- -
- 100%
- +
В палате, где лежал Федор, было прохладно и тихо, только аппараты подавали сигналы, да попискивал кардиомонитор. Волошин лежал весь в бинтах, повязка на голове уже пропиталась кровью. Коваль постояла минуту, собираясь с силами, потом кивнула Ане, та подала ножницы. К Марине вернулось самообладание – перед ней был больной, которому она обязана помочь, хотя и видит уже, что только продлевает мучения, прикасаясь к ранам. Закончив, она велела Ане идти в отделение, и девушка удивилась:
– А вы?
– Я сейчас. Идите, Аня.
Марина осталась одна со своим любимым, смотрела и понимала, что все напрасно, ничем помочь уже нельзя… Ее охватило такое отчаяние, такая тоска… Она прижалась лицом к его руке и лежала так, не шевелясь. Федор почувствовал ее, открыл глаза и чуть пошевелился. Марина вздрогнула и подняла голову – на нее уставились широко распахнутые серые глаза, в которых уже почти не было жизни… Федор смотрел на нее, словно хотел получше запомнить перед неизбежным расставанием. Маринино сердце разрывалось от горя – от нее уходил любимый человек, уходил к другой женщине, имя которой – Смерть… И она, Марина Коваль, не в силах помешать отнять его. В этот миг Марина возненавидела свою профессию.
Федор вдруг поднял руку и коснулся ее щеки:
– Не плачь…
Она не выдержала, зарыдала в голос, понимая, что никогда уже ничего не повторится – ни прогулки по лесу, ни безумные ночи, полные страсти и нежности…
– Не плачь, – повторил он.
Это были его последние слова. Через двадцать минут он умер, так и не сведя с Коваль холодных серых глаз… Она уже и не плакала даже, просто тихо лежала на перебинтованной груди, сплетя свои пальцы с его. Вошедший заведующий реанимацией удивленно посмотрел на нее – Коваль, железная, несгибаемая Коваль лежала на остывающем уже теле расстрелянного ночью кем-то спецназовца Волошина бледная, зареванная и почти слепая от горя.
– Уйди, Коля, – тихо попросила она, не поднимая головы. – Будь человеком, дай мне побыть с ним два часа…
Колька все понял и вышел, прикрыв дверь.
Через два часа за ней пришел Гринев – вся больница уже знала, что в реанимации умер любовник Марины Коваль.
– Идемте, Марина Викторовна, прошу вас, – попытался поднять ее Гринев, но она помотала головой.
– Нет, я с ним… Там холодно и темно, я не хочу, чтобы он был один…
Гринев в шоке уставился на свою заведующую:
– Марина Викторовна…
– Веди ее отсюда, Гринев, – взмолился Колька. – И уколите ее там чем-нибудь, а то она рехнется совсем. Иди, Коваль, слышишь меня? – обратился он к Марине, осторожно погладив по плечу, обтянутому белым халатом. – Иди, поплачь, тебе легче станет…
– Коля, мне уже никогда не будет легче, как ты не поймешь? – с ненавистью на весь мир ответила Марина. – Меня нет, Коля, нет меня.
– Гринев, забери ее, хватит!
И она дала увести себя в свой кабинет, где, упав в кресло, закурила, уставившись в одну точку.
Через полчаса пачка сигарет опустела, в горле саднило от табака, глаза слезились от дыма, а Марина все сидела в той же позе. В кабинет тихонько вошла Ольга Борисовна:
– Марина Викторовна, езжайте домой, Оскар при-ехал за вами. Идемте, я провожу.
Она безропотно позволила одеть себя, натянуть сапоги, вывести на стоянку, где стояли зеленый «Рэндж Ровер» и «шестисотый». Из «мерина» вышел Мастиф, молча обнял ее, потом кивнул застывшему рядом Черепу:
– С ней поедешь, побудешь пока рядом. Смотри, чтобы не наделала чего, иначе башку сверну. Глаз не спускай, не оставляй ни на секунду. Да, аптечку проверь, все снотворные, успокоительные – убрать, лезвия, ножи, что там еще есть у нее. Понял? И не вздумай хоть пальцем коснуться, а то шкуру живьем сдеру!
