Проводница Света

Глава 1. Рейс особого назначения

Светлана поправила форменный китель, одёрнула юбку и оглядела себя в крошечное зеркальце, приклеенное к стене служебного купе. Оттуда на неё смотрела женщина, которой язык не поворачивался дать её настоящие сорок восемь. Фигура — всё ещё ладная, грудь высокая, бёдра крутые, а в карих глазах — тот самый опасный блеск, от которого молоденькие пассажиры спотыкались о собственные чемоданы.

— Светочка, ты как пряник с витрины, — подмигнула она своему отражению и чмокнула губами, поправляя алую помаду. — Рейс Москва–Волгоград, восемнадцать часов пути, вагон СВ. Скучно не будет.

Она обожала свою работу. Не за зарплату, конечно — зарплата у проводников была такая, что впору плакать в жилетку начальнику поезда. И не за романтику железных дорог, хотя в этом что-то было: перестук колёс, мелькающие за окном леса и поля, запах креозота и горячего чая. Она любила пассажиров. Вернее, определённую их категорию. Молодых, от восемнадцати до двадцати пяти, симпатичных, с искрой в глазах и глупым вопросом на губах: «А можно ещё стаканчик чаю, пожалуйста?» Можно, мальчик. Всё можно.

Перрон Казанского вокзала гудел, как улей. Светлана стояла у своего вагона — четвёртого, с гордой табличкой «СВ», — и проверяла билеты. Пассажиры текли мимо неё: солидные дядечки с портфелями, дамы в возрасте с болонками, пара командировочных с унылыми лицами. Скукота. Светлана уже собиралась огорчиться, когда увидела его.

Мальчик. Нет — юноша. Лет двадцати двух, не больше. Высокий, чуть сутулый, с копной тёмных кудрей, которые торчали во все стороны, словно он только что продрал глаза. Одет небрежно, но со вкусом: потёртые джинсы, льняная рубаха нараспашку, на плече — потрёпанный этюдник. Художник, определила Светлана с первого взгляда. Они все такие: витают в облаках, забывают билеты, путают вагоны. Этот, кажется, ещё и близорукий — он щурился на номер вагона, близоруко моргая длиннющими, совершенно девичьими ресницами.

— Молодой человек! — окликнула она. — Четвёртый СВ, вы не ошиблись. Билетик покажите.

Юноша вздрогнул, словно его застали за кражей яблок, и торопливо зашарил по карманам.

— Сейчас… одну секунду… — бормотал он, выворачивая то один карман, то другой. — Я точно помню, что положил его… вот, кажется… нет, это чек из булочной…

Светлана вздохнула с материнской укоризной.

— В левом нагрудном, — подсказала она. — И паспорт рядом.

Юноша хлопнул себя по груди, просиял и извлёк на свет помятый билет.

— Спасибо! — он улыбнулся, и улыбка у него оказалась чудесная: открытая, с лёгкой застенчивостью. — Я Арсений. Еду на этюды под Волгоград. Там, говорят, свет необыкновенный.

— Свет там замечательный, — согласилась Светлана, мельком глянув на билет. — Купе номер шесть, нижняя полка. Проходите, Арсений. Чай через полчаса после отправления.

Он подхватил этюдник, всё ещё улыбаясь, и нырнул в вагон. Светлана проводила его взглядом и мысленно облизнулась. Мальчик был хорош: длинные ноги, узкие бёдра, тонкая талия, а эти ресницы — ими можно было пыль сметать. И главное — взгляд. Тот самый, растерянный и одновременно любопытный, который она так ценила в молодых. Он смотрел на неё не как на проводницу, а как на женщину. Интересно, он сам это понимает?

Поезд тронулся точно по расписанию. За окном поплыли московские окраины: серые панельки, гаражи, потом — лесополоса, поля, первые дачные посёлки. Светлана разнесла чай — в купе номер шесть, где обосновался Арсений, она налила ему покрепче и положила на блюдце лишний кусочек сахара. Он поблагодарил, залился румянцем и уткнулся в альбом, который уже успел раскрыть на коленях.

