Мой брат, мой враг

– Не хочу.

– Ставить нечего?

Захар молчит.

– В долг могу.

– Какой долг? Я выхожу скоро.

– Так и я, забыл, что ли? В один день же! На свободе и поквитаемся.

– Не, у меня и там ничего нет, а в шестерки к тебе не пойду.

Да, каждый уже о воле думает. Захар, похоже, и вправду завязать решил, засохнуть. Его дело. Хотя вором-то он никогда и не был.

– Я у тебя снимок хороший видел, прекрасная курочка. Кто такая?

– А, Натка! Красивая, да. Сеструха моя двоюродная. В университете учится. А чего тебе? – подозрительно спросил он.

– А ничего, это я так. Садись, кинем пару раз.

– Говорю же, не играю. Я и так тебе уже все отдал.

– Так попробуй отыграться. Это же как рулетка: все выпасть может.

Лукаш потряс в ладонях кости, бросил их, огорченно сказал:

– Ну вот, не подфартило. Одиннадцать очков. Сейчас ты меня сделаешь.

Захар нерешительно уставился на кости, и Лукаш, усмехнувшись, подвинул их поближе к нему:

– Сделаешь меня. Как, говоришь, ее зовут?

– Натка. Наташа. А на что играем?

– А на нее и сыграем.

Скрипач дернулся, будто его током стукнуло:

– Ты что, спятил?

Лукаш засмеялся:

– Чего, думаешь, я ее прирезать хочу, что ли? Познакомишь, рекомендуешь – и все. А дальше – как сложится. Да и потом, у меня всего одиннадцать очков. Ты меньше и не набирал никогда. Выигрываешь – костюм тебе покупаю. Как только за ворота зоны выходим – сразу в магазин идем. Деньги у меня будут, ты же знаешь, мне почти все должны. Ну? Ничем ведь не рискуешь!

Костюм для Скрипача был мечтой жизни, и это знали все. Не носил он еще костюмов, так получилось. Потому и уворовал колхозный комбикорм, чтоб продать и приодеться. Застукали. Не посадили бы, если б в первый раз с ним такое случилось. Предупреждали уже…

– Так я тебе тоже должен, – неуверенно сказал Скрипач.

Лукаш махнул рукой:

– А, копейки! Спишу долг, если выиграешь. И еще костюм куплю, гадом буду! Ладно, бросай, не тяни! Чувствую, раскошелюсь из-за тебя.

Захар наконец решился, быстро схватил кости, словно их отнять кто у него хотел, яростно затряс, тут же бросил…

– Десять, – сказал Лукаш вроде бы огорченно. – Не повезло тебе, парень. Что ж, и такое бывает. Главное, ведь не проиграл ничего, да? Дай-ка мне снимок этой девочки-то.

Скрипач вздохнул, достал фотографию, протянул ее Лукашу. Тот блаженно заулыбался:

– Ишь ты, какая! Груди хорошие. Целовать их буду. Ты у кровати со свечой станешь, а я ее…

– Чего? – У Захара желваки заходили на крупном некрасивом лице, он сжал огромные свои кулаки.

– Да ничего. Мы как договаривались? Что ты ее рекомендуешь, правильно? А вот кто как это слово понимает, об этом можно и поговорить. Если ты мне пиво какое-нибудь рекомендуешь, то я его как минимум попробовать должен, так?

У Захара и мысли работали туго, и слова рождались медленно, поэтому он только и сказал:

– Я прибью тебя, понял?

Лукаш выглядел по сравнению с Захаром мальчишкой. Невысокого роста, худощавый, да еще с бледной нежной кожей, не поддающейся загару. Даже лагерная жизнь не огрубила ее. Чужой силы на себе Лукаш не испытывал, умел ладить со всеми, но при этом перед авторитетами лишний раз не кланялся, держал свою марку, и его в общем-то уважали.