Череп обиделся:
– Что я, скот какой-то? Зачем говоришь?
– А затем что знаю, как ты спишь и видишь, чтобы с ней в койке покувыркаться! Забудь! – отрезал Мастиф.
Марина слушала это с таким равнодушием, словно не о ней был разговор, а о ком-то постороннем. Вообще все слова, звуки, шумы не доходили до сознания. Череп посадил ее в машину и повез домой. Загнав джип в «подземку», он вынул из Марининой сумки ключи, отомкнул квартиру. Навстречу кинулся Клаус, ожидавший Федора, но, поняв, что ошибся, поджал хвост и, заскулив, убрался на место.
Череп раздел Марину до колготок и водолазки – дальше не посмел. Уложил на кровать, укрыв одеялом.
– Я понимаю, что есть вы не будете, но чаю хотя бы… – нерешительно предложил он.
Она смотрела на него и не могла сообразить, чего он от нее добивается, что вообще делает в ее квартире, в спальне. Потом, вспомнив, спросила:
– Может, кальян покурим?
– Что? – не понял Череп.
– Гашиш, говорю, покурим?
Он непонимающе смотрел на нее. Тогда Марина принесла кальян, зарядив его гашишем, вытянулась на кровати и взяла мундштук. Сделав пару затяжек, предложила Черепу, сидевшему рядом. Но он отрицательно покачал головой:
– Нет. И вам бы тоже не надо, Марина Викторовна.
– Отвали! – велела она слегка заплетающимся языком. Ее уже зацепило, но все равно еще пару раз затянулась, окончательно улетая.
В наркотическом полусне Коваль видела Федора. Он улыбался и тянул к ней руки – такой родной, любимый, живой…
– Возьми меня к себе, – попросила она. – Я не могу тут без тебя, мне не нужна жизнь, где тебя нет.
Но он покачал головой, не соглашаясь… Марина плакала, умоляла, но бесполезно.
Очнувшись среди ночи вся в слезах, с головной болью, раздирающей виски, она увидела лежащего на ковре возле кровати Черепа, положившего голову на свернутую кожанку. Ей стало жаль его, она подсунула подушку, а сверху набросила одеяло. Череп сразу открыл глаза и сел:
– Куда вы?
– Лежи, я покурить, на кухню, – успокоила Марина, нашарив ногой тапочки.
– Я с вами, – упрямо заявил он, поднялся и пошел за ней на кухню.
Не включая света, Марина нашарила на подоконнике пачку сигарет, села за стол и замерла. Череп уселся рядом, достав свои, закурил. Тогда Коваль уставилась ему в глаза, и он смутился:
– Что?
– Ничего. Как тебя зовут? В смысле, как родители назвали?
– Олег.
– Понятно. Ничего, если я тебя по имени звать буду? А то погоняло у тебя недоброе какое-то.
– Это от фамилии – Черепанов. Зовите, как нравится.
– Если честно, то никак не нравится, – призналась она. – Твое присутствие меня напрягает. Сделай так, чтобы я как можно меньше его ощущала.
– Постараюсь, но совсем уйти не могу – хозяин велел быть рядом, охранять. Если дело в моей роже, то попросите, и он пришлет кого-нибудь другого, – спокойно и без обиды сказал Череп.
– Твоя рожа ни при чем, просто мне не нравится, что кто-то постоянно будет отсвечивать за спиной.
– Привыкайте, Марина Викторовна, теперь по-другому никак, – загадочно ответил он.
– Ладно, пойду еще пару затяжек сделаю, – Марина поднялась, направляясь в спальню, но Череп перехватил ее и резко сказал:
– Нет, все! Хватит на сегодня, а то подсядете!
– Не волнуйся.
