Проводница Света

Он повиновался. Его руки, только что беспомощно висевшие по швам, теперь легли на её бёдра — осторожно, почти робко. Пальцы скользнули под блузку, нашли грудь. Светлана одобрительно вздохнула.

— Вот так. Уже лучше.

Он приподнял её, усадил на край лавки, и она обхватила его бёдра ногами. Когда он вошёл в неё, то застонал — громко, не сдерживаясь, как стонал бы в своей постели. Светлана прижала палец к его губам.

— Тише, практикант. Мы на стоянке. Весь поезд услышит.

— Плевать на поезд, — выдохнул он, начиная двигаться.

Ритм он задал сам — быстрый, сильный, жадный. Но теперь это была не та наглая жадность, с которой он смотрел на неё утром. Это была жадность благодарности. Он старался — она чувствовала это в каждом толчке, в каждом прикосновении его пальцев, в том, как он ловил её дыхание. Он действительно учился.

— Хорошо, — шептала она, откидываясь на стену. — Очень хорошо. Давай, практикант. Покажи, на что способен.

И он показывал. Так, что через несколько минут Светлана уже не могла сдерживать стоны. Оргазм пришёл резко — взрывной, жаркий, выбивающий из лёгких воздух. Она вцепилась в его плечи и закричала — теперь уже не думая ни о пассажирах, ни о стоянке. И он кончил следом, содрогаясь всем телом, и она чувствовала, как его жар разливается внутри.

Несколько секунд они стояли, прижавшись друг к другу, и тяжело дышали. В душевой пахло мылом и сексом. Где-то далеко гуднул тепловоз — встречный состав проследовал мимо. Их стоянка подходила к концу.

Кирилл первым нарушил молчание:

— Светлана Викторовна… я… я, кажется, должен извиниться.

— За что? — она устало улыбнулась.

— За то, что вёл себя как придурок. За «для своих лет». За всё.

— Извинения приняты, — она потрепала его по мокрым волосам. — Но учти: полы в вагоне всё равно твои. И чай — тоже твой. До конца практики.

— Я вымою хоть весь поезд, — сказал он с такой искренностью, что Светлана рассмеялась.

— Вот это деловой подход. А теперь — одевайся. Скоро отправление, а у тебя ещё бельё не разнесено по третьему и пятому купе.

Они кое-как привели себя в порядок. Светлана поправила юбку и блузку, Кирилл натянул влажную рубашку и брюки. Прежде чем выйти из душевой, он вдруг остановился и посмотрел на неё — уже без усмешки, серьёзно.

— Светлана Викторовна, а можно вопрос?

— Валяй.

— Это… ну, то, что было… это часть практики?

Она прищурилась, раздумывая.

— Считай, что это был дополнительный урок, — сказала она наконец. — Факультатив. Усвоил?

— На пятёрку, — он улыбнулся, и эта улыбка была уже не нахальной, а почти родной.

Они вышли из душевой. Поезд тронулся, набирая ход. Впереди был долгий рейс до Москвы, полный чая, белья и пассажиров. Но Светлана знала: с этим практикантом скучно не будет.

Вечером, когда она сидела в своём купе и заполняла путевой лист, в дверь постучали. На пороге стоял Кирилл с подносом, на котором дымился стакан чая.

— Чай, Светлана Викторовна, — доложил он. — Заварил строго по инструкции: три ложки заварки, две минуты настаивать. Принимайте.

Она взяла стакан, попробовала. Чай был отличный.

— Молодец, практикант, — похвалила она. — Можешь, когда хочешь.

— Я много чего могу, — ответил он, и в его глазах мелькнул знакомый огонёк. — Особенно когда есть стимул.

— Стимул? — она приподняла бровь.

— Ну да. Выставление оценок в конце практики. Устный экзамен, так сказать.

Светлана расхохоталась и запустила в него сухариком. Кирилл поймал его на лету и сунул в рот. Определённо, с этим практикантом скучно не будет. Определённо.

