Мой брат, мой враг

Глава 3

Захар приехал в Светловск к поезду провожать двоюродную сестру, гостившую у матери и теперь уезжавшую в Ростов, в университет. Надо было помочь ей погрузить в купе сумки с яблоками и грушами, коробку с виноградом. И еще надо было познакомить ее с Лукашом: ну что ж делать, раз попался на удочку.

Захар – человек прямой, он Наташе правду сказал. Мол, в кости проигрался, должен тебя познакомить с друганом, ты уж потерпи его до ухода поезда. Думал, сеструха обидится, но та все правильно поняла.

Переживал Скрипач, что Лукаш хамить начнет, чего доброго, приставать к Натке, но все получилось совсем не так. Подошел к вагону друган с таким букетом роз, какие только в кино показывают. И слова умные складно говорить начал – откуда такого набрался? Захару даже приятно стало, что Лукаш не забыл, вовремя на вокзал пришел.

До отправления минут пять осталось, когда к Натке еще двое провожающих подошли. Подошли так, будто не было рядом с ней ни Захара, ни Лукаша. Один с ней поздоровался, стал говорить, а другой, высокий, белесый, ни слова не проронил. Она тоже вела себя так, будто не замечала его. Только когда состав дернулся и она уже встала на ступеньку вагона, белесый взял и надел ей цепочку. Золотую цепочку с крестиком. Она даже сказать ничего не успела. Молча смотрела на него, хмурого, неулыбчивого, до тех пор, пока проводница не оттеснила ее в вагон.

Ушел поезд.

И тогда Лукаш сказал Скрипачу:

– А рожу начистить этому белесому даже тебе слабо, да? Накачанный, зверюга.

– Слабо, не слабо… Они мне и Натке ничего плохого не сделали.

– А в чужую малину на хрена лезут? Ты подумай. Я бы очкарика на себя взял.

Захару драться не хотелось, да и причины для драки он не видел. Только понял сразу, что белесого уложить будет непросто. Неизвестно, как бы все дело закончилось, но тут очкарик сказал своему напарнику:

– Все, Бильбао, пошли.

И Лукаш аж дернулся, когда это услышал. Парни уходить, а он за ними:

– Эй, стойте, базар есть!

Те остановились. Бильбао стал сразу пальцы разминать, поглядывая на подходящего Скрипача, но Лукаш тут же разрядил обстановку:

– Тики-так, граждане! Все путем! – И показал пальцем на Бильбао: – Парень, я на тебе сегодня немного заработал! Вот и все, что я хотел сказать! Впрочем, не все!

Бильбао посмотрел на верткого худощавого человека с любопытством, потом перевел взгляд на Захара:

– У тебя друг ненормальный, что ли?

Скрипач тоже обеспокоенно ждал, что предпримет Лукаш дальше. Пока и он его не понимал.

– Да нормальный я, нормальный! – Лукаш не обиделся, а развеселился. Он стоял пританцовывая, и, кажется, двигалась каждая его косточка. – Позолоти руку, подкинь пару сотен – я тебе такое выдам!

Последнее слово Лукаш сказал уже в подвешенном состоянии. Бильбао так быстро шагнул к нему и приподнял за затрещавшую рубаху, что вчерашний зэк не успел даже стереть с лица улыбку. Скрипач попробовал было вмешаться в ситуацию, но на его пути встал Коленька и неожиданно решительным тоном осадил Захара:

– Подожди, без кулаков разберемся. Твой бледнолицый еще просто не знает, что мы никогда не торгуемся. Это наш принцип.

– Все равно, опустите его, – растерянно сказал Захар. Вступать в драку он опять не видел причины. На месте того, кто подарил его сестре цепочку, он, вполне вероятно, поступил бы еще круче. Непонятную чушь порет Лукаш.

А Лукаш, поняв, с какими парнями имеет дело, быстренько сменил пластинку и заговорил без лишнего трепа и по существу:

– Ты Дойника знаешь, Павла Павловича? Так вот, он мне сегодня деньги дал и попросил тебя попугать, чтоб ты рынок оставил за ним. Но я не такой дурак, я и не собирался… Иначе зачем бы тебя окликнул… А от денег дармовых чего отказываться…

Бильбао посмотрел на Коленьку. По выражению его лица многое понял и сказал:

– Выкладывай все по порядку. С самого начала. Как на тебя Дойник вышел? Где его контора?