— Рисуете? — спросила Светлана, задержавшись в дверях купе.

— Пытаюсь, — он виновато пожал плечами. — Но свет всё время меняется, не ухватить.

— А вы людей рисуете? Портреты?

— Редко. Но… — он поднял на неё глаза и вдруг осмелел: — Вас бы я нарисовал. У вас очень… фактурное лицо.

— Фактурное? — Светлана расхохоталась. — Это вы меня сейчас старухой назвали, что ли?

— Нет-нет, что вы! — он покраснел до корней волос, и это было так трогательно, что у Светланы защемило в груди. — Я имел в виду — выразительное. Черты, линии… вот скулы, изгиб губ… Простите, я, наверное, бестактность сказал.

— Никакой бестактности, — она чуть наклонилась, поправляя подстаканник на его столике, так, чтобы он мог лучше рассмотреть декольте под расстёгнутой верхней пуговицей кителя. — Художник должен быть дерзким. Иначе ничего не нарисуешь. Если надумаете — заходите в моё купе, чайку попьём.

Она выплыла из купе, оставив Арсения в состоянии лёгкого ступора. Краем глаза она заметила, как он машинально провёл карандашом по бумаге — кажется, начал набрасывать её профиль. Что ж, крючок заброшен.

День пролетел в рутине. Светлана разносила бельё, грела воду, отвечала на бесконечные вопросы пассажиров («А когда Рязань?», «А розетка работает?», «А почему так трясёт?»). К вечеру поезд углубился в среднюю полосу, за окнами сгустились сумерки. Пассажиры постепенно угомонились: кто-то читал, кто-то дремал, кто-то ушёл в вагон-ресторан. Арсений из своего купе так и не выходил — видно, рисовал.

Светлана тоже устроилась в своём служебном купе — крошечной каморке в конце вагона, где едва помещалась койка, столик и шкафчик с инвентарём. Здесь пахло чаем, дезинфекцией и её духами — «Красная Москва», старая классика, которую она не променяла бы ни на что. Она переоделась в более свободное: сняла китель, оставшись в лёгкой блузке и юбке, распустила волосы, упавшие на плечи каштановой волной. Посмотрела на часы: половина двенадцатого. По опыту она знала: самое время для ночных гостей.

И точно. В дверь тихо постучали.

— Открыто, — пропела она, не вставая с койки.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась кудрявая голова Арсения. Вид у него был решительный и испуганный одновременно — как у человека, который прыгает в холодную воду и ещё не знает, замёрзнет или нет.

— Простите… — начал он шёпотом. — Я… мне… можно ещё чаю? Я не помешал?

— Чаю? — Светлана приподняла бровь. — В половине двенадцатого ночи? Вы, художники, странный народ. Ну заходите, раз уж пришли.

Он протиснулся внутрь — в каморке сразу стало тесно, его плечи чуть не задевали стены. От него пахло акварельными красками и каким-то простым мылом — наверное, умывался перед визитом. Закрыв дверь, он замер, не зная, куда деть руки.

— Садитесь, — Светлана кивнула на край койки. — Чаю сейчас согрею. Или, может, чего покрепче? У меня есть настойка на рябине, домашняя.

— Н-наверное, чаю, — пробормотал Арсений, присаживаясь так осторожно, словно койка могла под ним провалиться.

Светлана налила ему чай из термоса, себе плеснула рябиновой настойки в крышечку. Они чокнулись — она крышечкой, он стаканом. Поезд качнуло на стыке, Арсений плеснул чаем на брюки, и оба рассмеялись.

— Рассказывайте, — велела Светлана, закидывая ногу на ногу. — Что вы там рисовали весь день? Меня?