Глава 3. Попутчик с гитарой

Кирилл отбыл. Практика у него закончилась, и Светлана, поставив в ведомости твёрдую «пятёрку» (и за чай, и за полы, и за «факультатив»), проводила его на перрон с чувством выполненного долга. Парень уезжал домой, в Москву, и на прощание даже чмокнул её в щёку — теперь уже не нахально, а почти по-сыновьи.

— Если что, я ещё вернусь, — сказал он, подмигнув.

— Возвращайся, — усмехнулась Светлана. — К тому времени я, может, ещё один факультатив придумаю.

Она помахала ему вслед и вернулась в свой вагон. Новый рейс, новые пассажиры. Жизнь проводницы — как калейдоскоп: каждый раз складывается новый узор.

На этот раз вагон СВ был загружен под завязку. Командировочные, семьи с детьми, какая-то пара пенсионеров, которые тут же принялись обсуждать, что «в наше время проводники были вежливее». Светлана только хмыкнула: вежливость вежливостью, а чай у неё всё равно самый вкусный на всём направлении. Пусть только попробуют.

И тут она увидела его.

На перроне, у самого входа в вагон, стоял парень с гитарным чехлом за спиной. Лет двадцати четырёх, не больше. Высокий, худощавый, с русыми волосами до плеч, перехваченными кожаным шнурком. Одет небрежно, но стильно: потёртая джинсовая куртка, на груди — значок какого-то музыкального фестиваля, на шее — бусы из разноцветных деревянных бусин. На лице — лёгкая небритость, а в серых глазах — такая бездна обаяния и спокойной уверенности, что Светлана на мгновение забыла про свои обязанности.

— Добрый день! — он улыбнулся, и улыбка у него оказалась открытая, широкая, сразу располагающая. — Это четвёртый СВ? А то я вечно путаю.

— Четвёртый, — подтвердила Светлана, беря себя в руки. — Билет показывайте. И гитару в багажное отделение сдавать не будете?

— Ни за что, — он прижал чехол к груди, словно ребёнка. — Она со мной ездит как пассажир. У неё даже билета нет. Заяц, можно сказать.

— Зайцев у меня в вагоне не бывает, — строго сказала Светлана, но глаза её смеялись. — Но для гитары сделаем исключение. Проходите, располагайтесь. Купе номер три, нижняя полка.

— Благодарю, — он чуть поклонился и протянул билет. — Меня Данила зовут. Можно просто Даня.

— Светлана, — она взяла билет, мельком глянула. — Можно Светлана Викторовна. Но для хороших людей — можно и просто Света.

— Значит, я уже в списке хороших? — он обернулся на ходу и подмигнул. — Приятно.

И скрылся в вагоне. Светлана проводила его взглядом и поправила причёску. Интересный экземпляр. Бард? В городе как раз проходил какой-то фестиваль авторской песни, она слышала по радио. Видимо, оттуда и едет. Что ж, рейс обещает быть как минимум музыкальным.

Поезд тронулся. За окнами поплыли пригороды Москвы, потом леса, поля. Светлана, разнося чай, заметила, что Данила сидит в своём купе, положив ногу на ногу, и что-то тихо наигрывает на гитаре — почти беззвучно, одними пальцами. На столике перед ним лежал раскрытый блокнот с какими-то записями.

— Чай будете? — спросила она, заглядывая.

— Обязательно, — он отложил гитару. — А покрепче ничего нет? Шучу. Чай — это именно то, что нужно после трёх дней фестиваля. Голова гудит.

— Понятно, — Светлана налила ему чай, положила сахар, печенье. — И как фестиваль?

— Волшебно, — он мечтательно улыбнулся. — Три дня музыки, костров, стихов. Я там выступал со своими песнями. Даже приз какой-то дали — «Надежда фестиваля». Но это, конечно, аванс.

— Почему аванс? — она задержалась, облокотившись о дверной косяк.