– Да бросьте, ребята! Это вам ни к чему. Клянусь, я и не думал ничего предпринимать!

– Дело не в тебе, – задумчиво и, как всегда, спокойно произнес Коленька. – Но Дойник ведь и другого исполнителя поискать может.

Павел Павлович домой теперь не торопился. Ему нравилось сидеть в кабинете, за столом, наливать в тонкий стакан боржоми, листать перекидной календарь и делать в нем пометки. Он установил на столе три телефона, хотя вполне хватило бы и одного: звонили нечасто. Еще он был очень доволен тем, что, как у настоящего начальника, у него была приемная с секретаршей и компьютером. Компьютер был дорогой, последней марки, – это все, что знал о нем Дойник. Секретарша была пожилая и опытная: ее сосватал бывшему своему шоферу Стариков. Женщина эта работала с ним лет двадцать в райкоме. Дойник мечтал в скором времени почетно проводить ее на заслуженный отдых и посадить в приемную голубоглазую красавицу.

О красавице этой он и мечтал, когда тонко запел телефон, связывавший его с секретаршей.

– Слушаю!

– Павел Павлович, уже восьмой час… Если нет работы, я могу уйти?

Женщина не привыкла покидать рабочее место раньше шефа, и это тоже льстило Дойнику.

– Сделайте мне кофе и – свободны, – сказал он уставшим и озабоченным голосом, разглядывая цветной заграничный журнал с обнаженными красотками. Ах, если б одна из них сидела сейчас за этой тоненькой стенкой! Тогда бы был кофе на двоих, и он бы вынул из стола бутылку коньяку…

Секретарша ушла. Кофе она, наверное, делала чудесно, но Дойник просто не любил его, как не любил вонючие и дорогие кубинские сигары. Он вновь выпил минералки, закурил сигарету.

Ну кто б мог подумать, что так переменится жизнь?! Что обычный шофер, закончивший, правда, заочно сельхозинститут, – спасибо, надоумил Стариков! – может заиметь свой офис и делать деньги! Тут уже перестройке спасибо. Конечно, потратиться на учебу пришлось, ведь учебников он не открывал, возил с собой на сессию баранов да коньяки, зато сейчас все можно вернуть. Он видит, где деньги, и знает, как их взять. Ах, были бы толковые исполнители!

Кто-то шумно распахнул дверь приемной. Странно, посетителей он не ждет. На всякий случай журнал с красавицами надо спрятать в стол…

Через считаные секунды после этого Дойник лежал в углу кабинета, и голова его покоилась в корзине для мусора. Все произошло до того стремительно, что он не мог сообразить, отчего это тело утратило вес и с такой легкостью поднялось в воздух. Даже момент удара не запомнил. Ну, зашли двое, ну, он встал им навстречу… И все. Дальше – эта корзина и сигарные огарки под носом. Лежать страшно неудобно, рука неудачно подвернулась, но не хочется ни шевелиться, ни спрашивать о чем-нибудь незваных гостей. А чего спрашивать? И так все ясно. Калганов с дружком заявились. Можно предположить почему. Не справился, видно, с задачей Лукаш, выдал, стервец.

Бильбао подошел к нему, поправил ногой корзину, чтоб та еще глубже налезла на голову Дойнику. Павел Павлович сжался, ожидая удара.

– Не бойся, лежачих не бью. Но что с тобой делать, даже не знаю. Что делать с ним, Коленька? – повернулся он к другу, усевшемуся на краешек стола.

Тот старательно протирал платком стекла очков, и кажется, только это его заботило. Но ответил Коленька сразу и на удивление миролюбиво:

– Пал Палыч, считай это первым предупреждением, ладно? И не доводи дело до второго. Не надо.

Дойник только хлопал глазами, глядя на гостей через крупную пластиковую вязь корзины.

– Ты ведь что-то говорил о проектах, о палатках, – продолжил Коленька. – Вот и занимайся этим. На недвижимости свой бизнес делай. Но о рынке забудь. Сигарой можно угоститься?

