоточенно хмурясь.

Не успели Винсенты сойти с повозки, как из лаборатории выскочил высокий мужчина с копной серовато-седых волос. Он обрадованно улыбнулся, наморщив крючковатый нос, и широко распахнул руки:

– Дэвид! Как я счастлив тебя видеть!

Джейн вздрогнула. Она уже так давно не слышала, чтобы кто-то звал ее мужа по якобы личному имени, что совершенно от него отвыкла. Но она мигом забыла об этом, потому что у нее практически сразу же появился еще один повод для изумления: Винсент широко улыбнулся в ответ.

– Бруно! – Обычно суровый и сдержанный, он пересек двор торопливым шагом и заключил месье Шастена в объятия. Они похлопали друг друга по спинам, как давно не видевшиеся школьники, затем выпустили друг друга и смерили придирчивыми взглядами.

– Какой ты старый!

– А ты, – месье Шастен ткнул Винсента пальцем в живот, – еще старее! И грубиян к тому же. Нет чтобы представить меня своей жене, здоровяк безмозглый!

По-прежнему улыбаясь, – вернее, даже радостно скалясь, – Винсент подвел его к Джейн.

– Джейн, позволь представить тебе Бруно Шастена. А это моя жена, Джейн Винсент.

– Как поживаете? – Джейн присела в книксене.

Месье Шастен покачал головой и протянул руки:

– У нас здесь не принят никакой официоз! Вы наша семья. – Он взял Джейн за плечи и подался вперед, расцеловав ее в обе щеки прежде, чем она успела что-либо ответить. – Добро пожаловать. Дэвид мне как брат, значит, вы – сестра.

Джейн прежде доводилось встречать французов, но они всякий раз опровергали свою репутацию, обходясь без излишней демонстрации чувств, и казались ей не многим более эмоциональными, нежели соотечественники-британцы. Порой Джейн думалось, что они просто следили за своим поведением, чтобы оно соответствовало английским приличиям.

В это время на крыльцо основного здания вышла женщина.

– Bonjour, Bonjour, bienvenue![30] – воскликнула она. – Je suis si heureuse de vous voir ici. Bruno, faites-les rentrer avant qu’ils ne prennent froid![31] – Затем она торопливо спустилась по ступеням. Ее изящное лицо лучилось радостью. Поднявшись на цыпочки, она едва дотянулась Винсенту до груди, но это не помешало ей ухватить его за лицо и заставить наклониться, чтобы расцеловать в обе щеки. Самого Винсента это, кажется, совершенно не обескуражило. – Laissez-moi vous regarder. Oh, vous ressemblez en tous points à la description de Bruno. J’ai déjà l’impression de vous bien connaître[32].

В этот момент Джейн поняла, что ее знаний французского хватало лишь для того, чтобы грамотно писать, но на слух она его практически не понимала. И хотя она была практически уверена, что женщина только что сказала, что никогда не видела Винсента прежде, такого попросту не могло быть, учитывая, как фамильярно она его поприветствовала.

– Enchantée de faire votre connaissance[33], – ответил Винсент на таком беглом французском, словно говорил на нем с самого рождения. – Bruno a fait votre éloge dans bien des lettres, Madame Chastain[34].

– Oh, non, non, cela n’ira pas. Vous devez m’appeler Aliette[35]. – Не дожидаясь ответа, мадам Шастен взяла Джейн за руки и торопливо расцеловала в обе щеки. – Vous devez être Jane. Je suis si contente de vous voir ici[36].

Сконфуженная, Джейн кое-как пробормотала: «Merci». Мадам Шастен такой ответ полностью устроил.

