Елена Глинская. Власть и любовь

Москва, Кремль, 1526 год

Стонет Кремль, Русь в тоске,

Ленка Глинская в Москве!

А бояре, вот так диво,

На литовку смотрят криво.

Князь Василий с ней пропал,

Русь боярскую предал!

Москва замерла в ожидании грядущих перемен. Морозный воздух, пронизанный тревогой, застыл между древними стенами.

Звон колоколов, сорвавшийся с кремлевских маковок, разносился над городом, смешиваясь с гулким эхом шагов редких прохожих и далеким конским топотом. В узких переулках шепталась челядь, а из труб боярских усадеб поднимались к серому небу струйки дыма. За резными ставнями теремов скрывались тайны, и в их горницах, освещенных дрожащим пламенем свечей и отблесками раскаленных жаровен, велись жаркие споры о будущем земли русской.

И вдруг, подобно диковинной жар-птице, в чопорный мир боярских дум и монастырских обетов впорхнула Елена Глинская — дочь литовского воеводы.

Стройная, гибкая, с глазами цвета грозового неба, с легкой поступью и непокорным локоном, выбивающимся из-под расшитого жемчугом кокошника, она своей красотой и дерзкой улыбкой бросила вызов устоявшимся порядкам Московского великого княжества.

Конечно, появление Елены в русской столице никто из московской знати случайностью не счел. В воздухе давно витал запах политических интриг — тонкие нити тайных соглашений оплетали дворы, перекрестки и даже самые тихие моленные комнаты.

После неудачного мятежа 1508 года семья Глинских покинула Литву. В обозах — сундуки с фамильными реликвиями, в сердцах — упрямая надежда.

Михаил Глинский, дядя Елены, человек с цепким умом и бархатным голосом, ведал тонкости дворцовых игр. За закрытыми дверями, при свете дрожащих свечей, он вместе с родителями Елены обсуждал главный приз: брак племянницы с великим князем Василием III Ивановичем.

При московском дворе к этой идее отнеслись с холодным интересом, особенно после истории с Соломонией Сабуровой — первым браком князя, обернувшимся тихим позором и молчаливыми пересудами.

— Наследник… — шептали тогда бояре, перебирая четки. — Государству нужен наследник, а не монашеские слезы.

В этой дипломатической игре каждая сторона крутила свою нить. Глинские мечтали о влиянии: о местах у трона, о грамотах с красной печатью, о праве говорить последнее слово. Василий III искал не столько любовь, сколько юность, способную расцвести беременностью. Его взгляд на Елену становился все пристальнее, а решения — порывистее.

Так Елена оказалась в Москве — не случайно, не по воле ветра, а по расчету, выверенному до последнего штриха. Ее появление напоминало ход в шахматной партии: тихий, но необратимый. И пока бояре морщили носы, принюхиваясь к «литовскому духу», двор уже втягивался в новое будущее — с Еленой в центре, с ее улыбкой и несгибаемой волей за бархатными веками.

Боярские жены, забыв о повседневных делах, с нескрываемым интересом наблюдали за каждым ее шагом. В полутемных покоях, украшенных парчовыми занавесками и иконами в серебряных окладах, в тиши своих опочивален они шептались о будущем Руси, упоенно гадая на картах и в зеркалах.

Великий князь московский Василий III, доселе известный своей приверженностью традициям, вдруг преобразился, точно завороженный. Ради единственного взгляда, полного восхищения, ради мимолетной улыбки на спелых, сродни малине, устах Елены, он решился на поступки, повергшие в трепет всю Боярскую думу, — сбрил бороду! Лицо его, непривычно обнаженное, казалось юным и дерзким, а в глазах горел неведомый прежде огонь.

Боярство, как потревоженный камнем улей, загудело от возмущения. Князья Шуйские, Бельские, Воронцовы и прочие именитые сановники бросали на юную княжну-литовку угрюмые взгляды, полные неприязни, суеверного страха и затаенной зависти.

— Да что ж творится-то? — вполголоса ворчал старый князь Василий Шуйский, поглаживая свою окладистую бороду (проверил на всякий случай, что она еще на месте). — Государь-то наш, видать, умом тронулся, али молодильных яблок в Литве объелся?