Бильбао так же, ногой, подвинул корзину, освободив из нее голову Дойника. Тот, все еще не придя в себя, продолжал лежать до тех пор, пока Коленька не приказал ему:

– Вставай. И иди сюда, садись на стул. В конце концов, мы ведь поговорить пришли. Сигару-то взять можно?

– Хоть всю коробку, – ответил Павел Павлович и боязливо поднялся, глядя на Бильбао. Но тот, казалось, полностью потерял интерес к хозяину кабинета. Бильбао рассматривал японский настенный календарь с полуголыми красавицами.

– По рынку все понятно и вопросов нет? – спросил Коленька.

– Есть. Я уже говорил, что за рынок плачу кое-кому. Если перестану это делать, то Аслан… Ну, вы же понимаете? Он будет недоволен, поскольку ему тоже приходится тратиться. Его торгаши переехали на новую точку, а там выручка уже не такая.

– В таком случае он не тратится, а просто меньше получает, – сделал вывод Коленька. – Думаю, ему хватит и того, что он имеет.

– Да, но вряд ли так думает и он…

– Будут проблемы – ты уже знаешь, где меня искать, – резко повернулся к Дойнику Бильбао. – Можешь этот адрес сообщить своему Аслану. Пусть подъезжает в любое время – потолкуем.

– Я, конечно, все ему скажу, однако не уверен… – начал Павел Павлович, но Бильбао прервал его:

– Дальше пошли пустые разговоры: уверен, не уверен. Я на ромашках не гадаю. Но одно скажу точно: если еще раз попробуешь меня на испуг взять, заикой до конца жизни ходить будешь. Все, Коленька, уходим.

– Уходим. А сигары я с твоего разрешения, Пал Палыч, забираю.

– Может, на мировую? – неожиданно даже для себя предложил Дойник. – По стопочке коньяку выпьем? Хороший армянский коньяк…

Бильбао взглянул на Коленьку, но тот покачал головой:

– В другой раз как-нибудь. Когда повод будет посущественней.

Они ушли так же стремительно, как и появились, а Дойник, наливая дрожащей рукой коньяк в стакан, решил, что он отделался еще очень легко.

Автостанция стояла на окраине их городка. К центру от нее отходил асфальтированный тротуар, засаженный с двух сторон кустами желтой акации. Давно, еще в застойные времена старых правителей, по ночам тротуар освещался желтоватыми фонарями, ныне же все утопало во мраке.

Автобус, на котором возвращались домой Бильбао и Коленька, прибыл поздним вечером. С моря дул ветер, тащил с собой тучи и мелкий уже нетеплый дождь. Все было бы еще ничего, если бы сам тротуар содержали в надлежащем виде, но ремонтировать его забыли с тех самых пор, как погасли фонари. Предстояло топать по лужам.

Коленька коротко чертыхнулся, заранее морщась от перспективы вымочить ноги, но тут рядом с автобусом остановилась старенькая блеклая волжанка и так же старчески, хрипло засигналила. Бильбао сразу узнал машину: это была редакционная тачка. В районке он был не то чтоб своим человеком, но когда год назад пошел работать на завод и дал матери слово стать студентом-заочником, то выбрал журналистику. Поступить в университет можно было, только имея опубликованные материалы, вот он и принес в газету заметку об одном ветеране труда. Ее тут же опубликовали, не поправили ни слова, попросили писать еще. Но дело вовсе не в просьбах: в университет надо было представлять несколько работ, потому Бильбао и взялся за перо…

– Сергей! А мы специально за тобой сюда приехали!

Бильбао сразу же узнал голос, грудной, с легкой картавинкой. Ольга Ивановна Полякова, замредактора, приоткрыла дверцу машины:

– Садись на заднее сиденье.

– Я не один, Ольга Ивановна.

– Ну и что? Садитесь вдвоем. Товарища доставим по назначению, а тебя – куда надо.

Когда Полякова улыбалась, лицо ее хорошело, и Бильбао сейчас подумал, что дядя Федя не прав: женщина эта недурна даже на трезвую голову.