– Je m’excuse de vous avoir fait attendre debout dans la cour. S’il vous plaît, suivez-moi à l’intérieur[37]. – Взяв Джейн за руку, мадам Шастен крикнула что-то паре студентов, вышедших из лаборатории. Судя по всему, она велела им отнести чемоданы Винсентов в дом. Студенты живо кинулись исполнять поручение. Месье Шастен с Винсентом направились следом, уже вовсю увлеченные обсуждением чар и той работы, которую им предстояло провести в лаборатории. Джейн очень хотелось замедлить шаг и присоединиться к их беседе, но это было бы крайне невежливо по отношению к мадам Шастен, трещавшей без умолку все то время, пока они поднимались по лестнице. Джейн уловила, что монолог хозяйки был по большей части посвящен тому, какой утомительный и опасный путь они проделали, и теперь гадала, сообщил ли Винсент Шастенам о той стычке на дороге или мадам Шастен говорила в общем и целом.

Дом Шастенов встретил их широкими коридорами и высокими потолками, создававшими ощущение простора, однако Джейн не была уверена, что это впечатление не иллюзорно – тем более что иллюзии тут висели буквально на каждом шагу, как будто месье Шастен не мог удержаться от того, чтобы в очередной раз не попрактиковаться в любимом искусстве, пренебрегая правилами хорошего вкуса. Заметив, как изменилось выражение лица Джейн, мадам Шастен рассмеялась так, словно привыкла видеть подобную реакцию.

– Oh, vous savez comment est mon mari[38].

Из всей реплики Джейн поняла только слово «муж», но по смущенному тону хозяйки догадалась, о чем речь: похоже, месье Шастен позволял себе баловаться с чарами куда больше, чем обязывали правила хорошего тона, а мадам прощала ему это увлечение.

Та еще что-то добавила по-французски, но слишком быстро – Джейн не смогла даже разобрать отдельных слов. Покраснев, она виновато улыбнулась:

– Mon français est très mauvaise. Pourriez-v ous parler plus lentement, s’il vous plaît?[39] – Она знала, что на французском разговаривать придется, так сказать, de rigueur[40], но до приезда в дом Шастенов не представляла, насколько плохо его помнит.

Утешающе похлопав ее по руке, мадам Шастен повторила сказанное еще раз – уже гораздо медленнее и четче, и на этот раз Джейн прекрасно поняла все сказанное:

– Конечно, дорогая. Не стесняйтесь напоминать мне об этом. Я сказала, что мой муж позволяет своим ученикам здесь практиковаться, и в конце учебного сезона это все будет убрано.

В этот момент раздался веселый визг и хохот, а затем по главной лестнице в холл буквально скатилась стайка ребятишек без сопровождения гувернантки. В первую очередь они бросились к мадам Шастен и облепили ее со всех сторон с искренней нежностью, практически полностью закрыв от глаз Джейн. Хозяйка рассмеялась вместе с ними, а затем аккуратно высвободилась из цепких рук и принялась по очереди представлять детей Винсентам. Сейчас, когда они перестали мельтешить, Джейн поняла, что их всего трое.

Старший, Ив, оказался подростком пятнадцати лет, уже сравнившимся ростом с отцом. Его сестра и брат, Миетта и Люк, восьми и шести лет соответственно, выглядели полной копией своей куда более изящной матушки. Все трое поприветствовали гостей весьма учтиво, с гораздо большим достоинством, чем можно было ожидать с учетом столь громкого появления.

Когда Люк изобразил неуклюжий и слишком нарочитый поклон, игрушечный меч, болтавшийся на его поясе, потешно встал торчком. Ив тут же побледнел и потянулся забрать его, с опаской оглянувшись на отца.

Тот нахмурился и, указав на меч, задал вопрос – по-французски, но Джейн прекрасно поняла его:

– Это что такое?

Люк, ничуть не смутившись, вытащил игрушечный меч, сделанный из двух дощечек, связанных вместе веревочкой, и высоко поднял его над головой. Ив судорожно дернулся забрать его, но замер, когда Люк громко объявил:

– Я – Наполеон!

Месье Шастен схватил мальчишку за локоть, вырвал у него меч и трижды резко ударил им Люка по ягодицам.