– Понял, Скрипач, понял! Отложим наш разговор до лучших времен. А сейчас давай еще по разу кости кинем. На то, кто кого угощать будет, когда выйдем отсюда. Ты опять ничем не рискуешь: все равно ведь по такому случаю стол накрывать надо. Я, если ты не против, сразу к тебе в гости махну, поскольку мне все равно подаваться некуда. Сядем мы с тобой в саду, под яблоней, возьмем банку самогонки, нарежем огурцов с помидорами, маслицем их заправим… Масло на воле, правда, говорят, дефицит, по талонам, но я его люблю, и потому достану.

Захар смягчился, мечтательно погладил короткий белесый чубчик:

– Мать с маслобойни принесет, у нее там знакомая работает.

– Вот и ладненько. Но сеструху-то пригласишь свободу нашу обмыть?

– Я ж тебе говорю: она студентка, в Ростове учится, на экономическом.

Дойник сидел, откинувшись на спинку стула, вытянув ноги, курил сигару, и пепел падал прямо на светлый полированный стол. Несмотря на жару, одет он был в темный костюм, и огромный, безобразно повязанный узел яркого галстука плотно стягивал у основания его длинную шею.

Казалось, что Чеха он слушал вполуха, невнимательно, и больше был занят созерцанием новых обоев, лишь вчера украсивших его офис. В кабинете еще стоял запах извести и краски.

Чех наконец закончил говорить и неуютно поежился, предчувствуя, какую реакцию вызовут сейчас его слова. И он не ошибся.

– Засранцы! Думаете, это вы для меня денег не привезли? Нет, это вы их для себя не привезли! И раз не хотите зарабатывать…

Чех осмелился перебить шефа:

– Почему не хотим? Но я еще раз говорю, Пал Палыч: их было десятка полтора. Нас там прибить запросто могли. А Толяну морду начистили.

– …Если боитесь зарабатывать, – несколько изменил свою же фразу Дойник и опять стряхнул пепел на стол, – то зачем вы мне нужны? Мне что, кормить, кроме вас, некого?

– Мы не боимся, Пал Палыч. Но вы сто раз предупреждали, что не надо самодеятельности, вот потому я и пришел все доложить и посоветоваться, что делать дальше.

– Посове-етоваться! – сказал врастяжку Дойник, выпрямился наконец на стуле, бросил докуренную до пальцев сигару в мусорную корзину и положил руки на стол. – Ну, слушаю я твои советы. Выкладывай, что предлагаешь.

Чех дернул плечами:

– Что скажете, то и сделаем. Я соберу своих, умоем мы этого Бильбао.

Дойник скривился:

– Их десятка два, вас с полсотни… Ты знаешь, какой потом разбор полетов будет? Шум на всю страну, ментов пришлют на каждого брата по десятку, копать станут. А нам светиться пока не надо, Чех.

Чех тут же согласился:

– Не надо, конечно. Тем более у самого Бильбао дядя милиционер. Капитан.

Дойник бросил на парня удивленный взгляд:

– И ты, засранец, предлагал тут драку устроить? Знал, что у этого типа выходы на ментуру, – и предлагал?

– Я ничего не предлагал, я пришел рассказать все, как было. Я пробовал с ним договориться, на свой страх и риск, между прочим. Сказал, оставь себе пятьдесят процентов, и разойдемся. Он не захотел и этого.

– Щедр ты чужие деньги разбазаривать. – Дойник встал, подошел к окну, тронул пальцем свежие пятна краски на стекле. – А что за капитан? Откуда? Я в районе вроде всех знаю.

– Да оттуда же, откуда и Бильбао.

– Что за кликуха такая чудная?

– Не знаю. Его фамилия Калганов, зовут Сергей. А дядя – Рыков. Ну, который в милиции работает.