– А куда меня надо? В кутузку?

– В редакцию.

– Я бы завтра к вам зашел. Надо проставиться, поскольку в университет благодаря публикациям и рекомендации поступил.

Полякова продолжала улыбаться:

– На пьяную голову серьезные проблемы не решают, а если редакция даже машину прислала, чтоб тебя на автостанции встретить, то, значит, проблема серьезная. Ты согласен?

– Он согласен, – ответил за друга Коленька. – Меня у поворота на пляж высадите.

Водитель волжанки был молчуном, за всю дорогу не проронил ни слова и, только затормозив у здания редакции, спросил:

– Мне вас ждать, Ольга Ивановна?

– Нет, я домой сама дойду, а будет страшно – Калганов проводит. Так? – И, адресуя дальнейшие слова больше водителю, чем Бильбао, продолжила: – У нас ведь разговор пойдет о кадровой политике редакции, в которой одну из ролей мы отводим вот этому молодому человеку, талантливому во всех отношениях. С утра завтра летучка, и я должна сказать главному редактору, чем закончились переговоры с моим протеже. По сути, Калганов, я ведь открыла тебе зеленую улицу в журналистике. И теперь хочу, чтобы тебя зачислили в штат редакции. Так что прошу в мой кабинет.

Водитель уехал. Она поднялась на слабо освещенное крыльцо, отомкнула дверь, жестом пригласила его пройти в темное помещение:

– Прошу. – Шагнула следом. – Не спеши, лучше дай мне руку. Ты ведь не знаешь, где здесь выключатель. Или он нам пока не нужен?

И тут же прильнула к нему, запустила руки под рубашку:

– Ой, мочи уже нет! Порви меня на кусочки! Можешь прямо здесь!

От Поляковой пахло духами и водкой.

– Или нет, пойдем лучше наверх. Там подшивки. Ты не забыл про мои подшивки? Про нашу ночь?

– О ней почему-то не может забыть и мой дядя, – слабо реагируя на ласки женщины, ответил Бильбао. – Откуда он узнал?

Полякова уже решительно вела его за собой, на ходу расстегивая кофточку:

– Не думай, не от меня. Мы просто вели тогда себя неосторожно. Уборщица уходила из редакции и видела, что мы оставались. А утром увидела помятые и в пятнах подшивки. Да и черт с ней. Это я должна разговоров бояться, а не ты. Тебе еще о репутации твоей рано беспокоиться. Слушай, ну не могу я уже: тело гудит!..

Минут через сорок она зажгла в своем кабинете свет, включила чайник, разлила по стопкам водку:

– Вот теперь можно и о деле поговорить. Появилась вакансия литсотрудника, пойдешь? К концу года станешь завотделом писем, это я тебе гарантирую. Ты талантливый во всех отношениях, Сережа! Не исключено, что в скором времени я под твоим началом работать буду.

– Подо мной ты уже работала, – ухмыльнулся он, выпив водку. – Нормально получается.

– Циник! – Полякова пнула его кулачком в грудь. – Ну да ладно! Главное, что тебе и мне нравится. Так что редактору говорить?

– Еще не знаю. Подумать надо.

– Подумай. Только завтра не исчезай никуда. До обеда у нас летучка, а после обеда может случиться такое, что он с тобой захочет встретиться.

У его дома с погашенными окнами сидела на скамейке Верка. Увидела подходившего Бильбао, поднялась:

– Сережа, блин, ну где тебя так долго носит? Я вымокла, хоть и под зонтом.

– Письменный отчет представить? – спросил он и положил ей руку на плечо. – Скажи лучше, чего ты здесь торчишь, подружка.

– Сменилась полчаса назад, шла мимо…

– Допустим, домой тебе надо идти по другой улице.

– А я по этой хочу. Ну что произошло, Сережа, почему ты от меня бежишь?

Бильбао покачал головой:

– Запомни, подружка: я ни от кого и ни за кем не бегаю и бегать не собираюсь. Я тебе в глаза сказал: все, завязываем любовью заниматься. Ты обещала не обижаться, поскольку мы не враги, а друзья, так? И встречаться будем продолжать, но только по делу или по застолью. А поскольку застолья сегодня не предвидится, топай домой.