Мадам Шастен, успевшая снова взять Джейн за руку, вздрогнула так, будто муж ударил ее саму, и судорожно стиснула пальцы.

Хозяин между тем угрожающе понизил голос – сейчас его тон ничуть не вязался с тем радостным смехом, с которым он встретил Винсентов, – и добавил:

– Только не в моем доме. Отправляйся к себе в комнату, я зайду к тебе чуть позже.

Побледневший малыш смиренно кивнул и направился наверх, старательно сохраняя достоинство. Но, когда он скрылся из виду, Джейн расслышала один сдавленный всхлип, а мерные шаги сменились поспешным топотом: Люк убежал куда-то в глубь дома. Месье Шастен вздохнул и одернул сюртук, тщательно поправив манжеты.

Ив аккуратно кашлянул.

– Папа, это моя вина. Я сделал для Люка меч, а когда он спросил меня, кто самый главный злодей во всем мире, я сказал, что это Наполеон.

– Имя этого человека не должно звучать в моем доме даже в шутку. Ты достаточно взрослый, чтобы понимать почему, так что должен внимательнее выбирать слова. Ступай к себе наверх, я загляну и к тебе тоже.

– Сэр. – Ив, явственно испуганный, поклонился и ушел с таким лицом, будто его ждало что-то пострашнее обычной порки.

В холле осталась одна Миетта – она замерла на одной ножке, сунув в рот указательный палец, во все глаза глядя на гостей. Мадам Шастен, все это время сжимавшая руку Джейн, наконец-то ослабила хватку.

– Бруно, мне кажется, что наши гости уже достаточно долго пробыли на ногах.

– Конечно! – Месье Шастен обернулся, широко разведя руки, и его лицо резко прояснилось. – Идемте, у нас имеется отменнейшее вино и пирожные! Или, может быть, вы устали и пожелаете отдохнуть до ужина?

Воспользовавшись предложенной возможностью, Джейн отпросилась отдохнуть. День, сказала она, был очень длинный и утомительный, и будет очень приятно немного перевести дух. На самом деле она по-прежнему не могла успокоиться после того, что увидела. Ее собственный отец никогда не бил ни ее, ни Мелоди, и уж точно не на глазах у посторонних. И ей никак не удавалось забыть ни выражения искреннего страха на лицах всех троих детей, ни того, как дрожала мадам Шастен.

Винсентов отвели вверх по лестнице в отведенные комнаты – весьма славно обставленные и начисто лишенные того беспорядочного нагромождения чар, что покрывали первый этаж. Комнат было две, гостиная и спальня, и в обеих окна были такими же большими, как во всем остальном доме.

Когда дверь наконец-то закрылась и супруги остались наедине, Джейн сняла боннет и облегченно вытянулась в кресле возле камина.

– Муза, с тобой все в порядке? – Винсент опустился рядом на одно колено, помогая ей снять сапожки.

– Чуть-чуть устала и совсем не чуть-чуть шокирована… Я понимаю, месье Шастен – твой друг, но, право слово, Винсент, я искренне шокирована тем, что увидела…

– Интерьерные чары в главном холле и впрямь то еще зрелище, – усмехнулся муж, отставляя правый сапожок поближе к огню и переключаясь на левый.

Джейн задумчиво уставилась на его макушку. Разве его не было в холле в тот момент, когда развернулась вся драма с игрушечным мечом? Да нет, нет же, он стоял прямо за спиной у месье Шастена. Тогда Джейн списала его сдержанность на хорошее воспитание, но ведь не мог же он вовсе ничего не заметить?

– Я имею в виду то, как он обращается со своими детьми.

Винсент, занятый развязыванием шнурков, поднял голову – на его лице плескалось искреннее удивление.

– А что, он как-то по-особому с ними обращается, на твой взгляд?