— Тише, Василий Васильевич, тише, — шипел в ответ князь Семен Бельский, оглядываясь на темные углы, где могли притаиться царские уши. — Не к добру сии разговоры. Вон, судачат, она его приворожила.

— Приворожила? Да она, поди, и грамоте толком не обучена!

— А ему, похоже, и не надобно от нее грамоты той знания — абы личиком да станом полюбоваться…

— Видали, как она на богомолье ходила? — прошептала за их спиной княгиня Авдотья Шуйская и, надменно приподняв тонкие брови, нервно сжала в пальцах расшитый бисером платок. — В кружевах да бархате, аки на ярмарку нарядилась! Где ж такое видано, дабы русская княгиня так себя выставляла? Срамница!

Яркие наряды юной литовки — алые парчовые сарафаны с золотой вышивкой, жемчужные кокошники, переливы шелковых лент — резали глаз строгой московской знати, привыкшей к сдержанной роскоши парчи и соболей. В их глазах отражалось не только неодобрение, но и почти физическое отвращение к этой пестрой иноземной красоте: к дерзкому блеску ее украшений и легкости походки. Кто-то морщил нос, улавливая чужеземный аромат ее духов, кто-то перешептывался, кивая на слишком яркие цвета, словно на кричащую вывеску базарного торговца.

Но Елену не страшили ни их хмурые лица, ни ядовитые шепоты. Она улавливала их взгляды — колючие, настороженные, полные нескрываемой зависти — и лишь выше поднимала подбородок. В ее осанке просматривалась гордость и холодная уверенность человека, знающего цену своей красоте и своему положению. Она видела власть, неограниченную, абсолютную власть, которой обладал русский князь Василий. Власть, затмевавшую собой земные сокровища, и способную перекроить мир по ее желанию. Эту власть ощущали все: бояре, склонявшие головы в почтительных поклонах, слуги, замирающие при его появлении, даже ветер, казалось, затихал, когда он проходил по дворцовым галереям. Его шаги отдавались глухим эхом в каменных сводах, а взгляд, тяжелый и проницательный, заставлял даже самых дерзких опускать глаза.

На великокняжеской печати красовалась надпись, от которой замирало сердце любого подданного: «Великий князь Московский и Владимирский Василий III Иоаннович». Буквы, отлитые из темного воска, выглядели не обычным знаком власти, а скорее ее материальным воплощением, печатью судьбы. На обороте в качестве трофеев красовался список земель, трепетавших перед его волей: Владимирская, Московская, Новгородская, Псковская…

Каждая строка напоминала о бескрайних просторах, покоренных его именем. Елена провела пальцем по рельефным буквам, ощущая холодную твердость металла, и невольно усмехнулась при мысли, что прикасается к самой сути его могущества.

— Что скажешь, Елена Васильевна? — спросил великий князь после трапезы, подводя ее к окну, из которого открывался вид на Кремль.

В воздухе еще витал аромат жареного мяса и пряного меда, а за стеклом раскинулась зимняя панорама — белоснежные стены, золотые главы соборов, дымка из труб, тянущаяся к серому небу. Морозный воздух пробирался сквозь щели в раме, оставляя на стекле причудливые узоры, а где-то вдали, за крепостными стенами, слышался перезвон бубенцов проезжающих саней.

— По нраву ли тебе мое скромное хозяйство?

Юная княжна обвела веселым взглядом башни и соборы, утопающие в снегу. Ее глаза блестели — то ли от морозного солнца, то ли от внутреннего огня, разгоравшегося при мысли о грядущем. В этом взгляде светилось не радость, а предвкушение — она уже видела себя хозяйкой этих стен, владычицей этих земель.

— Не скромное, государь, — диво дивное; вижу, что тебе под силу им заправлять.

Василий самодовольно усмехнулся:

— Править людьми — как зверей диких приручать. Надобно их в страхе держать, да изредка куски лакомые бросать. А иначе загрызут, косточки не оставят. — Говорил он спокойно, голос звучал ровно, почти монотонно, но в глазах светилась холодная решимость. Многолетний опыт правления сделал его взгляд проницательным. В складке губ и жесткой линии подбородка выдавалась непреклонность человека, привыкшего к безоговорочному подчинению.

— Стало быть, усмиришь любого зверя? — она взглянула на него и, незаметно от придворной свиты, вложила свой тонкий пальчик в его горячую ладонь.