– Я сказал – нет! – еще раз повторил он. – Я не хочу видеть, как из красивой женщины вы превратитесь в затасканную мочалку, готовую за «косяк» на все и под всех.
– Ты-то здесь при чем? Не смотри, я не заставляю.
Но Череп решительно забрал кальян из спальни, прихватив и весь оставшийся гашиш. Падла такая…
– Ложитесь, Марина Викторовна, завтра тяжелый день, нужно сил набраться, – уговаривал он, накрывая ее одеялом.
Думать о завтрашнем дне, когда вместо живого, любимого Волошина останется могильный холмик, было невыносимо. И как ей удастся выдержать похороны, Марина даже не представляла…
Утром Череп принес кофе, и Марина, вспомнив, как делал это Федор, заплакала, роняя слезы прямо в чашку. Череп молча сидел на кровати и смотрел на плачущую женщину, не успокаивая и вообще ничего не говоря. Потом ему на мобильный позвонил Мастиф, сообщив, что похороны в два часа, и Марина начала одеваться, плохо соображая, как должна выглядеть. Выбрала любимое Федькино платье – длинное, черное, совершенно закрытое, с длинными рукавами и капюшоном, и черную же норку. Когда, прихватив темные очки, вышла в комнату, Череп вздрогнул – видимо, показалось ему, что это не давно знакомая Коваль, а Смерть…
Они приехали на кладбище. Благодаря вмешательству Мастифа Марине не пришлось заниматься похоронами самой – он помог, созвонившись с сослуживцами Федора и представившись ее отцом. Когда, сопровождаемая Черепом, Марина шла к зияющей, как рана, могиле, ее окликнул высокий капитан, отделившийся от толпы людей, окруживших гроб.
– Марина!
– Да, – хрипло ответила она, обернувшись.
– Вы меня не помните? Я Артем Догилев, Федор знакомил нас как-то…
– Нет, не помню, – пробормотала Коваль. – Извините меня, я не в состоянии разговаривать…
Череп оттер военного плечом, взял Марину под руку:
– Покурить хотите, пока еще есть время?
Она кивнула. Череп достал из кармана ее сигареты, поднес зажигалку, и Марина затянулась, судорожно глотая дым. Среди толпы маячили мастифовские братки, стоял он сам в длинном черном пальто.
– Идемте, Марина Викторовна, – тихо сказал Череп. – И не бойтесь ничего, я рядом, я буду рядом.
…Она словно оглохла, поле зрения сузилось до размеров, вмещающих только родное лицо с закрытыми навсегда уже глазами и плотно сжатыми губами. Упав на колени в рыхлый мартовский снег, смешанный с кладбищенской землей, она уронила голову на грудь Федора и так стояла, не замечая промокшего вмиг платья, заледеневших сразу же коленей. Кто-то из Федоровых сослуживцев попытался поднять ее, но Череп намертво стоял за спиной, не давая прикасаться к замершей у гроба женщине. Она больше не плакала, словно слез не было, все окаменело. Внезапно перед глазами поплыло, и Марина завалилась в расквашенную жижу, потеряв сознание.
Очнулась она дома, на кровати в собственной спальне, не совсем понимая, как здесь оказалась. На ней по-прежнему было черное платье, только все измятое и грязное, на полу валялась шуба, тоже вся в грязи. На кухне кто-то гремел посудой. Марина поднялась и, спотыкаясь, как пьяная, пошла на звук.
Череп готовил что-то, стоя спиной к двери. Под черной водолазкой бугрились мышцы.
– Это ты меня привез? – спросила Марина срывающимся голосом.
– Да. Вам лучше?
«Вот интересно, что такое „лучше“ применительно к моей ситуации – то, что до сих пор жива?» – пронеслось в Марининой голове, и она не ответила, достала из шкафа бутылку текилы, налила в высокий стакан. Брови Черепа взметнулись вверх, когда он увидел, как Коваль залпом влила в себя мексиканскую самогонку, даже не морщась, и налила еще.