— Потому что я ещё ничего не добился, — он пожал плечами. — Пою в переходах, играю в маленьких клубах. Но я верю, что когда-нибудь соберу большой зал.

Светлана посмотрела на него с интересом. Он говорил без рисовки, без ложной скромности — просто констатировал факт, но в его голосе звучала такая спокойная уверенность, что она ему поверила. Этот мальчик знал, чего хотел.

— А можно послушать? — спросила она вдруг. — Ну, вашу песню. Если не секрет.

— Не секрет, — он оживился. — Хотите? Давайте вечером. Я как раз хотел новую балладу опробовать. Вы будете моим первым слушателем.

— Договорились, — Светлана улыбнулась. — Вечером. В моём купе. Там места, правда, маловато, но для одного слушателя и одной гитары хватит.

Она ушла, чувствуя, как внутри разливается приятное предвкушение. Этот Данила ей определённо нравился. Не тем нахальным, самоуверенным шармом, как практикант Кирилл, а чем-то другим — глубиной, что ли. С ним хотелось разговаривать. С ним хотелось молчать. А это, как знала Светлана по опыту, случалось редко.

Вечер наступил быстро. Поезд миновал Рязань (Светлана про себя усмехнулась, вспомнив художника), и за окнами сгустилась темнота. Пассажиры постепенно угомонились. Пенсионеры уснули, командировочные уткнулись в телефоны. В вагоне стало тихо, только перестук колёс да редкие шаги по коридору.

Светлана переоделась: скинула китель, надела лёгкую блузку с открытыми плечами, распустила волосы. Плеснула себе рябиновой настойки, подумала — и достала из заначки бутылку шампанского. Для особого случая. Сегодня, кажется, был именно такой.

Ровно в десять в дверь постучали — негромко, ритмично.

— Заходите, Данила, — отозвалась она.

Он вошёл, держа гитару в одной руке, а в другой — две пластиковые кружки. Увидел шампанское и улыбнулся.

— О, вы подготовились.

— А ты думал, проводницы только чаем живы? — она приняла кружки. — Садись на койку. Здесь, конечно, не филармония, но зато уютно.

Он сел, положил гитару на колени. Светлана открыла шампанское — пробка вылетела с хлопком, пена полилась через край. Оба засмеялись, подставляя кружки.

— За знакомство? — предложил он.

— За музыку.

Чокнулись, выпили. Данила отставил кружку, взял гитару и пробежался пальцами по струнам. Инструмент отозвался мягким, глубоким звуком.

— Новая песня, — сказал он. — Ещё без названия. Я написал её на фестивале, у костра. Она про… ну, про случайную встречу. Про то, что иногда один взгляд меняет всё.

— Интригуешь, — Светлана откинулась на подушку, подобрав ноги.

Он заиграл.

Это было неожиданно. Светлана ожидала чего-то обычного — три аккорда, незамысловатый мотив. Но то, что она услышала, заставило её замереть. Мелодия была тихой, переливчатой, словно ручей. Голос Данилы — мягкий баритон с лёгкой хрипотцой — летел над этим ручьём, рассказывая историю.

Он пел о поезде, который мчится сквозь ночь. О случайной встрече в вагоне. О том, как два человека, незнакомых ещё утром, к вечеру становятся друг для друга целым миром. И припев — простой, но цепляющий: «Стук колёс — наш метроном, ты — мой дом, я — твой вагон…»

Когда он закончил, в купе повисла тишина. Светлана молчала, чувствуя, как к горлу подступил тёплый комок. Она не была сентиментальной — жизнь проводницы отучила её от лишних эмоций. Но сейчас, глядя на этого мальчика с гитарой, она вдруг ощутила что-то давно забытое. Юность? Нет. Скорее — надежду. Ту самую, о которой он пел.

— Ну как? — спросил он тихо, откладывая гитару.