Великий князь утонул в пучине ее глаз. В них отражался весь Кремль — золотые купола, заснеженные крыши, серое зимнее небо — и в то же время что-то большее, неизмеримо глубокое, что заставляло его сердце биться чаще.

В этот миг весь мир сузился до двух точек — ее взгляда, полного невысказанной тайны, и его дыхания, участившегося от неведомого прежде волнения.

Вокруг продолжали шептаться бояре, скрипеть двери, стучать сапоги стражи — но для них двоих время остановилось, превратившись в тягучую, сладкую вечность.

***

Морозным днем 21 января 1526 года Москва ликовала, приветствуя новую великую княгиню. В ледяном воздухе витали клубы пара от разогретого дыхания толпы, а солнце, едва пробиваясь сквозь серо-свинцовые тучи, бросало бледные блики на заснеженные кровли. Скрипел под ногами утрамбованный снег, а где-то вдали, за крепостными стенами, слышался перезвон бубенцов проезжающих саней.

Колокола звонили, наполняя пространство густым, вибрирующим звоном, от которого замирало сердце. Пушки гремели, и толпы кучковались вокруг Кремля и по берегам Москвы-реки, чтобы увидеть юную избранницу государя. Никто наверняка не знал, сколько ей лет — может, шестнадцать или меньше, — но это никого не волновало.

Люди жадно вглядывались в процессию, шептались, перекидывались догадками, а дети забирались на сугробы, чтобы хоть мельком разглядеть ту, о которой уже ходили легенды. Кто-то уверял, что она владеет тайными знаниями, другие шептали о ее несравненной красоте, третьи — о ее непокорном нраве.

Навстречу Елене Глинской вышла вся блистательная свита Василия III — гордые и надменные отпрыски именитых княжеских родов. Их парчовые кафтаны, отороченные соболем, сверкали на морозе, а на перстах переливались тяжелые перстни с самоцветами. В воздухе пахло воском, ладаном и едва уловимой ноткой зимнего можжевельника — то ли от еловых ветвей, украшавших ворота, то ли от дорогих меховых накидок. Но взгляд Елены, словно притянутый магнитом, остановился на Иване Телепневе-Оболенском.

Высокий и статный, с тонкими чертами лица и пронзительным взглядом голубых, как топазы, глаз, он стоял один с непокрытой головой, и ветер развевал его густые светло-русые волосы. В его осанке просматривалась не обычная выправка воина, а внутренняя уверенность, будто он знал нечто, недоступное остальным. В нем чувствовалась внутренняя сила, скрытая под маской учтивости и благородства. Его глаза, холодные и ясные, на миг задержались на Елене, и в этом взгляде мелькнуло нечто неуловимое — не дерзкое, но вызывающее, похожее на вызов, брошенный самой судьбе.

Елена уловила легкую полуулыбку, тронувшую его губы, — мимолетную, почти незаметную, но от этого еще более волнующую.

Их взгляды встретились, и невидимая, но ощутимая волна томительного напряжения пробежала между ними. Воздух сгустился, звуки отдалились, а в ушах зазвучал тихий, почти неслышный звон — предвестие чего-то неизбежного.

Эта волна стала предвестницей бури, которая вскоре разразится в сердце юной княжны и всколыхнет весь московский двор. На мгновение время остановилось. Остались только их взгляды, безмолвный диалог и учащенное биение сердец.

— Кто сие? — спросила Елена у стоявшей рядом боярыни Агриппины, стараясь сохранить невозмутимый вид. Ее голос прозвучал ровно, но пальцы невольно сжали край расшитого пояса. Она почувствовала, как по спине пробежал легкий холодок, несмотря на теплую шубу и меховую накидку.

— Мой молочный брат — Иван Федорович Телепнев-Оболенский, — слегка покраснев, ответила боярыня Агриппина Челяднина. — Он, княжна, славный и чтимый боярин при дворе.

Елена кивнула, делая вид, что удовлетворена ответом. Но в ее сердце уже зародилось предчувствие, что этот человек сыграет в ее судьбе не последнюю роль.

В груди шевельнулось странное чувство — не страх, не восторг, а что-то среднее, будто она стояла на краю пропасти, откуда открывался вид на неведомую, но манящую землю. И в этом видении уже проступали очертания грядущих событий — опасных, волнующих и необратимых.