– Рыков? – Дойник прищурился, потер висок. – Помню такого. Я его еще старшим лейтенантом знал. Заезжали как-то к нему вопросы решать…

Павел Павлович Дойник сам никаких вопросов, конечно, не решал. Был он водителем второго секретаря райкома партии Старикова, ведавшего вопросами сельского хозяйства и промышленности. Долго, почти восемь лет возил его по району, вот волей-неволей все и всех изучил. Секретаря этого полгода назад турнули с должности, без лишнего шума спровадили на пенсию, хотя шум и мог подняться. Не так, как надо, распределил он легковые машины, пришедшие на район. А одну вообще замылил, продал на сторону. И с квартирами накладка вышла: дал, кому не полагалось. В другое время все сошло бы, как раньше и сходило, да пришел новый первый секретарь и стал шашкой махать, про перестройку говорить, старые кадры разгонять, чтоб, значит, своих в аппарат пристроить. Все же ясно, чего там…

Дойника, правда, никто не гнал, может, он и остался бы в райкомовском гараже, да Стариков на своих проводах по душам с ним поговорил. Чует, сказал, Паша, мое сердце, что великий бардак в стране начинается и что надо каждому за себя сейчас думать. У меня, сказал он дальше, Паша, есть для этого голова, связи остались, но самому высовываться нельзя. Потому, если хочешь, предлагаю тебе возглавить фирму по вопросам недвижимости, хватка у тебя есть, в этом я убедился, с первоначальным капиталом помогу, все затраты мои, но потом, будь добр, о процентах не забывай.

Как Стариков планировал, все пока так и получается. Работа кормит, и бывшему шефу Дойник исправно платит, потому как, во-первых, надо быть порядочным, а во-вторых, признаться, без звонков да советов старого райкомовца самому не раскрутиться. Но уже заработала машина, уже отлаживается механизм…

Рынок – это уже придумано без участия Старикова. Это вроде как подработка, но очень хорошая подработка. Жалко такие деньги терять. Причем пацану отдавать. Может, правда, и не пацану, может, этот самый Бильбао от того же дядиного имени, по его указке так наглеет, что своим городком не ограничивается, тут территорию столбит. И ведь умно все сделал, если верить Чеху.

Дойник взглянул на стол, где стояла коробка с сигарами, опять поморщился. Гадость, трудно к такому дыму привыкать, однако надо. Как к костюму и галстуку в жару. Стариков посоветовал: создавай имидж, делай так, чтоб от тебя не бензином и потом, а дорогим одеколоном веяло. Чтоб клиент по тебе судил о конторе. Этот урок старого партийца бывший шофер принял близко к сердцу, потому как он понравился. Поработал Дойник с высокопоставленными, может о них судить: не умнее они и не святее всех других, но вот могли же себя преподносить!.. Увидишь их, отутюженных, лоснящихся, и поневоле поклон бьешь. Теперь надо, чтоб все вокруг быстрее забыли, что был Дойник простым шоферюгой, что только и умел – коробки за шефом таскать. Теперь у него самого есть мальчики на побегушках, и решения он принимать научился вовсе даже не глупые. Варит, значит, голова.

С Бильбао тоже нельзя фраернуться. Пацан этот, видно, наглый, но смелый. Чех тоже не дурак, но проиграл ведь пришлому, плакаться прибежал и предлагает сейчас ерунду. Масштабную драку устраивать – последнее дело. Другой есть ход. Хороший ход.

Дойник заулыбался, хлопнул в ладоши, вынул из кармана помятую пачку «Нашей марки», закурил не для имиджа, а для души, – при Чехе так можно себя вести. Чех – пустое место.

– Так какие приказания будут, Пал Палыч? Что с Бильбао делать? Я сегодня сам на рынок ездил – его пацаны там дежурят.

Дойник глубоко затянулся, закрыл глаза. Сказал, не разлепляя их:

– Буду думать. А ты иди пока домой. Не нужен ты мне пока.

Чех вышел.