— Вообще-то да, — признался он и, порывшись в этюднике, извлёк лист. — Вот, только это набросок… незаконченный…

Она взяла рисунок и присвистнула. Талант. Настоящий. Несколько штрихов — и она была как живая: гордая посадка головы, лукавый прищур, эта самая «фактурность», о которой он говорил. Только на рисунке она выглядела моложе, красивее и… желаннее, что ли. Так рисуют женщин, в которых влюблены.

— Арсений, — сказала она серьёзно, — а вы, часом, не влюбились в свою проводницу?

Он вспыхнул. Закашлялся. Отставил стакан с чаем.

— Я… то есть… — он замялся, а потом вдруг выпалил, как в омут головой: — Вы невероятная женщина. Я весь день не мог думать ни о чём, кроме вас. Простите, если это звучит глупо.

— Не глупо, — Светлана отложила рисунок и посмотрела на него в упор. — Мальчики вроде вас обычно думают, что женщины в моём возрасте уже никого не интересуют. А вы, значит, другой?

— Я не знаю, что обычно думают мальчики, — он набрался смелости и посмотрел ей прямо в глаза. — Но я знаю, что вы красивее всех девчонок с моего курса вместе взятых.

Светлана расхохоталась, но внутри у неё разлилось приятное тепло. Он был искренен. До чёртиков искренен, и это подкупало.

— Ну, раз так, — она поставила крышечку на столик и подалась вперёд, — может, хватит чаи гонять? Вы же не за чаем пришли, Арсений. Или я ошибаюсь?

Он не ответил. Вместо этого он наклонился и поцеловал её — робко, неумело, чуть не промахнувшись. Светлана усмехнулась в поцелуй и взяла инициативу в свои руки. Её ладони легли на его плечи, притянули ближе, и дальше уже не было места смущению.

Они целовались под перестук колёс, и поезд словно задавал ритм: тук-тук, тук-тук. Арсений оказался способным учеником: его руки, сначала неловкие, быстро осмелели, заскользили по её блузке, расстегнули пуговицу, другую. Светлана помогла ему, стянула блузку через голову, потом юбку. Он смотрел на неё, как на произведение искусства — с восторгом и благоговением.

— Боже мой, — выдохнул он. — Вы…

— Света, — поправила она. — Просто Света. И давай без «вы», а то я чувствую себя учительницей.

— Света… — повторил он, и это прозвучало как молитва.

Служебное купе не было предназначено для любовных утех, но Светлана умела использовать пространство. Они едва уместились на узкой койке, прижавшись друг к другу. Арсений был горячим, трепетным, и она чувствовала, как колотится его сердце — быстро-быстро, словно у пойманной птицы. Его ладони исследовали её тело с той жадностью, которая бывает только у очень юных и очень голодных. Светлана направляла его — мягко, без приказов, только шёпотом и лёгкими прикосновениями.

— Вот сюда… да, так… — она прикрыла глаза, отдаваясь ощущениям. — Не торопись. Поезд только до Рязани доехал, у нас ещё вся ночь впереди.

Но он не мог не торопиться. Его желание было слишком сильным, и Светлана, смеясь, сдалась. Она оседлала его, прижала к матрасу и взяла инициативу в свои руки. В тесной каморке их движения были рваными, страстными, и каждый толчок сопровождался стуком колёс. Арсений стонал, зажимая себе рот ладонью, и этот жест — такой мальчишеский, такой трогательный — заставил Светлану улыбнуться.

— Не бойся, — шепнула она. — Кроме нас, никого. Кричи, если хочешь.

Но он не кричал — только дышал часто-часто, как после стометровки. Светлана чувствовала его напряжение, его дрожь, его восторг. Она сама была близка к разрядке, когда вдруг — в самый неподходящий момент — вагонное радио ожило.

— Уважаемые пассажиры! Наш поезд прибывает на станцию Рязань-1. Стоянка пять минут. Просьба курящих…

Голос диктора, бодрый и казённый, ворвался в их уединение, как третий лишний. Светлана прыснула. Арсений, который был на самом пике, дёрнулся и замер.