– Вы не думаете, что это слишком? – поинтересовался он, ставя перед ней тарелку с… японскими роллами. Ого, а он еще и кулинар, оказывается! Надо же, а Марине всегда казалось, что он только шеи умеет сворачивать.
– Не лечи меня, – отмахнулась она, беря стакан.
На ее руку легла широкая горячая ладонь:
– Не надо, Марина Викторовна, от этого будет только хуже, я знаю. Нужно продолжать жить…
– Как?! – заорала она, вырывая руку. – Как мне жить дальше – без него?! Ты не знаешь, что значил для меня этот человек! Мне нет смысла жить, пойми это, агрегат для разборок! Если только ты вообще способен что-то понять!
Коваль заплакала наконец, чувствуя, что слезы приносят облегчение, если это возможно, конечно. Череп смотрел на нее не отрываясь, словно видел впервые, потом подошел и обнял, прижав к груди.
– Это хорошо, что вы плачете.
Он потащил ее в ванную, открыл воду, принялся умывать лицо, а Марина все плакала и плакала, пока совсем не обессилела от собственной истерики.
– Помоги мне платье снять, – попросила она, и Череп потянул «молнию» вниз.
Не стесняясь его, Марина сбросила платье, прекрасно зная, что никогда больше не наденет его, не сможет. Внезапно подняв глаза, поймала на себе полный ужаса взгляд Черепа, глядящего на ее тело.
– Что, нравится?
– Господи… что это такое? Кто это вас так?.. – выдохнул он.
– А то ты не знаешь, – усмехнулась она, беря халат.
Череп подтянул ее к себе, чуть дотронулся кончиками пальцев до рубцов на животе:
– Значит, за все это я перебил тому козлу только одно колено?! Ну, ничего, время есть, проведу его с пользой! – произнес он с угрозой, сузив глаза. – Таких тварей надо калечить так, чтобы смерть избавлением казалась! Как вы выдержали это все, ведь это же дикая боль? – спросил он севшим голосом, поглаживая ее шрамы.
– Убери руки, Олег, – тихо попросила Марина, спокойно стоя перед ним в одном белье и чулках. – Я знаю, о чем ты сейчас мечтаешь, и даже согласилась бы быть с тобой при другом раскладе, но не сейчас, не сегодня, когда я похоронила Федора.
Череп убрал руки, отвернулся, пытаясь совладать с собой. Конечно, ему ничего не стоило бы заставить ее, просто взять силой, но он не сделал этого, и Марина была благодарна ему.
– Как вы догадались? – спросил он, не глядя в ее сторону.
– Не первый ты, Олег, далеко не первый, – грустно улыбнулась она, завязывая халат. – Я давно привыкла, что все поголовно хотят мое тело и совсем никому не нужна я сама. Только Федору это было важно – какая я в душе, а не что я умею в постели.
Коваль улеглась на кровать, плотно завернувшись в одеяло, Череп погладил ее по рассыпавшимся из-под расстегнувшейся заколки волосам:
– Простите, я не хотел обидеть вас…
– Меня сложно обидеть, я же стерва.
Череп остался у Марины – Мастиф настоял, чтобы она не находилась одна. Тем более что свободного времени образовалось много: она уволилась с работы сразу же после похорон Федора, просто не могла больше видеть эту больницу, разочаровавшись в своем деле окончательно. Ее, конечно, поуговаривали остаться, но она-то видела, что все спят и видят, как бы поскорее избавиться от задолбавшей все живое Коваль. «Да пошли вы все!» – абсолютно равнодушно подумала Марина, закрывая за собой больничные двери.
Мастиф одобрил ее решение и даже перешел на «ты», что означало только одно – теперь она член семьи, и место в ней будет занимать отнюдь не последнее, а скорее наоборот. Возможно, кого-то из приближенных Мастифа эта ситуация не устраивала, но рта никто не открывал, да и Череп, будучи всегда рядом, вряд ли позволил бы.