А может, и совсем не нужен, подумал Дойник, услышав звук захлопывающегося замка. Бильбао победил? Отлично! Вот победителя и надо к себе приближать с уже готовой бригадой. Им работы тут хватит. Пусть, кроме рынка, частный извоз под контроль возьмут, торговые палатки. Торгаши сами плачутся, что им охрана нужна, а доморощенным таксистам организации дела в их предпринимательстве не хватает, мешают друг другу. Дойник знает, как им помочь, но пусть платят. Не ему лично: Стариков прав, светиться не надо. Черт-те как все еще повернется, потому на себя сейчас можно брать только деньги, а дел пусть не будет видно.

Коленька сидит слишком близко к воде, мелкие брызги от волн долетают до него и окропляют страницы книги. Надо бы, конечно, отойти подальше, но к этому отшлифованному, удобному, как кресло, камню он привык за многие годы. На нем Коленька еще сказки читал. А любимый камень Сереги Калганова – рядом. Он почти не зовет друга по кличке, хотя кличка, конечно, красивая – Бильбао.

Тельняшка и джинсы Сереги лежат на черном валуне, сам же он заплыл метров на двести и качается на волнах. Коленька тоже плавает неплохо, но волны такие прут, что лучше все-таки сидеть на берегу, листать Монтеня. Вот у кого голова мыслителя была! А жил ведь в какие времена? Даже не верится: еще тогда, когда Иван Грозный с опричниками головы казненных на колья насаживал…

Отдыхающих сегодня нет, и потому слух улавливает чьи-то шаги за спиной. Коленька недовольно отрывается от Монтеня, но тут же успокаивается: нет, никто ему мешать не собирается. Высокая девочка идет вдоль моря, гордо держит головку, то ли делает вид, то ли действительно не замечает ничего вокруг. На этот раз можно даже ей не кивать, все равно не будет никакой реакции. Как и тогда, в вечер дальнего заплыва Сереги.

И все же он кивнул ей.

Она, как ни странно, остановилась, поправила взлохмаченные на ветру волосы:

– Откуда я тебя знаю?

– На Пушкинской встречались, в библиотеке.

– Ты тоже в Ростове учишься?

Коленька кивнул.

– А здесь как оказался?

– Живу здесь. С родителями.

– Ясно.

Она больше ничего не сказала и пошла дальше. Легкий халатик почти не скрывал ее тела. Длиннющие ноги, высокая грудь, тонкая талия. Фигура модели.

Коленька опять уставился в книгу, но тут же услышал:

– Эй! – Она теперь улыбалась, чуть наклонив голову. – Ты тут первый, кто не пристает.

– И какой вопрос я должен задать в связи с этим?

Девочка засмеялась:

– Я никаких вопросов и не жду. Просто рада, что наконец-то встретила нормального человека. Тебя Коленька зовут, да?

– Правильно.

– А почему в ласкательной форме?

– Я у родителей единственный и поздний. Родился слабым, не думали, что выживу. Вот они и носились со мной, пока усы расти не начали. Вслед за ними – учителя такое имя приклеили. Потом – все остальные.

– А меня Наташа зовут. Я у тети в Ракитном отдыхаю, это пятнадцать километров отсюда. Ты в Ростов когда возвращаешься?

– Билет на четверг.

– А я уже послезавтра. До встречи на Дону. – Она посмотрела при этом на море и добавила:

– Твой дружок ненормальный возвращается, и что-то у меня нет особого желания общаться с ним.

Коленька ничего не ответил, только усмехнулся. Он вообще не любил много говорить.

А Бильбао через пять минут уже лежал у своего камня на колкой отмирающей траве, и порывистый прохладный ветер сдувал воду с его широкой спины.

– Выпить для сугрева не хочешь? – спросил Коленька.

– Попозже. Пойдем ко мне, соберем орду, погудим. Жаль, пляж пустой, а то бы девок новых нашли.

Коленька хитро прищурился на неласковое сегодня солнце:

– Сезон заканчивается, новых уже не будет, а старых ты всех перепробовал.