– Он с ними слишком суров. Совершенно не обязательно было лупить ребенка за такую маленькую оплошность, а мадам Шастен вцепилась мне в руку так, будто боялась, что он сделает что-то еще.

– А, – Винсент выпрямился, по-прежнему держа в руке сапожок, – вот оно что… Интересно, как меня самого характеризует тот факт, что я не обратил внимания… – Он перевернул обувь и провел пальцами по подошве, словно прикидывая толщину и размер. – Мой отец не стал бы так нежничать.

Джейн замерла, в очередной раз вспомнив, сколь мало знает о том, как ее супруг жил прежде чем отказаться от родового имени, – и тут же с горечью поняла, сколь многое выдала эта фраза.

– Но ведь подобные вещи не могут казаться тебе правильными. Отец должен быть источником утешения и объектом уважения.

Винсент поставил сапожок рядом с первым и с болезненной педантичностью принялся выравнивать их друг относительно друга.

– «Должен» и «является» далеко не всегда совпадают. Мой отец, безусловно, требовал уважения, и, если ему казалось, что мы недостаточно уважаем его, он… поправлял нас. Но, как я уже говорил, я не был таким уж хорошим мальчиком, так что можно не сомневаться, что он был прав в отношении меня. – Винсент приподнялся, и одно его колено громко хрустнуло. Он запустил пальцы в волосы и ерошил их до тех пор, пока они окончательно не встали торчком, а затем отошел прочь. – Кажется, только мои сестры могли бы сказать, что находили в общении с ним какое-то утешение, но к девочкам, как правило, и требования не такие строгие.

– Они не менее строгие, просто другие. – Джейн вспомнила все те часы, что провела, расхаживая из одного конца коридора в другой со стаканом воды в руке, стараясь выработать ту самую изящную и плавную походку, которой так стремилась добиться от нее матушка. Казалось бы, простая задача – пройти весь коридор, не пролив ни капли воды, но Джейн так ни разу и не смогла выполнить ее безукоризненно. А вот сестренка Мелоди была столь грациозна, что могла буквально скакать по коридору со стаканом. – И все-таки я не могу представить, чтобы мой отец обращался так с собственным сыном.

– Ну… – Винсент осекся и покачал головой. – Твой отец, конечно, образцовый человек, но я надеюсь, что его образцовость не испортит твоего мнения о Бруно. Памятуя о том, что рассказывали мои друзья о своем детстве, можно сказать, что Бруно – куда более типичный образчик отца.

Сердце Джейн заныло, но она не стала отступать:

– Не образчик и уж точно не образец для подражания. Ты… в смысле, когда у нас все-таки появятся дети…

– …я бы хотел равняться на твоего отца. – Винсент отдернул штору, чтобы впустить в комнату побольше света, но остался стоять спиной к жене. – Интересно… Бруно отправил студентов попрактиковаться в коллективном создании чар во дворе… или нет, кажется, я ошибся. Они практикуются перекидывать нити друг другу на высокой скорости. Получается отчасти игра, отчасти обучение.

Джейн позволила ему сменить тему, проглотив очередной вопрос, рвущийся с языка. В конце концов, у них впереди достаточно времени, чтобы прийти к согласию в спорных вопросах, тем более что ей отчаянно не хотелось заставлять его обсуждать темы, которые ему явно были неприятны. В то же время Джейн больше всего хотелось разузнать о его жизни все – в том числе и о детстве. И, встав с кресла, она подошла ближе, радуясь, что пол в комнате застелен толстыми коврами, так что разутые ноги не мерзнут.

Обхватив Винсента сзади за талию, Джейн прижалась к нему, как будто прося прощения за то, что заставила делиться болезненными воспоминаниями. Он накрыл ее руки своими, обрисовывая линии пальцев. Джейн повернула голову и прижалась к его спине щекой, слушая, как он дышит. И она бы не стала возражать, если бы сейчас весь остальной мир застыл или вовсе растворился.

Примечания