— Рязань, — сказала Светлана замогильным голосом и вдруг расхохоталась. — Мы как раз проезжаем Рязань!

Арсений, всё ещё тяжело дыша, непонимающе уставился на неё, а потом тоже засмеялся — нервно, с облегчением.

— Я думал, это конец света, — признался он.

— Конец света в Рязани? — Светлана смахнула выступившую слезу смеха. — Ну нет, мой милый. Рязань — это только начало. Давай-ка наверстаем.

И они наверстали — уже не так лихорадочно, а со вкусом, с расстановкой. И когда поезд тронулся от Рязани, набирая ход, Светлана наконец позволила себе расслабиться. Оргазм накрыл её тёплой волной — не взрывной, а обволакивающей, уютной, как старое одеяло. Арсений кончил следом, уткнувшись лицом в её плечо и что-то неразборчиво бормоча.

Потом они лежали, сплетённые, как два куска сахарной ваты, и молчали. За окном проплывали огни ночной Рязани — жёлтые квадраты окон, фонари, редкие машины. Поезд стучал колёсами размеренно, как метроном.

— Света, — позвал Арсений, когда дыхание выровнялось.

— М-м?

— А это… всегда так? Ну, у вас?

— Что «так»?

— Так весело.

Светлана задумалась. А действительно — с ним было весело. Не просто жарко, не просто приятно, а легко, словно они знали друг друга сто лет. Обычно после таких приключений ей хотелось, чтобы парень поскорее ушёл к себе и не мешал спать. Но Арсения выпроваживать не хотелось.

— Нет, — честно ответила она. — Не всегда. Ты особенный.

Он улыбнулся в темноте, и она услышала эту улыбку по его дыханию.

— Можно я ещё посижу? — спросил он робко. — Или… полежу?

— Лежи, — разрешила она и натянула на них обоих казённое одеяло. — Только до утра не храпи. У меня завтра отчётность.

— Не буду, — пообещал он и через минуту действительно засопел ровно и тихо.

Светлана лежала, глядя в потолок, и слушала, как стучат колёса. «Рязань», — повторила она про себя и улыбнулась. Надо же: столько лет в этих поездах, а Рязань отныне будет ассоциироваться не с вокзальными пирожками, а с этим милым мальчиком, его этюдником и его улыбкой.

Завтра он сойдёт где-то под Волгоградом, и она, скорее всего, никогда его больше не увидит. Ну и пусть. Зато рейс удался. Особого назначения рейс. Со своим, особенным пассажиром.

Она поцеловала его в макушку и закрыла глаза. До Волгограда было ещё много часов, и кто знает, что принесёт завтрашний день? Может, ещё одного художника. Или музыканта. Или спортсмена. В поездах всякое бывает. На то они и поезда.

Глава 2. Студент-практикант

До Волгограда доехали без приключений. Арсений сошёл на маленькой станции за час до конечной, сжимая в руке этюдник и на прощание поцеловав Светлану в щёку — робко, по-детски, но с такой благодарностью во взгляде, что она даже растрогалась.

— Вы… ты… самая потрясающая женщина, которую я встречал, — сказал он, запинаясь. — Я, наверное, никогда тебя не забуду.

— И не надо, — Светлана потрепала его по кудрям. — Рисуй свои этюды, художник. И не забывай пить чай.

Он помахал ей с платформы, и она махала в ответ, пока поезд не тронулся. Потом вздохнула, поправила китель и вернулась к своим обязанностям. Ещё один рейс, ещё одно приключение. Жизнь проводницы — как поезд: никогда не знаешь, кто сядет на следующей станции.