— Честно? — она помолчала. — Это прекрасно, Данила. Правда. У тебя талант. Не «аванс», не «надежда фестиваля», а настоящий талант. Я не критик, но я чувствую.

— Спасибо, — он вдруг смутился, и это было так трогательно, что Светлана улыбнулась.

— Только припев надо переделать. «Ты — мой дом, я — твой вагон» — это, знаешь ли, звучит как объявление по громкой связи: «Уважаемые пассажиры, не забывайте свои вагоны».

Он расхохотался — легко, заливисто. Светлана — тоже. Напряжение, созданное песней, рассеялось, и в купе стало удивительно легко.

— Я подумаю над текстом, — пообещал он, всё ещё смеясь. — Может, действительно: «Ты — мой чай, я — твой стакан»?

— Это уже плагиат, — она погрозила пальцем. — Чай — это моя тема.

Они выпили ещё шампанского. Разговор потёк свободно, перескакивая с темы на тему: он рассказывал о фестивалях, о дорогах, о том, как мечтает объездить всю страну с гастролями. Она — о своей работе, о поездах, о забавных случаях с пассажирами. Оказалось, что он тоже из Волгограда, только живёт там редко — всё в разъездах. Они смеялись, спорили, и с каждой минутой стена «проводница — пассажир» становилась всё тоньше.

В какой-то момент он снова взял гитару и заиграл — тихо, фоном, просто перебирая струны. Светлана смотрела на его пальцы, длинные и чуткие, и думала о том, что эти пальцы могли бы… Она одёрнула себя. Не сейчас. Слишком хорошо. Не хотелось торопиться.

Но он, кажется, думал о том же. Его взгляд, устремлённый на струны, иногда поднимался к ней — и задерживался чуть дольше, чем следовало.

— Свет, — сказал он вдруг, отложив гитару. — Можно тебя так называть? Просто Света. Без «Викторовны».

— Можно, — она кивнула. — А что?

— Я хочу тебя поцеловать. Можно?

Она посмотрела на него — на его открытое лицо, на чуть взлохмаченные волосы, на серьёзные, без тени игры глаза. И вдруг поняла, что с этим мальчиком всё по-другому. Не как с художником, не как с практикантом. С ним — всерьёз.

— Можно, — сказала она тихо.

Он наклонился и поцеловал её — мягко, бережно, словно боясь спугнуть. Его губы пахли шампанским и чем-то ещё — чем-то тёплым, как летний вечер. Светлана ответила на поцелуй, но не стала торопиться. Она запустила руку в его волосы, освободила их от шнурка, и они рассыпались по плечам мягкой волной. Так они и сидели — целуясь медленно, неспешно, словно у них была целая вечность, а не только эта ночь в поезде.

— Можно я поставлю запись? — прошептал он, оторвавшись.

— Какую запись?

— Я записал эту балладу на диктофон. С гитарой, без голоса. Хочу, чтобы фоном звучала. Ладно?

— Ставь, — она улыбнулась.

Он достал телефон, нажал несколько кнопок, и из динамика полилась та самая мелодия — тихая, переливчатая, как ручей. Светлана узнала её и почувствовала, как внутри что-то тает.

— Ты романтик, — сказала она.

— А ты — самая красивая проводница на этой железной дороге, — ответил он. — Я это понял ещё на перроне.

— Подхалим.

— Искренний подхалим.

Он снова поцеловал её, и на этот раз поцелуй был глубже, требовательнее. Его руки скользнули по её плечам, спустились к талии. Светлана вздохнула и подалась к нему, позволяя блузке соскользнуть с плеч.

Они не торопились. В этом была особая прелесть: никто не дёргал, не было риска, что войдёт начальник поезда или проснётся пассажир. Только стук колёс, только гитарный перебор, только их дыхание.

Данила целовал её плечи, шею, спускался ниже. Его губы были тёплыми, как нагретая солнцем ткань. Светлана прикрыла глаза и отдалась ощущениям. Каждое его прикосновение было продуманным, но не наигранным — он действительно хотел доставить ей удовольствие. И у него получалось.