А жизнь тем временем текла своим чередом, не обращая внимания ни на людские драмы, ни на политические катаклизмы. Дни сменялись днями, снег покрывал московские улицы, а потом таял, оставляя после себя грязные ручьи и промозглый запах весны; лето пылало жаром, а осень осыпала город золотым листопадом — время шло, равнодушное к человеческим страстям и расчетам.

Где-то там, в сырых казематах московского Кремля, влачил свои дни Михаил Львович Глинский, дядя Елены, расплачиваясь за ошибки прошлого. В каменных стенах, пропитанных сыростью и отчаянием, часы тянулись бесконечно; тусклый свет свечи дрожал на холодных камнях, а шаги стражи эхом отдавались в узких коридорах.

Митрополит московский Даниил уговорил Василия III сделать красивый политический жест, который мог бы укрепить его авторитет среди иностранных держав, — проявить милосердие к изменнику. Суровое сердце государя смягчилось, и он согласился на снисхождение. Хотя великий князь и не смог полностью простить Михаила Глинского за попытку предать его доверие и вернуться на службу к польскому королю Сигизмунду, он все же оставил его в живых под неусыпным надзором стражи. В глазах Василия сверкнула не милость, а расчет: помилование должно стать знаком его силы, а не слабости.

После свадьбы Елены и Василия минул год, наполненный придворными церемониями и приемами иностранных послов. За пышными застольями, блеском парчи и золота, за учтивыми речами и поклонами скрывалась напряженная борьба интересов. Все — взгляд, слово, движение — имело свой смысл.

Елена, снедаемая тягостными мыслями о заточенном родственнике и руководимая родственной заботой, решилась на отчаянный шаг — вымолить у мужа свободу для дяди.

— Василий, свет очей моих, пощади дядюшку Михаила Львовича, — просила она, искусно изображая любящую жену. Ее глаза, полные слез, смотрели с неподдельной мольбой, а пальцы слегка дрожали, сжимая край расшитого рукава. — Пусть он и оступился, но ведь кровь-то наша, родной он теперь нам человек. Молю, пощади!

Василий, несмотря на свой суровый нрав, унаследованный от матери Софьи Палеолог, не смог отказать горячо любимой супруге. В его взгляде мелькнуло колебание — то ли от нежности к жене, то ли от осознания политической выгоды этого шага.

— Быть по сему, — произнес он наконец, — но цена за его свободу будет высока.

Для освобождения Михаила Глинского потребовалось поручительство трех знатнейших русских бояр и огромный залог — пятнадцать тысяч рублей, достаточный для снаряжения целого войска. Кроме того, сорок семь виднейших бояр дали «двойную поруку», обязуясь в случае побега Михаила Глинского выплатить еще пять тысяч рублей в казну Московского княжества. Сумма, оглашенная при дворе, вызвала сдержанное перешептывание: одни мысленно подсчитывали убытки, другие гадали, кому придется раскошелиться.

Представители знатных боярских родов Шуйских и Бельских согласились участвовать в «двойной поруке» под сильным давлением лично Василия III. Их лица оставались бесстрастными, но в глазах затаилась скрытая досада — они понимали, что стали пешками в большой игре.

— Что ж, — вздыхали бояре, — за родню приходится в поруку идти. Бог с ними, с этими деньжищами, лишь бы потом сие безумство не обернулось для нас бедой. Кто-то нервно теребил перстень, кто-то украдкой бросал взгляды на двери, уже предчувствуя грядущие хлопоты.

Так Михаил Львович, некогда опальный князь, вновь обрел свободу благодаря заботам своей племянницы. В день освобождения он вышел из кремлевских ворот, щурясь от яркого солнца, — так делают, когда впервые видят свет после долгой тьмы.

Никто в то время еще не догадывался, что судьба не единожды сведет всех этих людей, за него поручившихся, и что история Глинского при дворе Московского великокняжества только начиналась.

В воздухе витало предчувствие перемен: новых интриг, столкновений, решений, способных изменить ход истории.

***

Елена сопровождала мужа в его бесконечных поездках по державе, но ее сердце оставалось равнодушным к государю. Дороги, занесенные снегом или размытые осенними дождями, монастыри с темными сводами и резными иконами, боярские усадьбы с тяжелыми дубовыми дверями — все это проплывало мимо, не задевая ее души.