В Волгограде у неё было два дня отдыха. Она провела их с пользой: отоспалась, сходила в парикмахерскую, обновила помаду и навестила сына. Тот, как всегда, встретил её ворчанием: «Мам, когда ты уже остепенишься?», на что Светлана ответила: «Никогда, мой милый, никогда». Потом был новый рейс, и она заступила на смену в приподнятом настроении.

Перед отправлением её вызвал к себе начальник поезда — грузный, усатый дядька по фамилии Трофимов, которого Светлана за глаза называла Усатый Нянь. Он сидел в своём купе, как всегда, с чашкой чая и папкой графиков.

— Светлана Викторовна, — начал он, и по его тону она сразу поняла: сейчас будет что-то, что ей не понравится. — У меня для вас новость. К вам в вагон прикрепляют практиканта.

— Кого? — Светлана приподняла бровь. — Трофимов, вы же знаете, я работаю одна. Мне помощники не нужны.

— Нужны, не нужны — это не нам решать, — он развёл руками. — Приказ из депо. Новые стандарты обучения. Парень молодой, девятнадцать лет, училище заканчивает. Должен пройти практику в рейсе. И вы — лучший наставник, Светлана Викторовна. Кому, как не вам, учить молодёжь уму-разуму?

— Уму-разуму, значит, — усмехнулась Светлана. — Ну-ну. И где этот вундеркинд?

— Кирилл! — крикнул Трофимов в коридор. — Зайди!

Дверь открылась, и в купе вошёл парень. Светлана окинула его быстрым профессиональным взглядом и мысленно поставила галочки. Высокий — плюс. Плечи широкие — плюс. Лицо смазливое, даже слишком: светлые волосы уложены волосок к волоску, голубые глаза смотрят с ленивой наглостью, на губах — усмешечка. Одет с иголочки в новенькую форму, которая на нём сидела как влитая. И по этой форме, и по тому, как он стоял — руки в карманах, подбородок задран, — Светлана мгновенно определила породу: мажор. Самоуверенный, нахальный, привыкший, что девушки вешаются на него гроздьями.

— Здрасьте, — бросил он небрежно, даже не соизволив вынуть руки из карманов. — Вы, значит, Светлана? Меня Кирилл зовут. Можно просто Кир.

— Можно просто «Светлана Викторовна», — отрезала она ледяным тоном. — Руки из карманов выньте, когда разговариваете со старшими.

Кирилл удивлённо моргнул, но руки вынул. Трофимов кашлянул в усы, пряча улыбку.

— Вот и познакомились. Кирилл, Светлана Викторовна — лучший проводник на этом направлении. Будешь её слушаться, многому научишься.

— Не сомневаюсь, — протянул Кирилл, и в его голосе прозвучала двусмысленность, которую Светлана уловила мгновенно.

— Идите в вагон, — велела она. — Ждите меня у четвёртого СВ. И поправьте галстук — он у вас съехал набок.

Кирилл дёрнул галстук, усмехнулся и вышел. Когда дверь закрылась, Светлана повернулась к Трофимову.

— Вы серьёзно? — спросила она. — Этот павлин будет у меня практиковаться?

— Приказ, Светлана Викторовна, — развёл руками начальник. — Его папаша — какая-то шишка в управлении. Не подкопаешься.

— Шишка, значит, — она поджала губы. — Ну, я ему устрою практику. Будет мне полы драить до блеска.

Трофимов хмыкнул и вернулся к чаю, а Светлана отправилась к своему вагону.

Первый час рейса показал, что Кирилл был именно таким, каким она его себе представила. Он ничего не умел. Чашки ронял, бельё складывал кое-как, пассажирам хамил, а когда она попыталась показать ему, как правильно заваривать чай в титане, он закатил глаза и заявил:

— Да я умею, честное слово. Что там сложного?

— Сложного ничего, — согласилась Светлана. — Но раз вы такой умелый, Кирилл, — сами займётесь чаем для всего вагона. Вперёд.