— Какая ты красивая, — прошептал он, когда она осталась обнажённой. — Честное слово. Как с картинки.

— С какой картинки? — она усмехнулась. — С рубенсовских, что ли?

— С картинки из моего воображения, — он провёл пальцами по её бёдрам. — Я ещё в купе, когда ты чай принесла, подумал: вот бы нарисовать такую женщину. Но я не умею рисовать. Только петь.

— Ну так спой, — она притянула его к себе. — Только тихо. Чтобы пассажиры не проснулись.

Он засмеялся и вошёл в неё — медленно, осторожно, словно продолжая мелодию. Светлана застонала, но негромко, в такт гитарному перебору. Их тела двигались в унисон, и поезд, казалось, подыгрывал им: тук-тук, тук-тук — как метроном, как сердцебиение.

Этот секс был не похож на предыдущие. Ни на быстрый, жаркий перепихон с художником, ни на властный урок с практикантом. Это был секс-разговор. Секс-путешествие. Медленное, чувственное, с долгими паузами, во время которых они просто смотрели друг на друга и улыбались.

— Тебе хорошо? — спрашивал он.

— Очень, — отвечала она. — А тебе?

— Я вообще на седьмом небе. Если бы у меня сейчас были крылья, я бы улетел.

— Только не улетай, — она обхватила его ногами. — А то билета нет, придётся штраф платить.

Он тихо рассмеялся ей в плечо и ускорил ритм. Светлана почувствовала, как волна удовольствия поднимается внутри — плавно, неотвратимо. Она застонала громче, уже не сдерживаясь, и Данила прижал палец к её губам — не чтобы заставить молчать, а просто как жест близости.

— Давай вместе, — прошептал он.

И они кончили вместе — одновременно, слаженно, словно репетировали это годами. Оргазм был мягким, обволакивающим, как тёплая волна. Светлана выгнулась дугой и замерла, чувствуя, как внутри разливается истома. Данила уткнулся лицом в её плечо, тяжело дыша.

Запись закончилась. В купе стало тихо, только стучали колёса. Светлана гладила его по спине и думала о том, что этот рейс — особенный. Не просто приключение. Что-то большее.

— Знаешь, — сказал он, когда дыхание выровнялось, — я ведь не просто так к тебе пришёл. Ну, не только за этим.

— А за чем ещё? — она повернула голову.

— Ты… с тобой легко. По-настоящему. Я за эти три дня на фестивале столько людей повидал — и все что-то из себя строят. А ты — настоящая. Смеёшься, когда смешно. Говоришь, что думаешь. И чай у тебя вкусный.

— Это потому, что я завариваю его с душой, — улыбнулась она.

— Я хочу ещё тебя увидеть, — сказал он. — Когда рейс закончится. Можно? Я в Волгограде буду через неделю, у меня там концерт в маленьком клубе. Приходи. Я для тебя спою. Со сцены.

Светлана задумалась. Обычно она не давала обещаний. Её жизнь — это колёса, рейсы, случайные встречи. Но сейчас…

— Приду, — сказала она. — Если ты пообещаешь переделать припев.

— Обещаю, — он поцеловал её в нос. — Будет новый припев. Специально для тебя.

Они лежали, обнявшись, и говорили о пустяках. О любимых песнях, о городах, в которых он бывал, о том, как она когда-то мечтала стать стюардессой, но не прошла по росту. Он смеялся, она — тоже. И под этот смех, под стук колёс, они незаметно уснули.

Утром Данила сошёл на станции за Волгоградом — ему нужно было куда-то в область, к друзьям. На прощание он оставил ей свой телефон, записанный на клочке бумаги, и поцеловал — уже при всех, не стесняясь.

— До встречи, Света, — сказал он, подхватывая гитару. — Я буду ждать.

— Я приду, — пообещала она. — Смотри, не забудь новый припев.