– Только по желанию заказчиков, – сказал он. – К обоюдному удовольствию сторон. Причем ни одну не упрашивал. Женщина, Коленька, – это такое славное существо… Если ты когда-нибудь от любой из них услышишь, что она ненавидит мужчин и что никогда никому ни за что не даст, ты обрати внимание при этом на силу ее голоса. Чем громче она говорит, тем быстрее полезет к тебе в кровать.

– А чем тише?

– Ну, тише. Если очень тихо, то она и сама себя не слышит, уже в экстазе, значит. И мы, и они природой созданы для этого, Коленька, потому я не встречал еще… О, спокойно! Видишь, кто-то топает. Смотри, что сейчас будет и насколько я прав.

Это возвращалась с прогулки девушка в легком халате, Наташа. Ветер теперь дул ей в спину, пышные белые волосы закрыли лицо.

– Не надо, – попросил Коленька.

– Да брось!

Бильбао ящерицей проскользил метра на два вверх, замер рядом с вытоптанной на сухой земле тропкой, уткнувшись лбом в куст полыни. Сделал вид, что спит.

Наташа, на этот раз словно и не замечая Коленьки, молча прошла мимо, поравнялась с лежавшим Бильбао, и тот, выкинув руку, схватил ее за ногу, сказал, не поднимая головы:

– Миледи, сегодня я даю бал в честь самого себя и моего друга, будет водка и разврат, и я прошу вас…

Видно, он ожидал хоть какой-то реакции на свои слова, не дождался, открыл глаза, отпустил ее ногу и поднялся. И стал перед ней истуканом, так же, как стоял несколько дней назад в кабинке для раздевания.

Девочка посмотрела через плечо на Коленьку:

– Надо быть разборчивее в друзьях.

Потом брезгливым взглядом окинула Бильбао, отступала на шаг и пошла не оглядываясь по тропке в сторону, где городская дорога растворилась в песке пляжа.

Коленька продолжал читать, делая вид, что ничего не видел, Бильбао подхватил с земли одежду, стал молча одеваться. Потом полез в темную холщовую сумку, вытащил оттуда бутылку с мутноватым самогоном, сделал прямо из горлышка несколько глотков, протянул ее Коленьке, захрустел огурцом. Пока Коленька выпивал и закусывал, он пошел к морю, стал там, где сыпались на землю брызги волн, разбивавшиеся о каменные валуны. Бильбао брызг, кажется, не замечал. Он смотрел вслед уходящей блондинке.

На краю улицы показалась машина, затормозила у песка. Черная иномарка. Таких в городке нет ни у кого. Дружок, наверное, приехал ее встречать, подумал Бильбао, но девочка прошла мимо, а водитель вышел из машины, видно, о чем-то спросил ее, потом потопал напрямую в их сторону.

– Гости, – сказал Коленька. – Бутылку, думаю, можно не убирать. Не знаешь, кто это, Серега?

Бильбао промолчал.

Человек, шедший сейчас к ним, был ему незнаком. Темный дорогой костюм мешковато висел на нем, брюки снизу собрали всю пыль с полыни. Бильбао повернулся к нему спиной, глядя на разбушевавшееся море.

– Привет, орлы! – сказал незнакомец. – Кто из вас будет Бильбао?

Бильбао не отрывал взгляда от огромных серых волн.

– Его зовут Сергеем, – негромко сказал Коленька. – Бильбао – это позывной, для своих.

– Кличка, – натянуто улыбнулся незнакомец и уселся на один из валунов, серых от пыли.

– Кличка у собак бывает.

Незнакомец стер с лица улыбку. Начало разговора для него явно не клеилось.

– Да, конечно. Сергей. Сергей Александрович Калганов. А меня зовут Павел Павлович. Можно было бы, конечно, для начала выпить, но я за рулем. Это что у вас, самогонка?

Бильбао наконец отвернулся от моря, опять взял бутылку, сделал два глотка. Блондинка поднималась по улице.

– Это у нас армянский коньяк, – сказал он неприветливо.