Она скрестила руки на груди и наблюдала, как он обжигается, проливает кипяток, путает подстаканники и в итоге выдаёт пассажирам четвёртого купе чай с такой концентрацией заварки, что его можно было есть ложкой. Пассажирка, пожилая дама с болонкой, возмутилась, и Светлане пришлось лично извиняться и переделывать.

— Позорище, — сказала она Кириллу, когда они отошли в служебное купе. — Вы хоть что-нибудь умеете?

Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на неё всё с той же нахальной усмешкой.

— Я много чего умею, Светлана Викторовна. Просто поезда — это не моё.

— А что ваше? — она прищурилась.

— Ну… — он окинул её оценивающим взглядом, задержавшись на бёдрах, — девушкам нравлюсь, например.

Светлана расхохоталась.

— Девушкам, значит? И многим уже понравились?

— Достаточному количеству, — он пожал плечами. — Я вообще-то думал, что практика будет скучной, но вы… — он снова прошёлся взглядом по её фигуре, — вы ничего. Вполне себе. Для своих лет.

Вот тут Светлана перестала смеяться. «Для своих лет». Значит, так? Ну, держись, практикант. Ты сам напросился.

— Ладно, — сказала она сладким голосом. — Умеете вы немного, но это дело поправимое. Будете учиться. А пока — вот вам тряпка, вот ведро. Пойдёте в душевую для персонала и вымоете её до блеска. Чтобы ни одной капли мыла на стенах. Поняли?

— Чего? — он опешил. — Душ мыть? Это не входит в мои обязанности!

— Входит. Я ваш наставник, я решаю, что входит, а что нет. Выполняйте.

Он хотел возразить, но что-то в её тоне не оставило места для спора. Кирилл подхватил ведро с тряпкой и удалился, бубня под нос. Светлана усмехнулась. Урок первый: смирение.

Прошло два часа. Поезд сделал короткую остановку на каком-то полустанке — не по расписанию, а чтобы пропустить встречный состав. По внутренней связи объявили: «Стоянка двадцать минут, просьба не выходить из вагонов». Светлана решила проверить, как там её практикант справляется с заданием.

Душевая для персонала находилась в конце вагона — крошечное помещение с кафельными стенами, поддоном и лавкой. Когда Светлана открыла дверь, она застала Кирилла в самом разгаре уборки: он стоял на лавке, пытаясь дотянуться до верхнего угла, где темнело какое-то пятно. Форменная рубашка у него выбилась из брюк, рукава были закатаны, на лбу блестел пот. Он пыхтел и тихо ругался сквозь зубы.

— Ну как успехи? — поинтересовалась Светлана, прислоняясь к дверному косяку.

— Отлично, — буркнул он, не оборачиваясь. — Почти всё. Только вот это пятно… что это вообще такое?

— Это пятно, Кирилл, было здесь ещё до того, как вы родились. Оставьте его в покое и слезайте.

Он спрыгнул с лавки и повернулся к ней. Вид у него был уже не такой лощёный, как при встрече: волосы растрепались, на щеке — грязное пятно, рубашка мокрая. И, надо признать, в таком виде он нравился Светлане гораздо больше.

— Всё? — спросил он с вызовом. — Я свободен?

— Почти, — она шагнула внутрь и закрыла за собой дверь. В душевой сразу стало тесно. — Есть ещё один урок. Главный.

Он насторожился. В его глазах мелькнула тень беспокойства, смешанного с любопытством. Светлана подошла ближе — так близко, что почувствовала запах его пота, смешанный с запахом дешёвого мыла и форменной ткани.

— Ты весь рейс смотришь на меня, как кот на сметану, — сказала она, переходя на «ты» и понижая голос. — Думаешь, я не замечаю? Думаешь, твои «для своих лет» и «вполне себе» — это комплименты?

— Я не хотел… — начал он, но Светлана приложила палец к его губам.

— Молчи. Ты хотел задеть меня. Показать, что ты тут главный. Но главный здесь не ты. И сейчас ты это поймёшь.