Как-то однажды, вернувшись после очередного визита к Мастифу, Череп усадил Марину перед собой на кухне и серьезно спросил:
– Вы хотите знать, кто убил вашего Федора?
Коваль замерла на краешке стула, не в силах сказать ни «да», ни «нет». Череп вздохнул, закурил, глядя поверх ее головы:
– Я знаю, Марина Викторовна, вы думаете, это Мастиф сделал. Это не так. Случилась пьяная разборка в кафе, гуляли какие-то отморозки молодые, а ваш Федор оказался там же, должен был встретиться с приятелем. Малолетки подняли какой-то базар, что-то за деньги вроде, стали орать, дебоширить, и он, Федор, сделал им замечание. А среди них нашелся какой-то идиот – ствол вырвал, ну и…
Череп замолчал, осторожно глядя на Марину и ожидая реакции. Коваль по-прежнему молчала, убитая нелепостью ситуации – боевой офицер, спецназовец, прошедший Чечню, погиб так глупо и зря, застреленный распоясавшимся пацаном…
Марина молча встала и ушла к себе, прихватив бутылку текилы. Охранник не посмел перечить – понимал, что ей нужно как-то расслабиться, чтобы смириться с потерей. Хотя вряд ли с этим можно вообще смириться. Он очень хотел помочь – специально выяснял подробности, нашел даже тех, кто видел, как убили Волошина, только бы Марине стало легче…
Со временем Марина даже привыкла к постоянному присутствию Черепа в своей квартире. Он заботился о ней, готовил, заставлял есть хоть что-то и ограничивал дозу алкоголя и количество сигарет. Правда, она иногда довольно сильно доставала его, потешаясь над многочисленными талантами, но он терпел, а когда становилось совсем невыносимо, просто уходил в другую комнату. Было кое-что, заставившее Марину относиться к навязанному охраннику с интересом и даже определенной долей уважения. Несмотря на судимость, Череп оказался неплохо образован. Он был сдвинут на японской культуре и кухне, на всяких единоборствах и кодексе самурая, а также неплохо владел японским и мог подолгу декламировать непонятные пятистишия на языке оригинала. Она начала прислушиваться к непривычным звукам и даже получать удовольствие.
Так и жили. И однажды, душной июльской ночью, не вынеся пустой одинокой постели, Коваль вошла в комнату, где спал на диване Череп. Его такое страшное днем лицо сейчас, во сне, не таило никакой угрозы – он спал, безмятежно забросив за голову руки, одеяло сползло, обнажая мускулистый торс. Марина почувствовала, что сейчас сойдет с ума, если не получит власти над этим телом, если Олег не возьмет ее прямо здесь, на этом диване, на полу, где угодно, где только ему захочется… Она опустилась на колени и осторожно поцеловала его в губы. Олег открыл глаза, не сразу сумев сообразить, что происходит:
– Ты?!
– Тихо, молчи, не надо говорить ничего, – прошептала Марина, продолжая целовать его. – Я сделаю все сама…
Обалдевший Череп таращился на нее, а она сорвала шелковую рубашку и попросила:
– Закрой глаза, если тебе неприятно видеть мое тело, только, пожалуйста, не прогоняй меня. Я хочу побыть с тобой, мне очень нужно побыть с тобой…
Он сел, привлекая женщину к себе и прислоняясь лицом к ее животу, горячим дыханием согревая его.
– Разве хоть кто-то смог бы от тебя отказаться? Я ждал так долго… – бормотал он, целуя ее тело. – Ты слишком нереальна для бандита-телохранителя, слишком хороша, красива и самостоятельна… Но я так хочу тебя, что не боюсь последствий.
И Марина поняла, что он имеет в виду – Мастиф регулярно и дотошно выспрашивал, как ведет себя Череп, не распускает ли руки, не позволяет ли себе лишнего.
– Успокойся, ты не Мастифа трахнешь, а меня.