«Как пустынные пейзажи за окном кареты, — думала она, — так и эти земли кажутся мне жизни лишенными. Ни красота лесов, ни величие храмов не трогают моего сердца».

«Все эти земли, богатства, власть — все это пустое, просто прах, — размышляла Елена, глядя на Василия. — Что толку от трона, если нет любви!»

В его глазах она видела лишь холодную расчетливость правителя, в его прикосновениях — формальную нежность, положенную по статусу.

Иногда по ночам, лежа рядом с супругом, она прислушивалась к тишине и вспоминала голос Ивана — теплый, волнующий, полный невысказанных обещаний.

При одном взгляде на князя Телепнева-Оболенского ее охватывало неудержимое, греховное желание. В глазах молодого воеводы она видела отблеск свободы, страсти и понимания — все то, что вызывало в ней бурю эмоций. Ее пульс учащался, ладони становились влажными, а в груди разрасталось странное тепло, от которого кружилась голова. От одного его взгляда внутри нее разгорался огонь — то ли стыда, то ли восторга, то ли отчаянной надежды.

Однажды на веселом пиру по случаю празднования первых именин княжича Иоанна боярин-красавец, блистая парчовыми одеждами, изловчился незаметно приблизиться к великой княгине и, пожирая ее топазовыми глазами, признался:

— В мире сем я не встречал никого красивее тебя.

Его голос, тихий и проникновенный, пробивался сквозь гул застолья шепотом ветра в листве. В этот миг ей показалось, что весь зал исчез — остались только его глаза, полные восхищения, и ее собственное учащенное дыхание.

— А ты, Иван Федорович, дерзок и смел! — ответила она, сохраняя невозмутимый вид, хотя внутри нее все вспыхнуло, отразившись на лице ярким румянцем. — Совсем как сокол, что на дичь бросается…

— Не сокол я, Елена Васильевна, а простой служивый человек, коему покоя нет ни денно, ни нощно с той поры, как ты во двор наш явилась.

В его взгляде блеснула не лесть, а искренняя, почти отчаянная страсть, от которой у нее перехватывало дыхание. Она уловила в его словах ноту боли — он сам страдал от этой запретной любви, но не мог ее отринуть.

— Поосторожнее, князь любезный, с глаголом сим страстным: услышит кто — беды не миновать ни тебе, ни мне, — прошептала великая княгиня, поспешно отходя.

Ее сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук слышал весь зал. Она ощущала на себе десятки взглядов — любопытных, настороженных, завистливых, — но не могла отвести глаз от Ивана. Прежде чем скрыться, княгиня бросила на него взгляд, в котором он прочитал обещание. В этом немом послании отразились и тревога, и решимость, и та самая запретная нежность, которую она не смела выразить словами.

Михаил Глинский, не упустивший ни одной детали этой встречи, удовлетворенно покачал головой. На сумрачном лице мелькнула хитрая усмешка, а пальцы, украшенные тяжелыми перстнями, слегка постукивали по краю стола, отсчитывая шаги грядущих событий. В дворцовых стенах даже малейшая искра может вызвать пожар, и теперь он готов использовать этот огонь в своих целях.

***

Августовское солнце 1530 года сошло с ума, раскаляя добела древние стены Кремля. От густого зноя плавился воск на иконах и тускнело золото на окладах; даже птицы, обычно щебечущие в кронах лип, примолкли, укрывшись в тени.

Двадцать пятого августа тишину кремлевских покоев пронзил крик, возвестивший о начале новой жизни — о рождении Иоанна, наследника великокняжеского престола.

В палатах, украшенных золотом и бархатом, ликовали и праздновали без устали. Звучали звонкие тосты, гремели гусли и свирели, а в огромных чанах кипели ароматные меды и сбитни; слуги сновали между столами, разнося жареных лебедей, пироги с рыбой и дичью, заморские сладости.

Государь Василий, обычно суровый и властный, в этот день преобразился. Глаза его горели радостью, а из уст лились слова благодарности, обращенные к небесам. В знак признательности жене он сменил традиционное московское одеяние на польский кунтуш. Движения его стали легче, а улыбка — шире; казалось, сама тяжесть державы на миг отступила, оставив место лишь отцовской гордости.