Она толкнула его — не сильно, но достаточно, чтобы он сделал шаг назад и упёрся спиной в кафельную стену. Глаза у него расширились. Светлана стояла перед ним, уперев руки в бока, и улыбалась той самой улыбкой, от которой у молодых пассажиров подкашивались колени.

— Сними рубашку, — скомандовала она.

— Что?

— Рубашку сними. Она мокрая. Простудишься.

Кирилл медленно, словно во сне, расстегнул пуговицы и стянул рубашку. Торс у него оказался под стать остальному: широкие плечи, рельефная грудь, плоский живот. Видно, что в спортзал ходит. Светлана одобрительно хмыкнула.

— Неплохо, — признала она. — Но мышцы — это ещё не всё. Важно, что у тебя в голове. И в штанах. А с этим, кажется, проблемы. Слишком много гонора.

— У меня нет проблем, — выдавил он. Голос у него сел на полтона ниже.

— Сейчас проверим.

Она приблизилась вплотную. Её ладонь легла ему на грудь, нащупала сосок и медленно, с нажимом провела по нему ногтем. Кирилл шумно выдохнул. Его тело напряглось, но он не пытался перехватить инициативу — то ли от неожиданности, то ли от того, что Светлана каким-то образом полностью парализовала его волю.

— Ты привык, что девочки сами падают к твоим ногам, — говорила она, продолжая водить пальцами по его груди, спускаясь ниже, к животу. — Ты думаешь, что ты неотразим. Что весь мир тебе должен. Но я тебе не девочка, Кирилл. Я женщина, которая видела таких, как ты, десятками. И знаешь, что я скажу?

— Что? — прошептал он.

— Что гонор — это скучно. А вот умение слушать и учиться — это интересно. Давай-ка посмотрим, насколько ты способный ученик.

Она расстегнула его ремень — резко, одним движением. Брюки упали на пол душевой. Следом полетели боксёры. Кирилл остался стоять перед ней совершенно голый, прижатый к стене, с выражением лица, в котором смешались шок, возбуждение и что-то ещё — что-то похожее на восторг.

— Руки по швам, — скомандовала Светлана. — Не двигаться. Понял?

— Понял, — выдохнул он.

Она медленно опустилась перед ним на корточки — прямо на кафельный пол душевой, не заботясь о форме. Её пальцы сомкнулись на его плоти, которая уже была в полной боевой готовности. Кирилл застонал и дёрнулся, но Светлана укоризненно покачала головой:

— Я сказала: не двигаться. Дисциплина — основа профессии.

— Вы… ты… издеваешься? — простонал он.

— Учу.

Она взяла его в рот. Медленно, глубоко, с тем самым мастерством, которое приходит только с опытом и которое ни один институт не даст. Кирилл вцепился руками в стену, сдерживаясь из последних сил. Его дыхание стало рваным, на лбу выступила испарина.

— Светлана Викторовна… — выдохнул он, и в его голосе не было больше ни капли нахальства. Только мольба и восторг. — Я… я сейчас…

Она отстранилась и поднялась на ноги. Посмотрела на него — раскрасневшегося, тяжело дышащего, с глазами, полными желания, — и улыбнулась.

— Уже лучше. Хоть по имени-отчеству назвал. Прогресс.

— Пожалуйста… — прошептал он.

— Что «пожалуйста»?

— Можно я… можно вы…

— Можно всё, — передразнила она его собственный тон. — Но только с моего разрешения. Понял?

— Да, — он часто закивал. — Да, Светлана Викторовна.

Она скинула юбку, оставшись в одной блузке, которая едва прикрывала бёдра, и шагнула к нему. Прижалась всем телом, чувствуя его напряжение. Её губы оказались у самого его уха.

— А теперь покажи, чему ты научился за сегодня. И помни: я твой наставник. Ты делаешь то, что я скажу. Медленно. Не спеша. Как следует.