– Кстати, об армянском коньяке. В машине стоит бутылочка. Предлагаю пойти туда, расположиться в салоне, нарезать ветчины и там поговорить.

– Лучше здесь. – Бильбао снова мельком оглядел окраину городка. Блондинка уже исчезла за домами.

– Как прикажете. – Павел Павлович повернулся к Коленьке: – Вы простите, молодой человек, но у нас разговор, так сказать, кон…ден… фен…ден… В общем, один на один хотелось бы.

– У меня от него секретов нет, – сказал Бильбао. – Что надо?

– Но тема такая, что… Может, все же отойдем?

– Нет. – Бильбао демонстративно уселся на любимый свой камень. – И не тяни кота за хвост. Говори сразу суть.

Дойник зажевал губами, подумал немного, потом хлопнул ладонями по коленям:

– Ладно, может, так и лучше будет. Без всякой там дипломатии. Мужской разговор. Чеха знаешь?

Коленька закрыл книгу. Он был уверен, что та поездка на рынок еще аукнется. Вот и аукнулась. Стало уже интересно. Он посмотрел на Бильбао. У того было, как всегда, скучающее выражение лица.

Павел Павлович достал из кармана алюминиевый футляр, вытащил из нее сигару, обрезал ее, щелкнул зажигалкой, затянулся, выпустил густой клуб дыма. Решив, что эффект он уже произвел, заговорил дальше:

– Так вот, Чех мне больше не нужен. Приглашаю к сотрудничеству тебя. Есть очень интересные проекты.

– Мне проекты до лампочки, – сказал Бильбао. – Мне надо, чтоб к рынку никто больше не лез.

– Это естественно, – тут же согласился Павел Павлович. – Никаких третьих лиц.

– А вторые зачем? Ты мне зачем? – спросил Бильбао.

Дойнику захотелось ослабить галстук, но рука дрогнула, жирный пепел сорвался с сигары, и ветер тут же размазал его по плечу пиджака.

– Но туда вложен мой труд, – неожиданно охрипшим голосом сказал он, уронил сигару и раздавил ее ногой. – Я взялся навести там порядок и навел его. А за это, естественно, полагается плата. Мне плата, мне! И тем, кто работает на меня.

– Про порядок расскажи. Что ты там навел?

Дойник уже научился с горем пополам носить костюм, курить сигары, но привычка, выработанная в райкоме – распознавать начальство по тону, голосу, – осталась. Когда приходилось приезжать в область, то в толпе выходящих из обкома людей он тут же определял пешек и королей. Сейчас он услышал короля и без промедления ответил:

– Граждане с Кавказа хотели там и цены устанавливать, и места все захватили, местным некуда было приткнуться. Но есть в городе Аслан такой, деспору ихнюю возглавляет…

– Может, диаспору? – спросил Коленька.

– Да. Ее. Так вот, я с ним договорился, теперь местным торговцам лафа. Но платить-то ему надо! И еще воры там шныряли, теперь их меньше стало.

– А за воров кому платишь?

Дойник взглянул на Бильбао и вдруг понял, что перед ним мальчишка, по годам такой же, как и его сын. Сын только, правда, еще, наверное, и водки не нюхал, и бабу голую не видел, хотя в студенческих общежитках все возможно, а этот… У этого взгляд не просто взрослый – взгляд победителя. Этот своего и чужого не упустит, если его как-то не остановить. С ним трудно будет договариваться.

– И за воров плачу, а кому – скажу, если станем работать вместе. Но рынок – деталь, одна из многих. Мне нужен человек, который бы взял шефство над торговыми палатками – это хорошие деньги. И еще…

– Разговор окончен. – Бильбао поднялся, скрестил руки на груди. – Скажи своему Аслану, что мясо на рынке будут продавать без его на то согласия, и, если у него появятся вопросы, пусть приезжает к этим камням, поговорим с ним по гамбургскому счету. Я правильно говорю, Коленька?

Коленька, вместо ответа, поправил очки на переносице и тоже встал.