– Это почти то же самое, – усмехнулся Олег. – Но мне все равно, я должен узнать, какая ты, и я это сделаю, даже если головой рискую.
Он многое узнал о ней за эту ночь, и ему понравилось. Она ничего не боялась и не прерывала процесса, даже уже замученная до полубезумного состояния, до дрожи в ногах и во всем теле.
– Я не сделал тебе больно?
– Мне?! – искренне удивилась Коваль. – Ты посмотри внимательно, я не такое еще видела. Боль он мне причинил, а как же!
– Я убью эту сволочь сегодня же, – процедил Череп сквозь зубы.
– Зачем? Пусть живет, мне безразлично уже.
Он закрыл ее рот поцелуем, раздвигая губы языком. Оторвавшись, спросил:
– Ты не сердишься на меня?
– А ты? – улыбнулась она в ответ. – Ведь это я вломилась к тебе! Люблю получать желаемое сразу, не оттягивая.
– Ты не пожалеешь о том, что сделала, – пообещал он, обняв ее.
– Не сомневаюсь.
Утром, куря на кухне, Коваль подумала о том, что судьба пожалела ее, устав издеваться, и послала вместо отобранного Федора преданного, как собака, Олега. Она поняла, что ради нее он готов на все, что, если придется, биться за нее будет до смерти.
– О чем ты задумалась? – спросил Олег, садясь у ее ног и кладя голову ей на колени.
– О тебе. Мне хорошо с тобой, только хочу быть до конца честной – не жди от меня любви, Олег. Я не создана для семейной жизни. Я не жена, не хозяйка очага, не мать.
– Мне ничего не нужно от тебя, я просто хочу быть рядом. Кроме того, никто не позволит мне жениться. Ведь у Мастифа насчет тебя четкий план – ты должна стать его легальной вывеской, главой созданной им империи. Чтобы никто не связывал его имя с бизнесом, ведь он – вор в законе, нельзя ему что-то иметь. А так все красиво: ты на виду, он как бы ни при чем, зато и большая часть доходов пойдет не в общак, а на его счета в Швейцарии.
– Умно придумано. Только меня спросить забыли. А мне это на фиг не нужно! – жестко сказала Коваль, стараясь не подать вида, как неприятно поразили ее слова Олега.
– А твоего согласия не требуется, Маринка, – вздохнул Олег. – У тебя просто нет выбора. И самое грамотное – это кивнуть гривой и постараться извлечь максимум пользы при минимуме потерь.
– Что-то слишком ты умен и осведомлен для телохранителя, – усмехнулась она, шаря рукой по столу в поисках сигарет.
– Я не просто телохранитель. Я доверенный человек. И не всегда, кстати, охранял этого старпера. У меня была большая бригада – крышевали проституток, наперсточников, катал всяких.
– А потом что случилось?
– Длинная история, – уклонился он. – Потом как– нибудь.
– Как знаешь. А сейчас поехали-ка, навестим нашего с тобой хозяина. Ведь, оказывается, у нас он общий, – зло сказала Марина, обнаружив, что сигаретная пачка пуста. – Интересно, он меня сразу в койку потянет или сперва предложением огорошит, чтоб уж точно не отказала?
– Никакой койки не будет. Ты для него – дочь, которую он всегда мечтал иметь.
– Уже поимел, как выяснилось. Было у меня ощущение, что добром это не кончится, да поздно теперь. Собирайся, поехали.
Она надела самую короткую юбку, какую только нашла, облегающий топ с высоким горлом, но без рукавов, ярко-красный, цвета крови, и такие же туфли на шпильке. Увидев это, Череп застонал:
– Зачем ты так оделась? – и опустил глаза на свои джинсы, готовые лопнуть.
Коваль заливисто засмеялась, проведя по ним рукой и облизывая губы:
– Дорога длинная, а лесопосадок на ней… – она снова облизнулась, как кошка, глядя в его вспыхнувшие догадкой глаза. – Понял?