Он помахал ей с платформы и зашагал прочь — высокая фигура с гитарным чехлом за спиной. Светлана смотрела ему вслед, пока поезд не тронулся, и улыбалась.

В купе у неё осталась пустая бутылка из-под шампанского и его бумажка с номером. Она аккуратно сложила её и убрала в карман кителя.

Рейс заканчивался. Впереди был Волгоград, потом снова Москва, новые пассажиры, новые истории. Но этот — этот останется в памяти. Как тихая баллада под стук колёс. Как обещание новой встречи.

Светлана поправила китель и пошла разносить утренний чай. Жизнь продолжалась. И она была прекрасна.

Глава 4. Контролёр-ревизор

После рейса с Данилой Светлана вернулась в Москву в приподнятом настроении. Она даже напевала себе под нос ту самую балладу — правда, без слов, потому что слова всё время путала, — и поймала себя на том, что улыбается без причины. «Светка, ты влюбилась, что ли?» — спросила она своё отражение в зеркальце, но отражение только подмигнуло в ответ и не сказало ни «да», ни «нет».

До концерта Данилы оставалась ещё неделя, а пока нужно было работать. Новый рейс Москва–Волгоград, новый вагон, новые пассажиры. Светлана заступила на смену, как обычно, за час до отправления: проверила бельё, протёрла поручни, заварила первую порцию чая в титане. Всё шло своим чередом. Пассажиры загружались, она проверяла билеты, и ничто не предвещало беды.

Беда пришла в образе молодого человека в строгом тёмно-синем костюме, с портфелем в одной руке и удостоверением в другой. Он возник на перроне, словно из-под земли, — подтянутый, гладко выбритый, с аккуратным пробором в тёмных волосах и выражением лица, которое Светлана определила как «я тут главный, даже если никто об этом не знает».

— Здравствуйте, — произнёс он сухо, остановившись у входа в вагон. — Ревизор департамента контроля качества пассажирских перевозок Аркадий Снегирёв. Вот моё удостоверение. Прошу подготовить документацию к проверке.

Светлана глянула на удостоверение. Фотография была строгая, как и её обладатель. Аркадий Снегирёв, двадцать три года. «Двадцать три, — мысленно хмыкнула она. — Ещё молоко на губах не обсохло, а уже ревизор». Вслух она, разумеется, этого не сказала, а только кивнула с профессиональной вежливостью:

— Здравствуйте, Аркадий… простите, как вас по батюшке?

— Можно просто Аркадий Сергеевич, — отчеканил он. — Проверка внеплановая. Надеюсь, у вас всё в порядке.

— У меня всегда всё в порядке, — Светлана улыбнулась самой обворожительной улыбкой, но на ревизора она не произвела ни малейшего впечатления. Он уже шагнул в тамбур и деловито оглядывался по сторонам.

Проверка началась незамедлительно. Аркадий Сергеевич оказался дотошным до занудства. Он проверил температуру воды в титане (градусник для этого носил свой, в портфеле), пересчитал комплекты белья, сверил номера пломб на аварийных выходах и даже зачем-то заглянул под коврики в коридоре — «проверяю соблюдение санитарных норм». Светлана ходила за ним хвостом и чувствовала, как внутри закипает раздражение.

— Вот здесь, — он указал на угол потолка в туалете, — паутина. Статья сорок два дробь семь правил внутреннего распорядка. За это полагается выговор.

— Паутина? — Светлана прищурилась. — Аркадий Сергеевич, это не паутина, это волокно от ткани. Поезд старый, обшивка сыплется.

— Я настаиваю на паутине, — отрезал он и сделал пометку в блокноте. — Далее: у вас не хватает двух чайных ложек в инвентаре. Где ложки?

— Ложки? — она развела руками. — Пассажиры уносят. Это обычное дело. У меня на каждой станции ложки пропадают, я их потом из дома приношу.

— Обычное дело — не оправдание. Ложки должны быть в наличии. Запишем.