– Вот так. А все остальное меня не колышет – палатки ваши, задумки ваши. – Бильбао взглянул на стоявшую машину гостя. – Чеху привет передай. Как-никак, знакомый.

– Ладно, – поднялся и Дойник. – Жаль, что разговора не получилось. Но может быть, мы к нему когда-нибудь и вернемся.

Он, видно, ждал, что ему протянут сейчас хотя бы руку, чтобы попрощаться, но Бильбао опять повернулся к морю, и Дойник, уже не скрывая свою врожденную сутулость, потопал к машине. Грязное пятно украшало теперь дорогие брюки и на седалищном месте.

– Ты все говорил правильно, – как бы подвел итог встречи Коленька. – В дерьмо это соваться не стоит.

– Оторвемся сегодня, – думая о своем, ответил Бильбао. – Чего-то так на душе муторно…

– Да, с таким настроением в Ракитное тебе ехать не стоит.

– Какое Ракитное?

– Эта девочка, блондиночка, там живет, у тетки.

Бильбао резко повернулся, пронзительно посмотрел на друга:

– И что дальше? Что дальше, если не ехать?

– Быть послезавтра на вокзале. Она в Ростов уезжает, закончились каникулы.

Дойник знал, что теперь делать.

Были два совершенно ясных пути. Один – объясниться с Асланом, сказать ему, что пусть с рынком поступает как хочет, дать адрес этого Калганова, если появится желание договориться…

Но слишком уж хороши деньги, которые приносил Чех. Слишком хороши, чтоб вот так легко с ними расстаться. Чех – неглупый мальчик, но поручать ему разобраться с дикарем, живущим у моря, бесполезно. При большой потасовке будут большие разборки, да еще и неясно, кто одержит верх.

Нет, это не второй путь. Второй путь – другой. Стая вожаком сильна, лидером, это правильный закон, почерпнутый из багажа, приобретенного в ходе работы в райкоме. Сними сильного секретаря – все, рассыплется дело. Чушь порют те, кто утверждает, что нет незаменимых. Есть. Бильбао из таких, это сразу видно. И если без лишнего шума убрать его…

Дойник вызвал Чеха, чтоб повести разговор на первый взгляд ни о чем. Так его мудрый шеф, Стариков, поступал когда-то. Пригласит кого-то на рыбалку, сидит около гостя, лески путает, болтает не переставая. Дойник тоже рядом: столик накрыть, водку разлить, колбасу нарезать. Слушает-слушает – ни хрена не поймет, зачем шефу поездка на природу понадобилась. Не из-за карасей же в самом деле. А потом, когда гость уезжает и они с глазу на глаз остаются, Стариков карты и открывает: «Нет, средства у него есть, но трусоват. Не будем с ним дел иметь…» Начинает Дойник заново в голове услышанные разговоры прокручивать – точно, и о деньгах шла речь, и о деле, но не в лоб, конечно…

Дай бог, чтоб и Чех не понял сразу, за каким таким хреном пригласил его Дойник чаи распивать. Об однокашниках, вообще о товарищах речь повел: кто чем занимается, у кого какая судьба. Чех с бодуна к нему пришел: оказывается, сосед, Лукашов, этажом ниже, с зоны вернулся. Неделю где-то в деревне гудел, теперь вот дома стол накрыл, ну и Чеха пригласил. Чех хоть и моложе его на шесть лет, а все же вроде как в друзьях. Чем Лукаш заниматься намерен? Да не шла пока об этом речь. Что он умеет? Фокусы показывать, кости бросать.

«Ну, раз друг, пригласи его ко мне, может, придумаю для него что-нибудь»…

Так мудро и непонятно вел разговор с Чехом Павел Павлович. До того мудро, что Чех сразу решил: «Не вышло у шефа разговора с Бильбао, зэком того попугать хочет. Что ж, пусть попробует».

И уже вечером того же дня спец по недвижимости господин Дойник принимал в своем офисе худого парня с наглыми и веселыми глазами.