Он задрал и без того короткую юбку и запустил руку в стринги:
– Рядом с тобой мозги находятся не в голове, а где-то в другом месте. Догадайся, в каком!
Ей стало смешно:
– Поехали, еще успеешь поработать этим отлично соображающим местом!
Марина села за руль сама, отобрав ключи от «Рэндж Ровера» у сопротивлявшегося Черепа. Разогнав джип почти до двухсот, неслась по трассе, получая удовольствие от громадины, отлично слушающейся руля. Возле каких-то лесопосадок затормозила так, что машина пошла юзом, едва не перевернувшись, Череп еле успел перехватить руль и выровнять ее.
– Ты что, с ума сошла?! – заорал он. – Мы ж опрокинемся так! Бешеная девка! А ну-ка, слазь с водительского места!
Она вышла. Но вовсе не потому, что испугалась его рева, просто у нее были свои планы относительно этого лесочка. Не дав Черепу опомниться, она расстегнула его джинсы и опустилась на корточки…
Минут через пять, когда бедолага Череп пытался отдышаться, Коваль как ни в чем не бывало встала, погладила его по щеке и невинным голосом спросила:
– Ну, кто поведет – я или ты?
Тот ошарашенно глядел на то, как она невозмутимо красит губы, дрожащей рукой застегивал джинсы, потом выдохнул:
– Стерва… Какая же ты стерва!
– Знаю, Олег, давно знаю. Ты собрался? Тогда поехали.
Мастиф не ждал гостей, но, увидев выбирающуюся из-за руля «Рэндж Ровера» любимицу, обрадовался:
– Честно говоря, хотел послать за тобой завтра, но так даже лучше, что ты сама сегодня приехала. Что-то случилось?
– Да. Я хочу поговорить с вами, Оскар Борисович, – решительно сказала Марина, беря его под руку. – Нужно прояснить один момент с глазу на глаз, можно?
– Конечно, девочка, все, что попросишь. Идем в дом, там прохладнее.
В это время на крыльцо вышел Денис и замер, увидев Коваль под руку с боссом. Она же окинула его равнодушным взглядом и отвернулась, замечая, как напряглось звериное лицо идущего за нею Черепа.
– Держи себя в руках! – велела она негромко. – Ты обещал.
Тот остановился на нижней ступеньке, продолжая сверлить Нисевича недобрым взглядом.
– Денис, иди в дом, свари кофе и Марине сигареты принеси, – распорядился Мастиф. Нисевич попятился. – А ты здесь побудь пока! – это уже относилось к Черепу.
Усадив Марину в кресло в прохладной, затемненной задернутыми портьерами каминной, Мастиф приготовился к разговору.
– Оскар Борисович, – начала она. – Скажите честно, что за планы у вас в отношении меня?
Он рассмеялся, откинув голову:
– Девочка, да ты проницательнее, чем я думал!
– Это здесь ни при чем. Просто я знаю вас не один день – вы не станете возиться с тем, кто вам не нужен. Отсюда вывод.
Вошел Денис с подносом, и Марина замолчала, разглядывая его. С последней их встречи он почти не изменился, только правый глаз все время подергивался в нервном тике. Подавая ей рюмку с коньяком, он задел ее руку своей, и Марина вздрогнула.
– Убери свои лапы, иначе я отрублю их! – заорал Мастиф. – Ты достаточно наследил в ее жизни, тварь!
– Простите, Марина Викторовна, – пятясь, пробормотал Денис.
Вот это дрессура, изумилась Коваль, как он штаны еще не намочил, просто удивительно.
– Пошел отсюда! – велел Мастиф. – Иди Черепу кофейку сваргань, как он любит, покрепче и со специями.
– Так вот, – продолжила Марина, когда дверь за Нисевичем закрылась. – Я должна знать, для чего вам понадобилась. Терпеть не могу, когда меня пытаются использовать втемную. Люблю, знаете ли, быть в курсе того, что происходит вокруг.