Светлана сделала глубокий вдох. «Спокойно, Света, — сказала она себе. — Это просто мальчишка, который дорвался до власти. С такими надо по-другому».

Она сменила тактику. Улыбка стала мягче, взгляд — теплее. Когда Аркадий Сергеевич в очередной раз уткнулся в свой блокнот, она как бы невзначай поправила воротничок кителя, чуть расстегнув верхнюю пуговицу.

— Аркадий Сергеевич, — проворковала она, — может, чайку? С дороги устали, наверное. У меня и пирожки есть, домашние, с капустой.

— Я на службе, — отрезал он, но взгляд его на мгновение метнулся к вырезу её блузки и тут же отскочил. Светлана заметила это и мысленно усмехнулась. Ага, клюнул.

— Какая служба, — вздохнула она. — Поезд уже тронулся, до следующей станции час. Успеете и чаю попить, и проверку закончить. Не будьте таким строгим.

Она налила чай, поставила на поднос, добавила пирожок. Аркадий Сергеевич колебался, но запах сдобы сделал своё дело. Он взял стакан, отхлебнул — и на мгновение его лицо утратило выражение служебной неприступности.

— Чай хороший, — признал он нехотя.

— Сама завариваю, — Светлана присела на край койки в служебном купе, куда они переместились для проверки путевого листа. — Три ложки заварки, две минуты настаивать, и главное — с душой. Без души чай — просто вода.

Ревизор кивнул, не поднимая глаз. Он сидел на единственном стуле, а она — на койке, и расстояние между ними было минимальным. Светлана видела, как он напряжён, как старается не смотреть на неё, как его пальцы, держащие ручку, чуть подрагивают.

— Аркадий Сергеевич, — сказала она вдруг доверительным тоном, — а можно вам вопрос личного характера?

— Задавайте, — он поднял глаза и тут же пожалел об этом: Светлана смотрела на него в упор, чуть склонив голову набок.

— Вам сколько лет?

— Двадцать три, — ответил он, чуть замявшись.

— А ревизором вы давно?

— Полгода. После института сразу взяли. У меня красный диплом.

— Красный диплом — это прекрасно, — она улыбнулась. — А жизнь-то вы видели? Кроме поездов и инструкций?

Он нахмурился, не понимая, к чему она клонит. Светлана подалась вперёд, сократив расстояние между ними до минимума. От неё пахло духами «Красная Москва» и свежей выпечкой. Аркадий Сергеевич судорожно сглотнул.

— Вы очень стараетесь выглядеть строгим, — продолжала она тихо, почти шёпотом. — Но я же вижу: вы не такой. Вы хороший мальчик, просто вам сказали, что надо быть жёстким. А на самом деле вам хочется, чтобы вас любили. Не как ревизора, а просто так. Правда?

— Я… — он открыл рот, но не нашёлся, что сказать.

Светлана взяла у него из рук блокнот и отложила в сторону. Потом — ручку. Потом взяла его ладонь и положила себе на колено. Аркадий Сергеевич вздрогнул, но руку не отдёрнул.

— Хватит проверок, — сказала она. — Давайте лучше познакомимся поближе. Без протоколов.

— Это… это нарушение, — пролепетал он, но в его голосе не было ни капли уверенности.

— Нарушение — это когда плохо. А когда хорошо — это не нарушение. Это жизнь.

Она наклонилась и поцеловала его. Аркадий Сергеевич замер на секунду, а потом — о чудо! — ответил на поцелуй. Робко, неумело, но ответил. Его руки, только что судорожно сжимавшие портфель, теперь легли на её плечи.

Дальнейшее происходило быстро, но без спешки. Светлана знала: с такими мальчиками главное — не напугать. Она помогла ему снять пиджак, потом галстук. Под строгим костюмом у него оказалось поджарое, тренированное тело — видимо, спортом занимался. «А ты полон сюрпризов, ревизор», — подумала она, расстёгивая его рубашку.