– А если я по делу? – спросила Верка.

– Тогда у нас получается большое предисловие.

Она вытащила из сумочки листок бумаги:

– Свет нужен, чтоб прочесть. Тебя разыскивали, спрашивали номер домашнего телефона…

– Какого телефона? – удивился Бильбао. – У меня нет и не было телефона.

– Звонили из Светловска. Товарищ, видно, этого не знал. Ты меня в дом пригласишь, хоть на минуту? У меня глаза хоть и зеленые, как у кошки, но в темноте я не вижу.

– Пойдем, – без восторга сказал Бильбао. – Но действительно на минуту.

Когда в комнате вспыхнул свет, Верка присела к столу, развернула листок. Сергея Калганова искал Дойник Павел Павлович, просил срочно и в любое время суток перезвонить ему по номеру… Далее следовал номер.

Бильбао зевнул:

– Пошел он к черту! Мне что, по грязи бежать теперь на телеграф?

Верка победно улыбнулась и вновь раскрыла сумочку. На сей раз она извлекла из нее сотовый телефон:

– Вот, выпросила! Звони.

Бильбао погладил ее по голове:

– Ты чудная подружка, Вера! Я, пожалуй, тебе водки немного дам: замерзла ведь. Погода дурацкая начинается…

– Выпью только вместе с тобой. Ты звони, я сама налью и закуску найду. Ты же не ужинал еще, наверное.

– Давай, умница, хозяйствуй. Но выпьем прямо сейчас, ты действительно промокла. И надо сделать все, чтоб ты не простыла.

Выпили.

Бильбао набрал записанный Веркой номер, и на первый же длинный гудок откликнулся Дойник:

– Калганов? Ты говорил, мол, если что, то я могу с тобой связаться. Вот потому и звоню…

– Это я звоню.

– А? Ну да, да. Тебе надо обязательно завтра сюда приехать.

– Опять угостить армянским коньяком хочешь?

– Как? – Павел Павлович не понял, что имеет в виду Бильбао. – Какой там коньяк! В Аслане все дело. После вашего отъезда я с ним говорил. К тебе он ехать не хочет, считает это западло и грозится уже завтра вместе со своими навести на рынке шмон. Своих перекупщиков туда вернет.

– Пусть попробует, – сказал Бильбао.

– Я знаю, что у тебя там люди дежурят, но все очень серьезно, поверь. У Аслана такие дикие отморозки! Они могут оружие в ход пустить, а потом все слинять, я знаю его братию. Убегут на Кавказ, и там их концов не найдешь. Кровь кому нужна?! А Аслан чистый останется. У него тут многое схвачено…

– Приеду, – сказал Бильбао. – А тебе через полчаса Коленька позвонит, у него наверняка вопросы будут. Постарайся ответить на все.

– Пусть звонит, жду. А за тобой машину пришлю, она уже в семь утра возле дома стоять будет. Заезжаете ко мне, я скажу все, что захотите узнать про Аслана и его людей.

– Договорились.

Он положил телефон в открытую Веркину сумочку, стоящую на столе. Обратил внимание, что стол уже сервирован: и хлеб нарезан, и колбаса, и помидоры с огурцами. Вот только самой Верки не видно.

– Подружка, ты где? – позвал он.

Та тотчас откликнулась из спальни:

– Ты же сам, блин, сказал, что надо сделать все, чтоб я не простыла. Я тебя за язык не тянула. И потом, не выгонишь же ты меня на улицу во всем мокром?!

Аслан не любил просыпаться рано. Правда, рано и не ложился. Распорядок трудового дня диктовал режим его жизни. Активная торговля начиналась с обеда, к этому же времени появлялись проблемы, требующие срочных решений. Ближе к вечеру – встречи с хозяевами вновь поступающего товара. «Челноки» хотят быстрее и желательно оптом сбыть куртки и шубы, земляки разгружают вагоны с орехами и гранатами, человек из Дагестана привез икру, тоже просит пристроить… Все знают: Аслан как дирижер, управляет огромным хозяйством, без его помощи трудно обойтись. Еще позже – «сбор урожая»: денежный ручей начинает течь в его карман. Золотое время суток, иногда затягивающееся за полночь.