Пиры гремели на весь Кремль, вино лилось рекой, а золото сыпалось из царской казны на головы подданных, точно из рога изобилия. Все радовались, прославляя долгожданного наследника, продолжателя рода Рюриковичей. С его рождением угроза династического кризиса миновала, а будущее Руси обрело плоть и кровь — в крохотном младенце с пунцовыми щечками и сжатыми в кулачки ручками.

В тени всеобщего веселья, подобно луне, скрытой за ослепительным солнцем, таилась другая правда. Молодая княгиня Елена, утомленная бременем родов, взирала на бушующий вокруг праздник с отрешенным спокойствием. На ее бледном лице теплилась легкая улыбка, почти невесомая — отражение былой жизнерадостности, но в глазах, обрамленных темными кругами усталости, сквозила не радость, а глубокая, невысказанная грусть. Ее пальцы, все еще дрожащие после долгих часов родовых мук, невольно тянулись к груди, где билось сердце, переполненное не ликованием, а тревожными вопросами.

Елена, погруженная в глубокие раздумья, ощущала себя сосудом, исполнившим свое предназначение. Она растворилась в тени своего сына, став лишь фоном для его величия. В душе, где еще недавно расцветали надежды и мечты, теперь царила безмолвная пустота.

Она подарила Руси Иоанна, а что Русь подарит ей взамен?

Признание?

Уважение?

Или бремя ответственности, которое вскоре ляжет на ее хрупкие плечи?

В тишине покоев ей слышался шепот придворных — то ли хвалебный, то ли ядовитый; она знала, что за их поклоном скрывается расчет, а за улыбкой — зависть.

В безмолвной ночной тишине, когда Кремль спал глубоким сном, великая княгиня, склонившись над колыбелью своего первенца, смотрела на него с неизъяснимой грустью. Маленький княжич Иоанн дышал ровно и спокойно, не ведая о той бездонной пропасти, что лежала между ним и его отцом, великим князем.

Любовь Василия к наследнику напоминала тусклое пламя свечи, едва мерцающей в ночной мгле. Сердце ее разрывалось между долгом и чувством: перед ней лежал сын, а в мыслях — образ другого мужчины, чьи глаза горели не холодным пламенем власти, а живым огнем страсти.

Ее сердце, полное материнской любви, трепетало при взгляде на ребенка, в котором она видела черты не своего венчанного супруга, а того, кто по-настоящему владел ее сердцем — верного князя Телепнева-Оболенского. Княгиня знала то, что скрывалось от других: хотя великий князь Василий и считался отцом ребенка, природа не наградила его даром продолжения рода.

Эта тайна давила на ее грудь тяжелым грузом; глядя на младенца, она мысленно молилась, чтобы никто и никогда не раскрыл правду. В своих молитвах молодая мать просила защитить своего малыша и сохранить великую тайну, способную разрушить ее жизнь и судьбу всего Московского княжества.

Елена помнила трагическую судьбу первой жены великого князя. Соломонию Сабурову вынудили принять монашеский обет и отправили в отдаленный монастырь. Это сделали, чтобы скрыть от Василия III правду — он так и не узнал о своем недуге.

Образ Соломонии — бледной, молчаливой, с потухшим взглядом — возникал перед ее глазами всякий раз, когда она слышала шаги стражников у дверей своих покоев. Мысль о разоблачении наполняла великую княгиню страхом, и сердце ее сжималось от тревоги за сына и любви к его истинному отцу. Холод пробирал ее до костей, хотя в печи жарко пылали дрова.

В такие мгновения ей казалось, что мир висит на тонкой нити, готовой оборваться от малейшего дуновения.

В последнее воскресенье октября 1532 года Елена Глинская подарила великому князю еще одного сына — Юрия.

Несказанную радость Василия III омрачило не столько известие о том, что ребенок родился глухонемым, сколько глаза младенца — небесного цвета, каким не обладал ни он, ни его супруга. В этих глазах, чистых и бездонных, сравнимых разве что с утренним небом над Москвой, скрывалась тайна, от которой у Василия похолодело в груди.

— Что за диво дивное? — пробормотал Василий, хмуря брови. — Не видано, не слыхано, чтоб кто-то из наших кровей такие очи имел. Не к добру это…

Бурю предотвратила придворная повивальная бабка: она убедила государя, что многие дети рождаются с другим цветом глаз, но со временем он меняется.