У Аслана в Светловске нет ничего своего: ни квартиры, ни дачи, ни даже машины. Водителя он нанимает, отдыхать за городом некогда, а живет у одинокой женщины, которая для него и любовница, и кухарка, и личный секретарь. До знакомства с ним женщина работала продавцом в магазине, теперь сидит дома, пробует на себе всю новейшую косметику, озабочена лишь тем, как разместить в двух морозильниках и холодильнике мясо и фрукты с овощами. У нее есть все! Она боготворит Аслана!

Он только что принял горячую ванну, лежит на белых свежих простынях лицом вниз, а она массирует ему спину.

– Асланчик, ты поздно вернулся, мы не переговорили: вчера часов в десять заезжал этот, который с седыми усами…

– Омар.

– Да, правильно, Омар. Привез тебе трехлитровую банку икры и целого осетра.

– Нет, это он тебе привез. Хочешь – продай, хочешь – выброси.

– Ты с ума сошел! Я сделаю тебе из осетра шашлык. Правда, у нас еще один осетр есть, в морозилке.

– Я товар Омара уже пристроил, он пойдет в кафе и в вагоны-рестораны. Если позвонит, а меня не будет, скажи, чтоб не беспокоился.

– Еще тебя спрашивали два Магомеда.

– О, это моя головная боль. Сегодня вопрос решать буду.

Магомеды достали большую партию мяса, австралийской баранины, что-то из партии пошло по магазинам, что-то по шашлычным, но они еще просят дать им выход на рынок. Рынок, конечно, надо прибирать к рукам. Он и раньше только копейки приносил, хоть мог сполна кормить, а сейчас, когда Дойник и эти копейки платить отказывается, настала пора принимать меры. Дойник шпаны испугался. Тем лучше. Шпану Аслан разгонит, потом пригласит отцов города в ресторан и все решит на вполне официальном уровне. Рынок будет выгоден и отцам, лишь бы они ему не мешали делать все так, как он считает нужным…

– Звонят, приехал кто-то. Я открою.

Аслан сердито изрек:

– Еще десяти нет. Никого принимать не буду. Говори, что меня нет.

Женщина пошла к двери, Аслан прикрыл глаза, услышав ее голос: «Аслана нет дома». Все правильно. Пусть люди привыкают к порядку. К порядку, который устанавливает он…

Но хозяйка почему-то заговорила возмущенно, и Аслан различил тяжелые чужие шаги. Он недовольно скривился, сел, набросив на себя простыню:

– Кто там, черт побери!

Высокий беловолосый парень показался в проеме двери. За ним следовал такой же, с тем же лицом, лишь похудее. Бандитские морды. Вот такие предлагали ему неделю назад пристроить самопальную водку. Условия хорошие, но риск огромный. Аслан отказался. С чем, интересно, эти пожаловали?

– Разговор есть, Аслан, – сказал тот, что покрепче.

– Все ко мне с разговорами приходят. Но я что, голый должен вас выслушивать?

Парень взглянул на часы:

– Одевайся, только не тяни. У тебя до отхода поезда два с половиной часа осталось. За билет, кстати, двадцатник гони.

Растерянный Аслан еще искал для ответа слова, а хозяйка уже удивленно спросила:

– Ты уезжаешь? А почему мне ничего не сказал? Куда ты уезжаешь?

– Куда я уезжаю? – только и смог повторить Аслан, разглядывая билет.

– В сторону Баку, в купейном вагоне, нижнее место. В свою родную деревню, к своей родной жене, в свой родной дом, где и будешь устанавливать свои порядки. Еще вопросы имеются?

У Аслана сел от гнева голос, он кое-что стал уже понимать. Это мальчики от Дойника. Вот тебе и водила райкомовский. С виду дурак, трус, а когда зашла речь о деньгах, расправил крылышки. Ладно, Аслан попозже потолкует с ним. Морду бить, конечно, не будет, у Дойника хорошие связи и с торговлей, и с милицией, их надо будет использовать в своих целях… Эти связи переключить на себя, а шофера – коленом под зад.